Кино во все времена

Первый прогон оказался сложным. Юлиан никак не мог привыкнуть к шелестению костюма, к тому, как он иногда тянул в боках и резал в подмышках, а шнур из мишуры с кисточками иногда запутывался — то вокруг руки Юлиана, то цепляясь за Иштвана. Маленькие бантики на манжетах порой так и норовили отлететь, и фон Райхен вынужден был замирать, не делая достаточного размаха рукой. В какой-то момент Кресс это заметил. — Нет, ребята, так дело не пойдёт, — сказал он, жестом призывая пианиста остановиться. Пианист оторвал пальцы от клавиш и в комнате повисла тишина, нарушаемая разве что поскрипыванием дешевых тканей и тихим «звяк» со стороны цепочек и бесчисленных лезвий на подоле Иштвана. Юлиан остановился посередине движения – правая рука осталась в воздухе, один из бантиков жалобно висел на двух нитках, а шнур, выражавший всю артистичную мысль Зигги из «Черного Бархата» непритязательно зацепился за один из декоративных элементов костюма Смерти, и теперь тянулся от нее к Рудольфу, впрочем, не столько их связывая метафорически, сколько сковывая физически. Кронпринц и Смерть оказались связанными насмерть – но, кажется, буквальность этого и поблескивание дешевого материала бахромы делали сцену не совсем трагичной, скорее чем-то украденного из юморески. Фон Райхен посмотрел на своего партнера с некоторой неловкостью, после чего попытался высвободить Балога из ловушки хищного шнура. Иштван улыбнулся в ответ, словно обозначая, что ничего плохого не происходило, и попытался выдернуть пару тонких нитей розового «дождика» из своего кружева. — Вместо летящей и струящейся динамической линии получается непойми что, — повысил голос Кресс. — На моих раскадровках четко видно – Рудольф льнет к смерти, шнур проводит в воздухе петлю, которая под действием их динамики выглядит, как лента Мёбиуса, а потом изящно приземляется на плиссе. А что я вижу? Какая-то каша и путаница. Юлиан, ты должен двигаться пластичнее, грациознее, иначе никакого Мёбиуса не выйдет. Ада подошла ближе к ним и пристально посмотрела на несчастный костюм. — Один, без музыки. Юлиан нервно дернул бровями, но послушно провел рукой в сторону, затем вверх и чуть наклонил корпус. Шнур вяло прополз по густому воздуху и шлепнулся на плиссе. — Нет. Нормально, Юлиан, я сказала. У тебя пластики меньше, чем у богомола. Фон Райхен не знал, какая должна быть пластика у богомола, но послушно повторил движение, пытаясь двигать рукой менее дискретно. Шнур ушел куда-то вниз и почти неприлично повис кисточкой в районе пояса. — Если у тебя и твоей династии моральная травма от участия в хиппи-мюзиклах, это не повод добавлять их элементы в абсолютно все постановки, — прорычала Ада, — Быстро убрал. Юлиан неловко дернул шнур, отчего тот грозно крякнул и одна из ниточек жалко хрустнула. Юлиан дернул сильнее – половина шнура поддалась, вторая осталась в непритязательных местах. Щеки мгновенно вспыхнули красным. Заметив его неловкость, Иштван решил вмешаться в ситуацию. Перехватив запястье Юлиана, он посмотрел на напряженное, покрывшееся пятнами лицо юноши. — Эй, ты сейчас порвешь его с концами, — негромко произнес Балог, — Перестань. Юлиан ослабил хватку, позволив Иштвану самому аккуратно потянуть за шнур – тот, кажется, зацепился за некие декоративные крючки пониже пояса и не хотел поддаваться. Иштван, заметив это, увел кисточку чуть вбок, освободив мишуру из ловушки и позволив ей скользнуть вверх. Юлиан встал на метку. Левая стопа чуть впереди, правая отставлена назад, корпус вполоборота, правая рука собрана у груди, левая опущена вниз, пальцы не сжаты, но и не расслаблены полностью. Шнур пока висел в исходной позиции. — Юлиан, — крикнула Ада, — Проведи рукой от плеча, через локоть к кисти. Не наоборот. Давай, поживее. Юлиан попытался провести рукой в воздухе максимально мягко, нейтрально – но на середине локоть снова заклинило и получилось дёргано, а шнур предательски обвис. — Подожди, — Балог подошел ближе и коснулся пальцами запястья Юлиана – снова, аккуратно, взявшись самыми кончиками, — Дай руку. Он чуть потянул кисть Юлиана вперед, затем другой рукой взялся за его плечо. — Движение должно отсюда идти, не ниже. Смотри. Он встал сбоку от Юлиана, почти позади, и взял его руку обеими своими руками: одна ладонь легла чуть выше локтя, другая — на запястье. Затем – чуть повел локоть Юлиана вперед. — Давай, попробуй провести рукой полностью. Юлиан попробовал – в этот раз Балог слегка подтолкнул его локоть в момент, когда обычно фон Райхен застревал, но под конец напряжение в кисти снова нарушило рисунок. Шнур неприятно скользнул по ткани и опустился на мокрое от пота декольте. Ада хотела было что-то сказать, но Иштван опередил ее. — Подожди. Не двигай рукой отдельно от тела. Попробуй вести движение целиком через себя. И не обращай внимания на шнур вообще – даже если попадет не туда. Юлиан кивнул, затем перенёс вес с правой ноги на левую, позволил плечу чуть раскрыться, и рука пошла за плечом — сперва почти незаметно, потом шире, через локоть, через запястье, через линию пальцев. В итоге он, с поддержкой Иштвана у локтя, смог обвести рукой в воздухе полукруг и затем, когда опускал руку, уводя ее чуть в сторону, шнур хоть и не описал требуемой петли, но довольно аккуратно улегся обратно на свое место. Юлиан выдохнул. — Кажется, так лучше. — Отлично, — вставила наконец Ада. — Только Балог не может всю жизнь тебя страховать. Давай, сам три раза. Юлиан попробовал повторить еще трижды — один раз все-таки Иштван вмешался, снова подойдя сбоку и положив руку Юлиану на бедро. — Вот отсюда должна начинаться линия. Чувствуешь? Фон Райхен попытался отвести взгляд. Ему не очень нравилось внимание к бёдрам, пусть и скрытых бантами и нелепыми лампасами. Балог, кажется, заметил это микродвижение. — Тшш, — тихо, одними губами, прошипел он, — Не бойся. Иди от бедра к плечу и дай выход линии. У тебя уже лучше получается. Это обнадеживало — тем не менее, Юлиану пришлось повторить еще не меньше шести раз, чтобы жалкая мишура приучилась падать всегда на одно и то же место, и при этом за ней не уходили другие элементы костюма. Ада выглядела несколько недовольной, что Балог так легко перехватил лидерство на площадке, но Кресс, похоже, оставался довольным. — Теперь с партнёром, — наконец нарушила Ада воцарившееся на несколько минут молчание, в котором звучал шелест лент, особо дешёвых участков ткани и дыхание Юлиана — прерывистое, которое он постоянно вытаскивал в заданный ритм. Иштван подошел к Юлиану сзади и положил кисти рук на плечи, активно задрапированные лентами. — Давай, сделаешь, как уже получалось. И корпус спокойно уводи назад. На последнем развороте не смотри на отметки на полу, следуй за мной, — тихо произнес он одними губами совсем близко к уху Юлиана. Пианино дало первые ноты такта, и Юлиан, подойдя вплотную к Иштвану и, оказавшись, конечно, на полголовы выше, тем не менее смог достаточно удачно провести рукой полукруг, опустив кисть на плечо Смерти. Затем Иштван сделал шаг вперед, перехватив свободную руку Юлиана и потянув его на себя. Здесь, если бы Юлиан был Эмилем, то Смерть бы подхватила Рудольфа за талию и перенесла с отметки двенадцать на тринадцатую, но в силу объективных особенностей артистов, Кресс переделал сцену так, что теперь Юлиан должен был подхватить Иштвана за талию. Руки крепко взялись за плюшевую ткань, и фон Райхен приподнял партнера от пола, но оказался недостаточно уверенным – отчего получилось, что он просто переставляет Смерть с одной точки на другую, не давая партнеру ни раскрыться, ни себе сделать это хоть немного пластично. — Фон Райхен! — окликнул его Кресс, и, кажется, лучше бы это была Ада – по крайней мере, ее слова можно было считать придирками. — Ты что делаешь? Юлиан невольно разжал пальцы, и Иштван опустился на мыски, после чего перенес вес уже на пятки. — Ты хоть раз видел, чтобы партнера переносили так? Мы не в цирке выступаем, хотя, черт, я уже сомневаюсь в этом. Можно хоть немного долбанной жизни? Приобнять, перенести вес вбок, приподняться самому, унося партнера в сторону? Нет, надо тебе, фон Райхен, его как горшок с фикусом переставлять. Представь, не знаю, любимую девушку что ли. Юлиан чуть вздрогнул – это было слишком маловероятное стечение образов для представления. — Я не хрупкий, — тихо произнес Иштван с мягким, приятным акцентом, — Не бойся, что уронишь. Я успею перехватить равновесие. Лучше попробуй сделать чуть более гладко, даже если ошибешься с тем, куда и когда меня приземлять. Фон Райхен быстро закивал, но Балог посильнее сжал его пальцы. — Ты сейчас нервничаешь. Не надо. Хочешь, я поведу в этот раз? — М… Боюсь, Вы меня не поднимете, — мрачно покачал головой Юлиан. — Только импульс, — сказал Иштван. После этого, еще до команды пианисту, в тишине, Иштван перехватил снова руки Юлиана, переместил их чуть ниже – не совсем на талию, а ближе к своему центру тяжести, после чего и сам положил руки на аналогичную точку у Юлиана – почти упираясь пальцами в концы шнуровки. — Смотри, я посылаю тебе импульс, — он чуть надавил на поясницу Юлиану, затем сделал движение, от которого корпус Юлиана действительно приподнялся – но волшебным образом ткань нигде не стянулась и даже брюки не стали натягиваться на бедрах, — Потом я тебя веду… — Иштван наклонился вбок и Юлиан неловко последовал за ним, после чего они буквально проплыли вдвоем несколько сантиметров, — И опускаю, — короткое движение вниз заземлило бедра Юлиана, заставив его буквально врасти в кусочек скотча под ногами. Ада и Кресс переглянулись – и если последний начал ощущать, что его идеи наконец-то воплощаются в жизнь, то фрау Яндт явно была недовольна столь большим количеством свободы действий именитого артиста – но спорить не решалась. Все-таки, Балог согласился участвовать меньше чем за одну пятую от своего обычного гонорара в «Елизавете». Балог отошел от фон Райхена на пару шагов, чтобы Юлиан мог теперь повести сам. Ада хотела было дать отмашку аккомпаниатору, но Иштван остановил ее жестом. — Попробуем три раза без музыки, потом с. Размер четыре четверти, поэтому на раз-два-три-четыре. Давай. Юлиан снова сделал движение рукой, на этот раз почти безошибочно, потом позволил Иштвану взять себя за плечи, скользнуть вниз, развернулся и, несколько задержавшись (примерно на одну восьмую), все-таки взял Иштвана верно и поднял – в этот раз не столько заботясь о его переносе, сколько пытаясь верно отсчитать длину движения. И это даже сработало – Балог успел сделать свои движения, наклониться и к приземлению успеть склониться так, чтобы тут же перехватить Юлиана и потянуть на себя. Еще два раза они повторяли эту связку – каждый раз стараясь все лучше попадать в темп, и на третий раз у Юлиана даже получилось – разве что мимо разметки. Когда воображаемый такт закончился, Иштван остановился. — Вот видишь, у тебя не так плохо получается, когда ты считаешь четверти и движешься целиком, — отметил он, отходя от партнера и забирая назад короткие волосы. — Нормально, — рявкнула Ада, — Разве что, фон Райхен, линзы смени – ты вообще скотча что ли не видишь? Юлиан чуть потупился, но мягкое прикосновение Балога к плечу вернуло его в более стабильное мироощущение. — Не думай о разметке. Не сейчас. Потом, после репетиции, можешь попробовать перемещаться только по ней. Но не во время парных сцен. В этот вечер они так ничего и не отсняли – даже пробные кадры – только тренировали связку за связкой, с пианино и без. Как ни странно, но Юлиану становилось спокойнее от тихих комментариев Балога, которые словно компенсировали резкость Ады и безумные идеи Кресса. Под конец даже бантики на рукавах перестали пытаться улететь подальше от фон Райхена – что уж говорить о ремнях и шнуровке. Окончательно вымотавшись, получив гору злобных комментариев на счет того, что он абсолютно деревянный, ужасно двигается и вообще не умеет танцевать, а пластика у него, как у третьеклассника, Юлиан все равно не был так расстроен, как в прошлые дни репетиций – не то отсутствие смешков Никласа его умиротворяло, не то спокойствие Иштвана. Отойдя к стенке, Юлиан почти сразу осел на пол от усталости – только, чтобы увидеть, что Ада и Кресс не собираются заканчивать рабочий день в одиннадцать вечера, но будут еще гонять дублеров. Впрочем, им с Иштваном было разрешено пойти домой – и уже за это он был благодарен. Балог оказался рядом с ним – аккуратно расстегивающий сво й костюм и по частям его снимающий. Юлиан безуспешно сражался со шнуровкой. После нескольких минут упорной борьбы Юлиан уже готов был сдаться, когда это заметил Иштван. — Помочь? — спросил он, подходя ближе — сам он уже был без костюма, снова водолазке и трико, поверх которых он только что нацепил узкие джинсы. — О, нет, Вы мне, итак, сегодня весь день помогаете, — Юлиан попытался улыбнуться, но получилось так себе. — Это всего лишь шнуровка, — кивнул Балог, — Не страшно. Давай, я быстро. Юлиан, не в силах пререкаться, повернулся спиной к партнёру. Иштван чуть потянул с одной стороны. — Ты перетянул здесь. Кажется, узел совсем крепкий. Подожди. Иштван попытался распутать несколько грубых петель, потом потянул корсетную часть в сторону, и шнурок, наконец, поддался, выскальзывая из петель. Давление стало ослабевать, и Юлиан почувствовал, как уходит напряжение из рёбер. Не успел он скрыть своей реакции, как Иштван заметил его судорожный вдох. — Тебе не стоит так его больше затягивать, — покачал он головой.  — Завтра постарайся так, чтобы ты мог вдохнуть полную диафрагму. — Мне Ротенштайн затягивал, — словно в оправдание бросил Юлиан. — В следующий раз скажешь ему так не делать. Юлиан развернулся к Балогу лицом. Стороны костюма вяло дрогнули и стали сползать с плеч, обнажая их чуть глупым образом. Юлиан поспешил сдернуть с себя остатки костюма Рудольфа, попутно расстегивая множественные ремни. Наконец, он остался почти без всего, и, смутившись, отвернулся к стенке, чтобы надеть рубашку и штаны. Иштван склонился в сторону, чтобы заняться своими вещами. Фон Райхен использовал полученный момент, закончив с одеждой. После — выпрямился, потянулся, суставы болезненно хрумкнули. Болела буквально каждая клеточка тела. Юлиан попытался сбрызнуть себя дезодорантом, но это не смогло исправить ситуации – после множества прогонов он был насквозь мокрым и, надев рубашку, он был мгновенно расстроен тем, что она покрылась пятнами пота. Стоило запросить появление душевой на репетиционной базе, но это было просто невозможно – таких бюджетов в здание никто не закладывал. Даже Балогу предлагалось ездить в отель принимать душ три раза в день вместо возможности по-быстрому освежиться на месте. Юлиан попытался выпрямить ноги как следует, но икры ныли так, что хотелось упасть на пол. Он провел пальцами вдоль всей длины, после чего попытался отвлечься. — Болят? — спросил Иштван, заметив жест фон Райхена. Юлиан обернулся. — А? Нет, то есть, да. На самом деле, все хорошо, немного, но это не критично. Тёплый душ дома и все пройдёт, — пробормотал Юлиан. Балог с некоторым сомнением покосился на него. — На метро сейчас поедешь? — Нет, на велосипеде. Иштван смерил его еще одним крайне подозрительным взглядом. — На велосипеде? В полной темноте, на ночь глядя, в дождь и.… уставшим? Юлиан кивнул, хотя сам чувствовал, что, видно, это не очень убедительно смотрится. — Я не так уж устал, — он оправил воротник рубашки и закинул пустую бутылку из-под воды в рюкзак, откуда напряженно пахло несколькими сменными футболками. — Я же не могу оставить велосипед припаркованным на ночь. — Разве ты не можешь взять его с собой? — уточнил Балог, словно проверяя, не нарушает ли какую местную традицию. Юлиан выглядел пару секунд крайне задумчивым – словно представляя, как берет велосипед, катит по ночной, сырой берлинской улочке, потом заводит в метро и едет домой. — Мне кажется, доехать на велосипеде куда как сподручнее, — пробормотал он себе под нос, разматывая сложенный рулончиком шарф. Иштван, накинувший на себя модную где-то в нулевых удавку, потрогал себя за кончик подбородка, наблюдая за тем, как Юлиан аккуратно, почти хрестоматийно, накидывает на шею шарф и запахивает, стараясь не перепутать стороны. — Тебе еще завтра репетировать, — пожал плечами Балог, — Я бы на твоем месте был поаккуратнее с мышцами. Юлиан хотел сказать – но Вы не на моем месте. Но промолчал. Он посмотрел на партнера, словно собирался что-то добавить, затем снова вернулся к своим вещам и проверять шнурки на ботинках. Иштван уже собирался выходить, разве что еще раз окинул взглядом помещение – другие люди то здесь, то там тоже собирались. Аллен Краузе накинул поверх майки тонкую темно-зеленую рубашку, и теперь поправлял перламутровые пуговицы, параллельно было слышно тихие гудки в его телефоне. После их череды собеседник взял трубку и в комнате раздался хрипловатый голос Аллена, отвечавший кому-то на линии. — Да, задержался на репетиции. Скоро буду. Не обязательно, но можешь, если хочешь. Парковки здесь дорогие ужасно. Я скину геолокацию. Давай. Юлиан осознал, что смотрит на Краузе, на то, как тот убирает телефон, как накидывает гигантский оверсайз-плащ. Тут же фон Райхену пришлось вернуться к своему пальто, дабы не показывать слишком сильный интерес к более успешному, уверенному артисту. Когда Юлиан уже переместился к выходу, с ним вновь поравнялся Балог – сухой, с небольшой, холодной усмешкой. Они молча вышли из комнаты, и Юлиан принялся спускаться по лестнице, но каким-то образом шаг у них оказался почти одинакового темпа – крупные, ленивые шаги Юлиана и быстрые, легкие его партнера. — Это еще ничего, — вдруг произнес Иштван, — В старых венских домах порой до пятого этажа пешком бегать приходится по гигантским лестницам. Я уж молчу про отопление – можно сказать, мнимое. Зато толщина стен – во. Он показал примерно длину своей руки по локоть. Юлиан неуверенно посмотрел на него. — Вы часто выступаете в Вене? — спросил он, и сам подумал, что это слишком бестелесный, глупый вопрос – конечно, он выступает в Вене постоянно, он же официально работает там на музыкальный театр. — Каждый сезон, — ответил Балог, — Довольно стандартная процедура. Но иногда мы ездим в Венгрию, Италию, Францию. В прошлом году мы два месяца выступали в Париже. — Ого, — только и смог придумать в ответ Юлиан. — Я никогда не был за пределами Германии. То есть, конечно же был – на школьных экскурсиях, — тут же поправился он. — Но это же всего пара дней тут, там. Не очень серьезные путешествия. — Да, когда гастролируешь тоже толком ничего не посмотришь. Бегаешь гулять по городу между двенадцатичасовыми репетициями и тренировками, — он развел руками, — Еле успеваешь сделать хоть какие-то фотографии. Они спустились в просторное фойе, и Юлиан на минуту решил застрять у прицепленной к пробковой доске афише, решив, что идти нос к носу с Балогом будет невежливо. Впрочем, у того было как будто свое мнение. Он подошел к Юлиану со спины и постоял там, не то тоже читая афишу, не то делая вид. — Мне, кажется, пора, — сказал Юлиан, — Постараюсь Вас не задерживать, — попытка улыбнуться обернулась провалом – Юлиан лишь потерял в выражении лица ту пару лет, что отделяла его от несколько нелепого выпускника абитуры. — О, я просто хотел удостовериться, что ты действительно не поедешь на велосипеде в такой час и настолько уставшим. Сказать по правде – динамика у твоего дублера так себе. Не хотелось бы замены. На этот раз улыбка получилась лучше – почти настоящей, а кончики ушей привычно потеплели. — Ну… Эмиль очень хороший танцор, — Юлиан чуть закусил губу, — Думаю, лучше, чем я. — Скромничаешь, — отмахнулся Иштван. — По-моему, ты был очень неплох в «Волосах». Жаль, тебя не взяли в «Весеннее пробуждение» в том году, но, уверен, у тебя еще все впереди. Юлиан застыл. — Вы видели «Волосы» со мной? — В плохенькой записи, но да. Вальтер дал мне записи всех артистов, которым предстоит со мной играть – тебя, Краузе… — А, да… У Вас же тоже будет вдвоем «Тени становятся длиннее», — вдруг, сам того от себя не ожидав, перебил его Юлиан. Иштван приподнял густые брови в недоумении. — Ну да. Мюзикл же «Елизавета», а не «Рудольф». Хотя, конечно, ты мог бы попытать счастья и там, но… Мне кажется, это лет через десять, м? — А? Я не думал об этом, — честно признался Юлиан, — Вообще-то я пока думал о более… Молодежных ролях? — в его голосе явно читался вопрос, которого там быть не должно. — Похвально. Тогда, удачи тебе с этим, — ответил Иштван, и, стоило Юлиану отойти от доски, как тоже проследовал за ним. — И как Вам мое… Моя игра в ансамбле? — Это было мило. Ты выделяешься – и я не только про рост. У тебя хорошая пластика, когда тебя не критикуют, и сильный вокал. Но для Рудольфа этого мало. Тебе нужно много работать – но, думаю, все получится. Юлиан попытался кивнуть, но вышло так себе – скорее как невротичное дерганье подбородком. — Зайдем куда-нибудь перекусить? — спросил Балог, когда они вышли из здания и оказались на небольшом участке тротуара, на котором едва умещалась вело парковка, стоянка для инвалидов и детских колясок, закрытый киоск, где года три назад торговали мороженым, и крошечное пространство перед светофором. Фон Райхен неловко дернулся, после чего подошел к своему велосипеду – аккуратному, черному, с дюжиной передач и аккуратным звоночком, на который чья-то заботливая рука наклеила светоотражающие полосы. Он отцепил замок и выкатил свой основной транспорт перед собой. — И куда же Вы предлагаете? — Это ты мне скажи, ты же местный. Только, умоляю, без венских кофеен на ночь – я все еще пытаюсь пережить «Бисмарка». Юлиан посмотрел по сторонам, прикидывая, куда бы он больше хотел сейчас – и куда не стыдно было бы привести звезду венского музыкального театра. — М… Я знаю одно местечко, но оно чуть поближе к центру. Если Вы не против, конечно. — О, я только за. Говорил же – я толком ничего не успеваю обычно посмотреть. Покажешь мне ночной Берлин заодно. Или ночное берлинское метро? Юлиан пожал плечами. — Тут не очень далеко пешком. Впрочем, Вы, наверное, устали… — Нет-нет. Хорошая прогулка полезна для здоровья и настраивает на полноценный сон. Они некоторое время шли молча, под стрекотание осей велосипеда Юлиана и редкое позвякивание при закатывании его на тротуар и, соответственно, скатывании с оного. — А в каком мюзикле ты бы хотел сыграть после «Елизаветы»? — нарушил ночную тишину Иштван. — М-м. «Шоу Ужасов Рокки Хоррора»? Или, наверное, «Суини Тодд»? Может, еще, конечно, «Кабаре» … — Разумеется, в роли ЭмСи? — тут же уточнил Балог. Юлиан густо покраснел. — Боюсь, это немного выходит за рамки… Моих навыков, — он отвел глаза, делая вид, что проверяет, не цепляется ли колесо за бордюры. — Звучит не очень-то уверенно. К тому же, роль интересная, не обязательно быть прям взрослым или опытным. — Я достаточно взрослый, — тут же вставил Юлиан. — Да. Я заметил, — произнес Иштван так, что было трудно понять – он так шутит или же совершенно серьезен. Между ними снова назрело густое облако неловкости. Юлиан не был уверен, хочет ли он что-то ответить на такое заявление – и велосипед не спешил помочь ему с разрешением ситуации – он не спотыкался, не падал и даже не попадал на гвозди колесами, напротив, спокойно поддавался легкому толканию. Фон Райхен долго думал, что ответить – не то, что он действительно взрослый молодой мужчина, что сомневаться в этом попросту некрасиво, что у него уже есть сценический опыт или что он долго занимался во всевозможных высококлассных студиях, но любой аргумент мерк рядом с Иштваном – который, в свою очередь, не скрывая любопытство вертел головой по сторонам, словно бы изучая берлинские ночные улицы. Из одного из подвальных баров раздавалась гулкая музыка. У другой вывески собиралась молодежь. От третьей приятно пахло донером. В одной из витрин, заполненной старым фарфором и парой печатных машинок середины прошлого века, фон Райхен заметил и их с Балогом отражение – высокий, несколько ссутуленный, со своим велосипедом, жалобно волочимым за руль, Юлиан шел чуть впереди, пока они приближались к набережной. Рядом – сухая, вертящаяся по сторонам фигура с танцевальной пластикой и легкой небритостью, накопившейся к вечеру. Мелкий, накрапывающий дождик постепенно подходил к концу. Юлиан шмыгнул носом – он терпеть не мог сырость, но в Берлине другого выбора не представлялось. Он тоскливо подумал о городе N, где провел две трети жизни до перевода отца в бундестаг – но тут же отмел эти мысли. Вряд ли в провинциальном городишке он смог бы вообще реализоваться, как артист мюзикла. — Не верю, что ты не прошел в «Весеннее Пробуждение», — наконец снова вернулся к разговору Иштван, попутно закуривая тонкую, серо-голубую сигарету. — Мне кажется, ты бы туда отлично вписался. Юлиан чуть поморщился. Ему не слишком нравилось вспоминать те пробы – он много старался, готовился, но в итоге прошел только два тура кастинга. Разумеется, он пробовался на Мельхиора, но согласился бы на что угодно – впрочем, ему это не помогло. — Я просто не тот типаж, — отмахнулся Юлиан, попутно перекатывая велосипед через лужицу, в которой тщательно отражалась аптечная анимированная вывеска, — Ни для ЭмСи, ни для Мельхиора. — А какой ты типаж? Типаж Рудольфа в запасном костюме? Юлиан подумал, что, кажется, в Австрии стандарты юмора и общения сильно далеки от немецких. Он попытался скрыть неловкость и нарисовавшееся в его руках напряжение, когда они как раз оказались на одной из крупных набережных – они как раз вышли с Ратхаусштрассе к Шпрее и, при должном рвении, можно было разглядеть Берлинский Кафедральный собор. — Примерно, — бросил Юлиан, подталкивая велосипед на брусчатку, отчего тот недовольно защелкал цепью. Вода в реке ночью больше напоминала масло или даже разлившуюся нефть – черную, с бликами и отражениями каждого здания по обе стороны. Юлиан притормозил. — Нет, наверное, нам лучше не через мост Либкнехта. Лучше через Молендамм, — Юлиан развернулся, и они стали удаляться от собора – который Балог чуть опечаленно проводил взглядом. Там и тут незадачливые туристы мелькали с бутылочками шампанского из вечерних супермаркетов, часть смеялись, часть фотографировали центр города, кто-то явно намеревался изучить лучшие клубы города. Юлиан свернул с набережной на одну из улочек поменьше после того, как они перешли через мост – правда, Иштван на пару минут задержался на самой высокой точке моста, с толикой интереса посмотрев в сторону центра. Фон Райхен не придумал оригинального комментария, поэтому просто постоял рядом, делая вид, что проверяет работоспособность всех фар на своем транспортном средстве. Когда они оказались в проулке, то велосипед Юлиана мало того, что ринулся подпрыгивать на каждой пивной крышечке, брошенной одиноко лежать на тротуаре, но еще и активно отражал любую ночную иллюминацию. В какой-то момент он с громким шлепком въехал в узкую, но очень глубокую лужицу, бросив на тренировочные штаны Юлиана не одну каплю грязноватой воды. — Черт. Конечно, — довольно громко выругался Юлиан, приостанавливаясь и осматривая штанину. Балог мягко рассмеялся. Юлиан резко обернулся, словно бы тот сказал что-то обидное. — Все в порядке? — спросил Иштван, видно, думая, что вежливостью вернет расположение партнера по сценам. — Да. В полном, — голос, впрочем, выдавал обратное. — Это же просто штаны, еще и тренировочные. У тебя других нет? — Есть, но… Но мне в этих еще ужинать с Вами и домой идти. — О, этикет переживет пару пятнышек, — уверил его Балог. Вскоре они оказались около небольшой вывески на первом этаже некоего индустриального здания, и Юлиан остановился у пары скоб, которые олицетворяли собой место для парковки велосипедов. С замком он возился утомительно долго, проверив его не меньше, чем четыре раза. Иштван выглядел впечатленным данным действием. — Выглядит надежно. — А? — Замок. Ты его прям основательно проверил. — Ну, знаете, у нас иногда воруют плохо припаркованные велики. Не то, чтобы я этого сильно боялся… Но было бы неприятно. Иштван, затянувшись, выпустил дым куда-то в сторону стены, чтобы тот не летел Юлиану в лицо, и посмотрел на него с тем выражением терпеливого, немного насмешливого участия, которое у него, как начинал подозревать фон Райхен, постоянно возникало на лице Иштвана, периодически занимая его настолько, что было трудно понять, бывает ли он хоть иногда серьезным. — Знаешь, для человека, который сегодня пытался не врезать мне по лице шнурком от костюма, ты как-то сильно расстроился от одной лужи. Юлиан резко отвернулся, сделав вид, что продолжает проверять замок. — Твои родители не волнуются, что ты так поздно приходишь? — спросил Иштван неожиданно. Юлиан выглядел не просто задетым, но до глубины души оскорбленным. — Нет, — сказал Юлиан после короткой паузы. — Я живу один. — В Берлине? — Да. — В твоем возрасте? Юлиан резко повернулся в сторону крошечной забегаловки, словно бы его не зацепили слова Балога, а он попросту убеждается, что не ошибся адресом. — Мне двадцать один. — Да, конечно, извини. Надеюсь, тебе недалеко ехать. Говорят, цены в Берлине не отстают от венских, а местами и перегоняют. — Вообще-то, я живу совсем близко отсюда. — Ого. Хотя… Фон Райхен. Очень соответствует. Юлиан резко смолк, как будто выдал слишком много и слишком быстро – впрочем, ему ничего другого и не оставалось. Он наконец оторвался от несчастного велосипеда, выпрямился и сдвинулся поближе ко входу, горя желанием сменить тему. — В общем-то мы на месте. Они оказались у некой помеси кафе, бургерной и бара, которая в это время суток слабо светила фиолетовым свечением от террариумов с плохо состарившимися цветами. То здесь, то там из-под толстых листьев хосты выглядывали разбросанные карточки с меню, а за барной стойкой у самого входа сидело несколько разномастных молодых людей, шумно что-то обсуждавших. Не долго раздумывая, Юлиан толкнул дверь. — Вот здесь. Только это не… немного не самое представительное место. — Все нормально, Юлиан, — проговорил Иштван так, что фон Райхену стало даже чуть неловко – пока новый напарник редко называл его по имени и это прозвучало как-то недостаточно по-немецки, слишком глубоким тоном. Внутри было тесно, тепло и пахло пивом, сливочным пирогом, стоявшим под стеклянным колпаком, кофе с молоком и чем-то терпким, что на поверку оказывалось травкой. У окна, за низким круглым столиком, пожилой мужчина пил красное вино и читал газету, а в глубине, под полкой с бутылками и мешочками с кофейными зернами, бутафорскими или нет, оставался свободный маленький столик на двоих с аляповатыми желтыми креслами. Юлиан было подумал, что, наверное, стоило переключиться на барную стойку, но то, как он дернулся к креслам, привело его именно к тому, чего он, может, уже не хотел – им пришлось сесть именно в кресла, и Балог, стянув куртку, закинул ее на маленький крючок в углу под полкой. Юлиан, словно отследив его жест, снял с себя пальто и перекинул через необычайно высокую спинку своего кресла. Карточки меню, разбросанные повсюду, начинались с любопытной формулировки «Поздний завтрак. До 02.00». — Что посоветуешь из немецких поздних завтраков? — спросил он. Как оказалось, под этой загадочной формулировкой скрывалось все, что обычно стыдно подать гостям под видом основного блюда, а именно: картофельные оладьи с яблочным муссом, сырный тост с обилием рапсового масла, несколько видов яичницы, включая загадочный «омлет пашот», булочка с чем-то растительным и острым, что меню осторожно называло «домашней намазкой», картофель «по-домашнему» со все тем же рапсовым маслом, жареные помидоры с куриными крылышками «лучше, чем в KFC», а также «пышные блинчики» с ягодами. — Вам как обычно? — спросила девушка в коротком топе и длинными светлыми волосами, поравнявшись со столиком. Юлиан чуть вздрогнул. — Часто сюда заходишь? — полюбопытствовал Иштван. Юлиан, засыпанный вопросами выше крыши, помотал головой, пытаясь решить, кому отвечать первым. — Не очень часто, — наконец выдал он, — Просто время от времени. Девушка чуть слышно кашлянула. — Да, простите. Конечно, как обычно, только вместо кофе… наверное, «Штернбург», — Юлиан отложил карточку, по которой месяца два назад расползлось небольшое пятно и теперь чуть искажало шрифты секции с десертами. — То есть, сырный тост с дополнительным шпинатом и блинчики, но без малины и клубники? — уточнила девушка, и Юлиан почувствовал, как румянец сползает с ушей куда-то в сторону шеи. — Да-да, — он явно хотел, чтобы блинчики больше не всплывали в разговоре. — А Вам? —  Мне, если можно, бокал шипучки и оладьи с яблочным муссом, — мягко шепнул Иштван, так, что девушка улыбнулась в ответ, сделав несколько кликов на своем смартфоне. — Одну минуту. — Не боитесь немецких шипучек? — спросил Юлиан. — Тогда уж и апероль могли бы взять. — О, нет. Еще не настолько поздний вечер. Юлиан попытался улыбнуться в ответ. Взгляд задержался на аккуратной линии подбородка Иштвана, на все более заметно проступающей с каждым часом синеве на щеках, на теплом оттенке карих глаз. В нем сочеталась почти комфортная температура, с этим мягким взглядом, с приятным бархатистым тембром и при этом некая, почти вампирическая сила – в острых скулах, в тенях под глазами, в том, как он мог вести в репетиционном зале. Юлиан чуть прищурился, вспоминая голос Балога на записях – сильный, громкий, отлично исполняющий как партии Смерти в «Елизавете», так и почти все соло из «Призрака Оперы». Уголки губ Юлиана дрогнули. — О чем думаешь? — Да так… Вы ведь будете записывать и вокал со мной, да? — Ну, можно и так сказать. Вообще, все вокальные партии мы запишем отдельно, а потом наложим на исполнение, так что под запись можно петь и не очень хорошо – главное рот вовремя открывать. Юлиан чуть не подавился недавно материализовавшимся пивом. — Но, я так понимаю, для тебя это не проблема. Слышал, ты – один из лучших молодых голосов берлинского музыкального театра. Юлиан подавился пивом еще раз. — Это… Кто так сказал? — Кресс. Да и не только. Кстати, уже разучил «Если бы я был твоим отражением» или так, в процессе? От резкой смены темы стало еще сложнее. — Да. То есть, нет. Конечно, да. Я разучил все партии Рудольфа еще две недели назад. — И как часто распеваешься? — Стараюсь каждый день, но… Иногда репетиции весь день занимают. Тогда чуточку халтурю. — Кстати, Юлиан. Может не… Не обращаться ко мне на «Вы»? Я не настолько старый. Или это немецкая фишка, ко всем так обращаться? В эту секунду к ним вернулась девушка с тарелками, поставила перед Юлианом сырный тост, действительно щедро утопленный в шпинате, темно-зеленом и совершенно однородном, и отдельную тарелку с пышными блинчиками, на которых отсутствовали все ягоды, кроме нескольких одиноких черничин, видимо, не попавших под запрет. Перед Иштваном оказались картофельные оладьи и яблочный мусс в маленькой мисочке. Балог поблагодарил своим плавным, австрийским «спасибо», столь разительно отличавшимся от восточно-немецкого выговора Юлиана. — О, эм. Нет, конечно, — Юлиан опустил глаза к тарелке с толстенькими блинчиками, мягкими и со значительного размера дырочками от дрожжей. — Простите. Прости, да. Просто – ты же своего рода легенда, разве нет? Иштван снова засмеялся – на этот раз его смех притянул к себе внимание половины посетителей ресторанчика. — Я? Легенда? Только если легенда третьих ролей и дублер Зайберта. — Это не правда. Вы… Ты играл самостоятельно в двух сезонах в «Елизавете» и три раза в «Призраке Оперы». И, кажется, один – в «Бале Вампиров». — Только потому, что Зайберт тогда лежал с воспалением легких, отдыхал на Ривьере или что-нибудь еще, — возразил Иштван. — Первым я был только в Бухаресте. — Я думал, ты венгр, — выпалил Юлиан и тут же слегка покраснел, поняв, что вообще-то происхождение людей обычно не обсуждают вот так, между шпинатом и блинчиками без ничего. Повисла небольшая пауза – кто же и за что подвесил ее в этом маленьком ресторанчике, оставалось не ясным. Иштван посмотрел на него поверх мисочки с яблочным муссом — не обиженно, скорее с некоторым интересом, впрочем, явно уже привыкший к этому вопросу в двух сотнях разных вариантов. — Я венгр, — сказал он. — Но разве все венгры рождаются и растут исключительно в Венгрии? — Нет, я не это имел в виду, — поспешно сказал Юлиан, чувствуя, как предательская краснота опять поднимается к ушам. — Я просто… Бухарест. Конечно. Я не имел в виду ничего такого… Юлиан закрыл лицо ладонью, но между пальцами всё равно была видна улыбка. — Мой отец из Мишкольца, мать из Братиславы, где еще, как ни в Бухаресте мне предстояло закончить высшую школу и играть первым составом сезонов этак семь, пока меня не позвали в Вену. Он подмигнул Юлиану, словно бы говоря – вот, смотри, сколько я работал, чтобы стать тем, кто сейчас сидит с тобой и ест оладьи с яблочным муссом. От этой мысли фон Райхену стало чуть неудобно – по сути, все, чем он занимался после получения роли Рудольфа, это в той или иной степени размышлял о том, что он или не подходит или мало старается. Но при этом не то, чтобы много делал, чтобы это изменить. В столь мрачных размышлениях его улыбка быстро утонула, и он поковырял тост еще немного, попутно переключаясь на блинчики. — Довольно траурный набор ягод, — заметил Иштван на несчастные четыре темные ягодки, видно, чтобы разрядить потяжелевшую атмосферу. — Мне… Мне не очень нравятся… Косточки, — на ходу придумал Юлиан. — Косточки. — Да. — В клубнике тоже? — Они… Немножко ощущаются. — А в ежевике – нет? — Нет. Иштван посмотрел на Юлиана так, словно тот как-то уж слишком подозрительно уходил от вопроса. — Ну, если не нравятся, значит, не нравятся. Фон Райхен почувствовал, как дурацкая клубника с малиной вот-вот нарисуются прямо посреди стола, лишь бы подтвердить тот факт, что он использовал надуманный аргумент против них. Он кашлянул и выдал особенно сильно провинциальным акцентом, который обычно душил на корню: — Значит, вы играли до Вены в Бухаресте. Я не знал об этом. — Да… Это часто опускают в преамбулах к афишам, — усмехнулся Иштван, добивая свои оладьи, от которых остались только разводы мусса и рапсового масла на тарелке. — А ты здешний? — Н-не совсем, — Юлиан попытался спрятать нос в кружке с пивом, но пена почти вся улетучилась, да и напиток в него затекал как-то слишком быстро. Он хотел добавить что-то еще, но между объяснениями о том, что, дескать, вот есть одна маленькая земля на востоке Германии, о которой многие забывают, и что там есть вот такие-то и такие-то, а потом он переехал, а потом еще вон то, его мысли окончательно запутались и не захотели выдавать красивый ответ. Пауза вернулась в помещение, как полноценный участник разговора. — Не совсем? Не помню такого города на карте Германии. — Эм. Ну. Это не совсем город. — Город «Не совсем». — Не совсем так! — Значит, «Не совсем так»? Я запомню. Юлиан было уже приблизился по оттенку к маринованной свекле, стоявшей в одном из террариумов в стеклянной банке, хотя какой смысл помещать стеклянную банку в банку побольше, оставалось вопросом со звездочкой, когда все-таки не выдержал и поддался соблазну рассмеяться – особенно от того, что Иштван явно уже хихикал одной стороной лица. Юлиан попытался прикрыть лицо, но смех все равно был заметен. — Тебе не обязательно прятаться. Смеяться не так уж и неприлично в наши дни. Юлиан попытался вернуться к кружке с пивом, уже изрядно потеплевшим, но улыбка теперь не хотела слезать с его лица, а глаза довольно положительно блестели. — И не переусердствуй. Алкоголь плохо влияет на вокальные данные, — заметил Балог. — Но мы же не будем писать вокальные партии раньше следующей недели? — А ты уже перестанешь репетировать их? Быстро ты. Я передам Крессу, что мы зря делаем столько акцента на хореографию, пока наши артисты решают перестать петь. Еще несколько минут они пытались перекидываться какими-то фразами, но шипучка и пиво делали свои коварные дела, превращая беседу во все более мягкую, раскрепощенную, до тех пор пока обе тарелки не опустели, Юлиан не заказал второе пиво, не выпил его под критику Балога и напоминание, что ему необходимо петь свои партии каждый день, на что фон Райхен заявил, что итак не пропускает ни дня – как бы не создавалось обратное впечатление, а под «отлыниванием» он имел в виду не совсем отсутствие репетиций, а, скорее, пропуск пары тактов в конце. Наконец девушка принесла счёт на маленькой металлической тарелочке, и Юлиан, уже заранее приготовленный к нормальному, стабильному действию, чуть не пропустил момент, когда Иштван положил карту быстрее него. Движение было лёгким, почти незаметным, но, по мнению Юлиана, совершенно недопустимым. — Нет, — сказал он. — Да, — сказал Иштван. — Зачем? — Потому что я потащил тебя ужинать после полуночи в твое любимое место в центре Берлина, а тебе еще тащить велосипед до дома. — Мне кажется, это неуместно. — Это уместно. — Может, кто-то из Вас уже заплатит? Оба ответили одновременно – Иштван сказал «да», Юлиан – «нет», на чем и проиграл – ему пришлось сдаться и позволить Балогу заплатить. На улице шумели ночные автомобили, то здесь, то там шли туристы, беспечная молодежь и ночные сотрудники кинотеатров, кафе и баров. Юлиан снова принялся ковыряться с замком велосипеда. Иштван вытащил сигарету только чтобы не смотреть на это недоразумение. Его взгляд прошелся по вывескам соседних заведений, по редким огням в окнах. Шелест улиц дополнялся гудением лоу-фая откуда-то со сторону одного из ночных баров, а заодно редким лаем собаки на чьем-то балконе. Наконец, фон Райхен отцепил свой транспорт от металлического штыря и подтолкнул его вперед. — Ты далеко отсюда живешь? — М-м. Вообще-то очень близко. — Это как? Так же, как город «Не совсем»? — Н-нет. Минут семь пешком. — Пешком? — Да, именно пешком. — Тогда это вполне реалистично, — сказал Иштван, делая пару шагов в сторону поворота обратно к центру. — Нам туда, — сказал Юлиан, указывая направо. — «Нам»? Он хотел сказать, что оговорился, но оговорка была такой очевидной, что отрицать её значило бы сделать хуже. — Ну… если ты внезапно захочешь проводить меня до дома. — Хочу. Юлиан на мгновение застыл – и если бы не ужасное освещение, не полная темнота вокруг и не дождевые лужи, возможно, его можно было бы сравнить уже не только со свеклой, но и с чем-то еще побагровее. Он отвернулся было снова к своему велосипеду, словно проверяя, что самоклеящиеся светоотражающие ленты все на своих местах. Затем отлип от них и попытался выпрямиться. Пара холодных капель попадали с близстоящего дерева от подувшего ночного ветра. Запахло сыростью, но при этом – чем-то свежим и почти приятным. — Тебе не обязательно, если… Если твой отель далеко и… Юлиан попытался выпрямиться, в который раз пожалев о том, что он – такой высокий, крепкий – абсолютно не умеет вести разговор нормально. Иштван посмотрел на него прямо, без усмешки, слишком серьезно – и от этого стало еще более неловко. Фон Райхен опустил взгляд обратно на велосипед, который теперь неловко торчал между ними. Его губы чуть дрогнули, но он не мог ничего договорить – и так и стоял, бессмысленно смотря на Иштвана, как если бы тот знал правильно следующую реплику в их разговоре. — Ты должен сказать: «Да, проводи меня, пожалуйста». Тогда я скажу: «С удовольствием». Юлиан открыл рот, закрыл его, потом посмотрел куда-то мимо Иштвана — кажется, обратно на ресторанчик, как если бы вдруг решил попросить моральной компенсации за количество черники на блинчиках. — Да, — сказал он, наконец собравшись с силами. — Проводи меня, пожалуйста. — С удовольствием. В голосе Балога не было ни шутки, ни издевки – только ровное спокойствие, как будто он боялся спугнуть некое нелепое животное, на вроде маленькой зеленой собачки на картине классика или некоего аляпистого мотыля, усевшегося прямо на оконную раму. Юлиан потянул велосипед за руль, как будто бы тот лучше него знал дорогу домой. Пока они шли, Иштван еще некоторое время придумывал какие-то истории – про Вену, про Будапешт, про гастроли в Братиславе и Праге, про то, что он толком не был в Берлине и про репетиции на выходных. Юлиан, чуть смазанный двумя дозами пива, в основном кивал, иногда отводил взгляд или особенно тщательно переводил свой велосипед через дорогу. Впрочем, уже не замечая, как обшлага его штанов покрываются мутноватыми пятнами от каждого прыжка колес по лужам. Наконец они оказались, не вполне понятно как, в узком дворе-колодце, окруженном строго вида домом с множеством французских и обычных балконов, толстыми, но не такими, как в Вене, стенами, с узкими, но очень высокими окнами и резными узорами над подъездными дверьми. Юлиан подтащил велосипед к стоянке, после чего пристегнул его – но уже без прежних мучений, а попросту защелкнув замок. Затем он поправил лямку рюкзака на плече и посмотрел на Иштвана – чуть сверху за счет роста, но по факту как-то совершенно незначительно. — Выглядит как очень солидный дом, — заметил Балог, когда почувствовал, что от него чего-то ждут. — Да. Он… Тут все дома такие. Между ними воздух показался снова слишком тяжелым, влажным, наполненным чем-то недосказанным. Юлиан опустил руки в карманы пальто и чуть покачался на пятках, не зная, что сказать. — Ну… Тогда я, наверное, пойду? — спросил он, посматривая на Иштвана с каким-то совершенно ни туда и ни сюда видом. — До завтра в таком случае, — сказал Балог. — Надеюсь, ты не будешь ночью бегать и проверять замок на велосипеде? — Пфф. Не так и часто я его дергаю. Он чуть сильнее вцепился в подкладочную ткань внутри одного кармана и в какой-то старый чек в другой. — И… Спасибо, что проводил. И за ужин. — Да не за что. Постарайся все-таки иногда распеваться, — Иштван посмотрел на Юлиана в ответ – размеренно, чуть сощурив глаза так, что в уголках появились какие-то особо привлекательные складки. Недолго думая, Юлиан все-таки решил рискнуть. Он чуть наклонился, положил руки на плечи Иштвану – куда увереннее, чем клал во время репетиции – и мягко коснулся его губ своими – едва-едва, неловко, как делал еще в школьные годы. Показалось, что весь шум ночного Берлина решил несколько притихнуть, словно бы остались только они двое и тусклый свет фонаря у подъезда. Дверь с потертой латунной ручкой и кольцом под ней, стройными рядами кнопок домофона, на одной из которых было аккуратно напечатано «фон Райхен», сухенькие кусты еще не расцветшей сирени слева и справа от подъезда – все замерло на несколько тяжелых, мерных секунд, что Юлиан оставался, несколько неловко прижимаясь губами к Иштвану. Тот сначала никак не отвечал, но и не отрывался от Юлиана. Куртка Балога чуть скользнула под пальцами. Он дышал ровно, спокойно – и смотрел прямо на Юлиана. Разве что чуть наклонил свою голову в ответ, чтобы не врезаться носами друг в друга. Тишина все еще окружала их, когда Иштван наконец в ответ положил пальцы на талию Юлиану – точнее, чуть ниже, почти профессиональным жестом, как показывал пару часов назад. Даже под пальто Юлиан оказался довольно мягким, руки легли легко и без напряжения, словно там им и было самое место. Фон Райхен все никак не решался углубить поцелуй, и в итоге Иштван сделал это первым. На вкус он был немного горьким, с явным табачным привкусом, но Юлиан не мог бы сказать, что ему это не нравилось – тем более сам он наверняка слегка отдавал пивом и черникой. В какой-то момент Юлиан невольно начал отвечать, углубляя и несколько повышая влажность поцелуя. Глаза сами собой прикрылись, дыхание стало тяжелее, а щеки и шея наполнились жаром – но при тусклом свете подъездного фонаря вряд ли это было так заметно. Спустя пару мгновений ему пришлось перехватить дыхание – шумно втягивая носом воздух, и Иштван как будто бы чуть улыбнулся, не разрывая поцелуя. Юлиан не был уверен, стоит ли ему улыбаться в ответ или нет – но, чтобы смикшировать его замешательство, Балог чуть притянул Юлиана, заодно сместив пальцы в район поясницы. Наконец, когда прошло еще некоторое время и свет в паре окон дома напротив погас, а в одном, напротив, загорелся, Юлиан вдруг отпрянул от Иштвана, как если бы решил вынырнуть из-под воды и подышать ртом. Иштван убрал руки с поясницы Юлиана, и тому понадобилось несколько секунд, чтобы аналогично убрать свои пальцы с плеч Балога. — Эм. Прости, — сказал он как-то коротко, прерывисто, словно торопился. — За что? — Ну. Вот. Я. Я не спросил. — Спросил чего? — Ну, может ты был против. — Думаю, ты бы это уже заметил. — Да… Эм… Это было ужасно. Обычно я лучше. — Лучше целуешься? — Да. Правда. — Докажешь? Юлиан внезапно перестал дышать и посмотрел на Иштвана, неловко заморгав. В этот раз получилось чуть лучше. Юлиан почти сразу приоткрыл рот, накрыл нижнюю губу Иштвана своими, после чего они довольно быстро перешли к дальнейшим действиям. Руки Иштвана снова оказались где-то в районе пояса пальто фон Райхена, а сам он поместил пальцы на шею Балога. И, конечно, закрыл глаза — ему было слишком тяжело смотреть на мягкое, чуть улыбающееся выражение партнёра. Щелчок где-то на несколько лестничных пролётов выше — и Юлиан вынужден был разорвать тёплый, мягкий поцелуй на самом интересном месте. — А так? — Так уже лучше, — тихо произнёс Иштван. Наверху, к счастью, шаги удалились. Никто не вышел. Никто не спустился. — Я, наверное, должен идти. Уже слишком поздно, завтра репетиция с утра, а мне еще распеться надо будет. — Да. Распеться обязательно. Хотя бы по одной партии в день старайся. Юлиан кивнул — словно разговор о работе делал произошедшее между ними спокойнее, менее срочным к обсуждению, менее давящим.  — Мне завтра опять в запасном костюме играть, да? — спросил он, попытавшись изобразить беспечность на лице. — Ну, я не думаю, что в ателье успеют быстро переделать основной. Надо снимать с тем, что есть. Юлиан кивнул — мысленно уже снова погружаясь в грязно-кремовый костюм с ремнями. Если бы не два пива, его бы наверняка передернуло, но так ощущения остались смазанными. — Завтра у меня сначала репетиция с Краузе, потом с тобой, после одиннадцати. Юлиан ощутил странный укол где-то пониже рёбер. Краузе... ну конечно.  Как он мог забыть, что первые сцены у Смерти — с Елизаветой. Но разве Аллен уже забирал свои костюмы? И.… у Иштвана же были уже пробы в костюмах. До того, как их с Никласом послали за остальными. Значит... — Ты с Алленом в другом костюме будешь? — неожиданно голос Юлиана дрогнул и неловко скаканул в самые тенорные свои ноты. — А? Да. Без лезвий. Кое-что более традиционное. Лицо Юлиана изобразило такое нечто, что можно было подумать, что его только что обидели не только оскорблением исторических личностей, но лично пройдясь по его семье. — То есть... у тебя и Краузе сцены в нормальных костюмах, а у нас с тобой... это? — Юлиан. — Нет, я серьезно. Почему ты не сказал, что есть в принципе другие костюмы? — Юлиан, — голос Иштвана стал несколько тверже. — Получается, что Елизавета и Смерть — это красиво, чинно, традиционно, а Рудольф и смерть это… Это… Бантики на грязного цвета сюртуке с плиссе и вырезом на груди? — В этом и смысл. — Нет, в этом ровным счетом никакого смысла! — Юлиан почувствовал, что повышает голос и сам себя осадил, решив не мешать мирной ночной жизни соседей. — То есть… Разве это справедливо по отношению к персонажам? Делать одних нормально, а других… Вот так? — Ты сейчас не за Рудольфа переживаешь, — тихо возразил Балог. — Ты переживаешь, что будешь смотреться глупо. Но, знаешь, Юлиан – две вещи. Во-первых, в роли ЭмСи тоже иногда выглядят глупо и костюмы там бывают и похлеще. Ты бы отказался от роли из-за костюма? Юлиан не был уверен, что может ответить. Он приоткрыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, подбирая слова. — Как можно сравнивать ЭмСи и Рудольфа? — все-таки смог выговорить он. — Я не прошу тебя их сравнивать. Я пытаюсь понять – тебя смущает костюм, то, что у Смерти есть партии с Елизаветой, причем самой разной или ты пытаешься что-то еще сказать. Фон Райхен не ответил. Он снова убрал руки в карманы пальто и попытался отвернуться – но взгляд снова вернулся к Иштвану. Заканчивать вечер на столь глупой, неоформленной сценке, идущей исключительно от горячего ощущения где-то внизу живота, которое не давало так просто смириться с тем, что завтра утром Иштван будет репетировать с Алленом – красивым, худым, идеально танцующим – еще и в нормальной одежде. — Юлиан. Перестань. Я буду танцевать со всеми, с кем у меня общие номера. И ты тоже. Но это не значит, что я буду каждого провожать до дома и, тем более, целовать у подъезда. Фон Райхен снова не мог найти, что ответить. Он опустил глаза и, вытащив из одного из карманов связку ключей, стал машинально дергать маленький брелок, рисунок на котором в такой темноте разглядеть было попросту невозможно. — Ты удивительно быстро перешел от первого поцелуя к первой ревности, — уже чуть более веселым тоном заметил Балог, хлопнув Юлиана по плечу – мягко, наверное, слишком по-дружески. — Это не ревность. — А что тогда? — М… — Юлиан попытался придумать нормальное описание. — Я не ревную. Это… Мне просто неприятно, что два персонажа получают совершенно разное отношение – Елизавета имеет нормальные партии, двух актеров и полноценные костюмы, а над Рудольфом попросту издеваются. К тому же, в итоге со мной снимут сцены в дублерском костюме – с бантиками и плиссе, пока Елизавета будет нормальной. А дублер Смерти будет вообще в мусорном мешке. Представляю, какие у меня с Ротенштайном будут кадры. — Послушай, Юлиан. Иштван коснулся плеча Юлиана. Теперь уже не так, как до этого – гораздо мягче, спокойнее и задержав пальцы. — Послушай. Ты сейчас устал и немного выпил. Думаю, ты слишком близко к сердцу принимаешь всю линию Рудольфа. Это не издевательство. Правда. Это мюзикл. — Да, конечно, ты прав, — голос Юлиана как-то неприятно треснул, стал даже несколько выше, чем был до того. — Это не издевательство, это просто режиссерское видение. Елизавета – красивый агендерный образ в хорошем костюме, а Рудольфа взяли на сдачу. Я понимаю. Он закивал, но было видно, что он не совсем согласен с такой расстановкой сил. Иштван вздохнул — не раздражённо даже, а, скорее, понимая, что разговор снова затягивается, завтра они оба будут невыспавшиеся, им весь день работать, а сейчас он рискует разбить некий хрупкий, несколько агрессивно раскачивающийся предмет. И как они дошли до этого от пары поцелуев? Кажется, упоминать о репетициях было в принципе ошибкой. — Ты понимаешь, что в этой версии Рудольф – это не совсем благородный юноша и даже не страдающий из-за непонимания родителей молодой мужчина. Это… Это нечто несостоявшееся, застрявшее между ребенком и взрослым. И костюмы призваны показать, что отношения Смерти и Рудольфа не полноценны, Смерть в принципе интересуется Рудольфом только как сыном Елизаветы и все их влечение оно… Скажем так, вторично. — М. Да. Вторично. — Юлиан. — Я понимаю, что все, что связано с Рудольфом – вторично. Костюм, отношения со Смертью, важность для сюжета, даже актер, который его играет. — Ты не вторичен, — возразил Иштван. — Но все, что мне нужно играть – вторично. — И это тоже не так. Просто ты не играешь романтического героя. Ты играешь неудачника на грани распада. Человека, замкнутого на своих личных травмах. Ты играешь не себя, а режиссерскую версию Рудольфа. И… Если ты справишься, то это откроет для тебя множество дверей. Но ты должен понимать, что делаешь. И не бояться выглядеть смешно или нелепо на сцене. А там… Может, и ЭмСи сыграешь. После Мельхиора, разумеется. И завтра, после одиннадцати, мы будем репетировать вдвоем. Не Смерть и Рудольф, не два глупых костюма, а ты и я. И ты должен будешь работать, качественно и профессионально. Юлиан закусил губу. Он чувствовал себя действительно уставшим и сонным – но не очень хотел это признавать, как и то, что прицепился на пустом, по сути, месте. — Давай, иди спать. Не хочется, чтобы завтра у тебя болела голова при каждом наклоне корпуса, — сказал Иштван, наконец отпуская плечо Юлиана. — Да. Я немного переборщил. Извини, я… Думаю, я действительно просто устал. — Постарайся больше так не выматываться, — мягко промурчал Иштван, после чего сделал полшага вперед и коротко, сухо поцеловал Юлиана в щеку. — Чтобы твой вечер не закончился на очередной защите чести исторических личностей. Фон Райхен сначала кивнул, затем, отвернувшись к двери, где тускло мигала кнопка с его фамилией, постоял так полминуты. Затем заговорил снова. — Я правда обычно лучше целуюсь. Иштван смотрел на него секунду, потом тихо рассмеялся. — Завтра проверим? Юлиан перестал поворачивать ключ. — Что? — Ну не в одиннадцать на репетиции, конечно. Но, может, в обед. Или после репетиции. Юлиан ощутил, как уши снова потихоньку багровеют. — Д-да. Я надеюсь, что завтра ты не будешь жалеть об этом. — Юлиан, я никогда не буду жалеть об этом. Будь уверен.