Взлетая

Его фантом-металл — кольцо. Нечто связывающее. Накладывающее узы и обязательства. Но кольцо — в виде крыла. Символ независимости и свободы. И он верил, что именно так сможет взлететь. Оторваться от осточертевшей земли и оставить далеко позади всё то, что густой тенью пережитого мрака вставало за спиной, настойчиво цепляясь за плечи. Всё отпустить. Всё забыть. Родиться заново. Вот только… в последнее время слишком уж сильно проклятый металл тянул вниз, наливаясь тяжестью ненавистных кандалов… Он так мечтал как можно плотнее захлопнуть дверь в прошлое, дабы тем самым навсегда отсечь его от себя. Но на деле металл только прочнее связал хозяина с кошмарами… Призраки стали ярче и осязаемее, каждый раз раня как в первый. Слаб. Чертовски слаб. Даже в этом. Даже для этого. Разумеется, устойчивость к металлу у всех разная. Но Хаджун никак не думал, что начнёт сдавать позиции настолько быстро. И настолько сильно. Точёное тело прекрасного принца беспощадно предавало владельца. И впереди не ждало ничего, кроме воистину страшной смерти посредством полного распада личности. Металл равнодушно поглотит целиком того, кто имел наглость возомнить себя его укротителем. Даже на ранних стадиях скрывать вспышки боли было непросто. Но… если ты в принципе отстранённый и цинично-надменный интроверт, спрятать приступы слабости гораздо легче. Потому что никто и не ждёт от тебя ярких эмоций и бурной деятельности. А привычная маска показного равнодушия становится надёжным щитом от чужих настороженных взглядов. Хаджун ненавидел жалость так же люто, как и собственную беспомощность. И был готов молча и тихо умереть в одиночестве, упрямо сцепив зубы и до последнего не выдав глубины своих страданий. Бессмысленная, эгоистичная и глупая гордость? Возможно. Но это последнее, что он ещё мог попытаться сохранить. Ведь тот, кто безупречен, должен быть безупречен во всём. Накрывает всегда внезапно. Резко и неотвратимо. Поначалу оно накладывалось с реакцией, приходя глубокой ночью. Но постепенно приступы обособились и участились. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев и районе груди переросло в рваные толчки и всплески, волнами отдающими в мозг и огнём проходящими по коже. Боль и дурнота неуклонно шли по нарастающей, всё больше размывалось сознание, тяжёлое тело терялось в мути подвешенного пространства, отчаянно ища и не находя опоры-стены. И с каждым разом становилось только хуже. Знакомый до мелочей кошмар разрывается на клочки в момент кульминации. Но возвращение в реальность не приносит облегчения. Глыбы воздуха застревают в задыхающихся лёгких, липкий пот – холодный до дрожи, что-то сжимается резким спазмом в груди, заставляя пальцы судорожно вцепиться в рубашку, тело скрючивает, а всё мужество уходит на то, чтобы задавить хрипоту рвущихся стонов. Только бы никто не зашёл… Только бы не услышал… У Хаджуна сейчас просто не хватит сил на то, чтобы привычно изобразить дежурное “всё в порядке”… Как только появляется возможность дышать, дрожащие пальцы слабо тянутся к изголовью, слепо роняя на пол горку пузырьков и коробок. Из-под безобидных снотворных (кошмары мучили каждого из них, а потому подобное было наименее подозрительно и не вызвало бы лишних вопросов). Вот только там давно лежат совсем не они. Для достижения эффекта, есть таблетки уже приходится горстями. Но скоро даже этого будет недостаточно. Совсем скоро... Собственное тело говорит владельцу гораздо больше, чем хотелось бы знать… Он медленно подносит трясущуюся руку к глазам. И даже сквозь муть и темноту видит то, чего уже очень давно боялся и ждал. Вокруг кольца, по тонким пальцам и кисти крупными пятнами начинает расползаться едкая чернота. Что ж, а вот и оно. Быстро. Слишком быстро. И ужасно невовремя. Такими темпами он даже до финала не сможет дойти… Просто не успеет… …Утром он выходит ко всем как ни в чём не бывало. Закрытая одежда с длинными рукавами – его привычный стиль, а потому закономерно никого не удивляет. Мягкий голос как обычно спокоен, на лице как и всегда обманчиво приветливая улыбка. Ни один мускул, ни одно движение не выдают произошедшего ночью. В искусстве притворства Хаджуну определённо нет равных. И только правая рука, горящая так, будто её макнули в кислоту, старательно прячется в кармане… Он стойко выдерживает целый день и только под вечер позволяет себе ускользнуть от встревоженных взглядов друзей. Да, они что-то заподозрили, но их мысли сейчас текут в совершенно другом ключе, и Хаджун не намерен давать им верное направление. Он прекрасно понимает, что отталкивая и закрываясь, снова ранит тех, кто стали для него так неожиданно близки. Но давний и вязкий страх быть снова отвергнутым как нечто бесполезное намного сильнее. Хаджун ни за что не позволит им узнать. И никогда не даст повода оставить себя позади. Снова подпольная клиника, снова выгоревший до безразличия врач. Жгучая чернота расползается всё больше, поднимаясь дальше по руке, и Хаджун слышит то, что и так знает лучше всех, – он безнадёжен, если продолжит. Внушительная стопка денег, как и всегда, работает безотказно. Свёрток с сильным, но всё равно бесполезным лекарством крепко сжимается в руках. Да, это не поможет и тем более не вылечит. Но даст время. Ещё хотя бы немного… Внутри пусто и чертовски холодно. Но твёрдую уверенность Хаджуна не удаётся пошатнуть даже настырному придурку из команды-соперника, как назло попавшемуся рядом с клиникой. Принятое решение только крепнет. Да, оно безрассудно и предельно эгоистично. Но теперь Хаджун убеждён, что хочет быть рядом с теми, кто ему по-настоящему дороги, несмотря ни на что. До самого конца. Он больше не останется один и не позволит от себя отказаться. Даже если это будет означать верную смерть… Собраться перед выходом на сцену становится чудовищно сложно. Проклятое жжение стремительно расплывается по телу, медленно, но неотвратимо подбираясь к сердцу. Дыхание сбивается, всё внутри леденеет, словно покрываясь иглами изморози, мир вокруг начинает терять чёткость и плавно раскачиваться, голова едет, не в силах удержать обрывки мыслей. Ровно идти и даже просто прямо стоять становится невозможно трудно. Хаджун не сразу слышит, как его зовут. Но спокойный голос не подводит, ясно и твёрдо говоря “всё в порядке”. Как только металл кольца касается губ, Хаджун моментально понимает, что это конец. На этот раз точно. Обычно лёгкое касание превращается в ожог, едким разрядом пробивая сразу всё тело. Но Хаджун не позволяет себе думать об этом, отчаянно пытаясь сконцентрироваться на выступлении. Он очень старается не упустить ни одного движения, но вялое, тяжёлое и совсем чужое тело больше не слушается. Яркие всполохи сценического освещения сливаются в сплошную пелену, окончательно дезориентируя. И даже звуки теряют форму, мешаясь в неразличимую кашу. Хаджун пропускает момент, когда предавшее тело вдруг теряет равновесие и начинает падать. Секунды неимоверно растягиваются, перерождаясь в дикое ощущение полёта. Умереть на сцене… Что ж, это определённо не так уж плохо. Есть в этом что-то особое и возвышающее, делающее твой бесславный конец менее жалким и даже почти достойным. Это во всех отношениях лучше самого тёмного и дальнего угла безнадёжно пустой комнаты… Какая жестокая ирония, что холодный красавчик в итоге сгорает быстрее эмпатичного дурака, на всё реагирующего гораздо острее! И заставившего хотеть большего. Убедившего поверить в полёт, собственные силы и окрыляющие волны музыки, распахивающие двери в крышесносные ощущения и невообразимые горизонты. Хаджун никогда не хотел и не любил жить настолько сильно, как в моменты их совместной феерии выступлений, когда три абсолютно разные вселенные сливались в единое целое, вспыхивая потрясающей красоты огнём, сметающим всех и всё на своём пути, забывая про боль и преграды и сжигая до тла тёмные призраки прошлого, забившиеся в узкие щели. Вот только… Только взлетая умопомрачительно высоко, ты никогда не должен забывать о том, что в любой момент можешь оттуда упасть, почти наверняка разбившись насмерть… …Мир смазывается и затухает, выключаясь жётским ударом об пол. Сознание медленно растекается жидким металлом и перестаёт существовать… …Холодно. Ему всегда было очень холодно. И внутри и снаружи. И сам он тоже был всегда холоден. Как низкое зимнее солнце, очень яркое и светлое, но не способное никого согреть. Может, это потому, что в своей жизни он почти не видел тепла? Ведь его невозможно найти в неприступно высоких и роскошных стенах блестящего мира богатства и власти, где всё решают деньги и безжалостный расчёт. Тепло… Оно лёгким дуновением летнего ветерка мягко касается застывшего лица. И заставляет дрогнуть замершее сердце. Его зовут по имени. Зовут так, как не звал никто и никогда. Зовут голосами, полными тепла и тревоги. И сердце отзывается на это тепло, расталкивая сковывающие льдинки. Его ищут. Его ждут. Его отчаянно хотят вернуть. Он нужен. Нужен. Нужен! Настолько сильно, что они пришли за ним даже сюда. Вечный лёд ладоней доверчиво вкладывается в чужие протянутые навстречу руки. И тает, без следа растворяясь в их согревающем тепле. Чужие объятия окутывают плотным коконом тепла со всех сторон, защищая и навсегда отгараживая от внешней стужи. И Хаджун понимает, что больше его жизнь не будет состоять только из холода. А сильные крылья рядом больше никогда не дадут упасть в одиночку. Становится легко и спокойно как никогда прежде. И приходит уверенность, что именно теперь можно смело и по-настоящему взлететь. Ведь рядом есть те, кто пойдут за тобой куда угодно. И нет сильнее тех, кто доверили друг другу даже жизнь. Теперь, взлетая, Хаджун улыбался. И больше не боялся смотреть назад. Да, от прошлого невозможно избавиться. Но его можно превратить из бремени в груз. И разделить его тяжесть с другими. Всего-то и нужно, что поверить. Поверить в себя и других.