Кино во все времена

Музыка, точнее, ее часть, старательно играемая пианистом, заполняла небольшое помещение, больше подходившее для балетных уроков, чем для репетиций. Клавиши поддавались, играя нужную мелодию. По краям комнаты сидели по-всякому самые разномастные люди. Молодые, яркие танцовщики сидели, кто, сложив ноги, кто вытянув, а пара человек разогревала себе мышцы. Ближе к большому зеркалу на деревянных стульях сидели люди постарше — серьёзные исполнители, пара людей в районе пятидесяти, одна дама в районе тридцати пяти. Некоторые другие "взрослые" стояли у станка, собравшись там небольшой кучкой. В середине зала стояла крепкая женщина с длинными, рельефными ногами, едва скрытыми за струящейся тканью. Её светло-соломенные волосы были уложены в некое подобие птичьего гнезда, а сама она, чуть нахмурившись, следила за парой молодых людей, мучительно старавшихся впечатлить ее. Никлас Роттенштайн, высокий, тонкий мужчина двадцати шести лет, в чёрных шортах и футболке, которые были мягким намёком на его роль, как раз держал за плечи Юлиана Армана фон Райхена. Юлиан... был одним из самых молодых в составе, не считая нескольких участников кордебалета и хора. Ему едва исполнился двадцать один год, и он успел отыграть в основном составе на значимых ролях только в одном мюзикле, да и то — исключительно на сцене. Юлиан был выше своего партнёра, но в остальном казался мягче, каштановые волосы слегка завивались и в целом он получался достаточно забавным кандидатом на роль... Рудольфа. «Елизавету» ставили в Берлине далеко не первый раз, но идея телепостановки пришла Вальтеру Крессу и Аде Яндт только в этом году. В результате состав, который играл почти два года этот мюзикл на большой сцене, пришлось срочно менять, были объявлены новые прослушивания и тут появился шанс у довольно разномастной команды. Здесь были и почти вышедшие в тираж киноактрисы, которые пробовались на роль матери Франца-Иосифа, и совсем молодые студенты, желающие занять роль Рудольфа. По задумке режиссерского дуэта для повышения градуса происходящего и накала страстей, все сцены переносились на взрослого героя, выкидывая детство кронпринца полностью. Было это обусловлено влиянием цензуры или же экономией на детских выплатах (с учетом, что трудовой день ребенка будет строго ограничен, а в киносъемках репетиции гораздо строже отслеживаются, чем в музыкальном театре), осталось неясным, но таким образом одна из основных мужских ролей внезапно расширялась аж на целую песню и несколько сцен. В целом, по авторскому взгляду, фокус был несколько смещен с главной виновницы торжества на ее сына, и к этому факту можно было отнестись по-разному. Ходили слухи, что это было сделано не столько ради открытия новых талантов в лице исполнителей роли кронпринца, сколько на милость исполняющему роль Смерти. Ах да. Формально – вот он, в черной футболке, Никлас, худой, всегда с идеальным движением стоп, всегда руки в балетных алёнже или аронди. И все же, он не был той Смертью, который потом появится на дисках, по телевизору и на стриминговых сервисах. Эта участь была уготована совсем другому человеку. Юлиан фон Райхен отклонился назад, позволив Никласу подхватить себя. Тот крепко сжал пальцы на плечах партнера, после чего наклонился вперед, перемещая пальцы на грудь Юлиану – отчего тот на мгновение сжался, лицо вместо томной надломленности героя выдало собственную неловкость. — Стоп! — Ада сделала два шага вперед и жестом приказала им остановиться. Где-то у окна кто-то пролистнул очередную страницу электронной книги. — Оба очень слабо. Никлас, ты хорошо танцуешь, но у тебя совершенно никакого контроля партнера. Ощущение, что ты пытаешься удержать мешок с картошкой. Юлиан почти тут же отпрянул от Никласа и даже обернулся на него – но лицо мужчины ничего не выражало. — А ты, Юлиан, почему такое желе? Ощущение что Рудольфа три года мариновали, а потом распаковали и забыли употребить. Ты вообще не двигаешься. Тебя на прослушивании взяли за типаж, голос и новый взгляд. Но если ты не будешь стараться в хореографии, у нас есть еще два запасных состава. Юлиан ощутил, как не может вдохнуть воздух в лёгкие — и это продолжалось еще несколько секунд, пока Ада не заговорила снова. — Мне что вас, весь день ждать? Заново! Голос был громкий, раздавался по всей комнате так, что даже те из подтанцовки, кто сегодня присутствовал, подняли головы. Юлиан коротко кивнул. — Да, сейчас. — Не сейчас, а чтобы нормально станцевал, — прорычала Ада, показывая отмашку пианисту. Юлиан коротко выдохнул, надеясь, что Ада через треть помещения не заметит его выражения лица. Впрочем, заметил Никлас — он слегка нахмурился, явно не слишком желая вступать в полемику. Пианист заиграл несколько нот — не из самого начала сцены, но с момента, где по задумке хореографа Смерть хватается за плечи Рудольфа, притягивает его к себе. Рудольф в ответ должен вцепиться в руки Смерти, потом вместе они должны были опуститься на колени и изобразить некий сложный конфликт — Смерть пытается забрать Рудольфа, обнимая, прижимая к себе, тяжело дыша, встряхивая от сомнений и убеждая, что именно кронпринц должен помочь империи. Рудольф должен был изображать не предателя своих родителей, нет, но связанного с заговорщиками симпатизатора венграм, впрочем, не коварно-жестокого, сколько искренне верхнего в свои мечты, искренне желающего лучшего будущего — но на самом деле соглашающегося исполнять лишь планы Смерти. Таким образом основные сцены Юлиана были "Ребенок или нет" (особенно гротескная в силу того, что теперь исполнялась взрослым артистом), "Тени становятся длиннее", "Заговор", "Если бы я был твоим зеркалом", "Майерлинг-Вальс" и еще аж две новые, которые новый хореографическо-музыкальный состав придумал специально для этой постановки. По сути, роль Рудольфа расширилась до половины мюзикла, делая его второй по значимости мужской ролью после Смерти. С одной стороны, это был отличный шанс для Юлиана, который до этого успел отыграть только в "Волосах". С другой... Иногда казалось, что давления слишком много.  Особенно с учетом одной детали. — Юлиан, больше пластики, не стой, как вкопанный, — покачала головой Ада, подходя ближе и сама беря Юлиана за руку. — Иштван приезжает сегодня. У него не будет времени на сотни прогонов. У тебя уже от зубов все должно было отлетать еще вчера! Ада оттянула Юлиана от Никласа, и тот не стал спорить. Она развернула Юлиана спиной к себе и провела руками от его плеч к рёбрам, при этом пытаясь прогнуть на себя. — Если ты так и останешься в состоянии доски, придётся заменять тебя Эмилем для съёмок. Мы не можем потерять те две недели, что Иштван будет здесь, на попытки научить тебя танцевать. Юлиан приоткрыл рот. Он хотел было возразить, что умеет двигаться, что его в свое хвалили именно за то, что в двадцать один он отлично играл на грани подростка и взрослого, что не смотря на неидеальное телосложение, он работал без остановки целый день, что он мог выбросить руку, затем другую, тут же подняться, повернуться, упасть на колени или прильнуть к партнерше и все это — на одном дыхании. Но он вовремя закрыл рот обратно — кажется, Аду вовсе не интересовал его послушной список. Сейчас её волновало только то, что скоро приедет основной артист на роль Смерти, а Юлиан распадается на десятки маленьких, неловких движений вместо того, чтобы поймать правильное настроение и выдать уже полноценный "продукт". Не перед камерой, не на сцене, не с сопровождением оркестра, но здесь, в репетиционной комнате на чердаке маленького театра, где лучи солнца с самого утра били через высокое окно из толстого, почти непрозрачного стекла, с мягким звуком фортепиано в роли единственного аккомпанемента. Ада попросила пианиста исполнить несколько тактов снова и снова. — В "Тени становятся длиннее" между Смертью и Рудольфом должна быть искра, страсть, почти экранная близость.  А что даёшь ты? Ты хочешь, чтобы партнёр тебя вел. Иштван не будет тебя вести, он просто выберет Эмиля. В этот момент Ада попыталась повторить с Юлианом несколько мгновений из сцены, и он очень старался сыграть, как надо — но в конце Ада оттолкнула его несколько сильнее, чем полагалось по задумке хореографа. — Я серьёзно говорю тебе, фон Райхен. Если бы ты так же играл на прослушивании, ты бы оказался в самом конце списка. Давай, докажи, что мы не ошибались в тебе. Юлиан отошёл к Никласу. Ада снова махнула рукой пианисту. — Семь тактов назад, — скомандовала она. Юлиан набрал немного воздуха в лёгкие. Затем он встал на исходную позицию, чуть повернув корпус к Никласу. В этот раз все должно было получиться. Он попытался сам контролировать свой вес, не давая Никласу полного контроля, при этом перехватил его руки на мгновение раньше, чем того требовалось, но вцепился в них сильнее, словно передавая свою динамику. Никлас, кажется, уловил посыл и, когда они опустились на колени, сделал это легко, без прошлого ощущения надрубленности. Юлиан подался назад, позволил корпусу уйти, поймал руками предплечья партнёра, музыка наконец продвинулась вперед — впервые за последние полтора часа — и Юлиан ощутил, что теперь сцена даётся ему чуточку легче, движения становятся более открытыми, а поворот головы даётся естественно, словно он и вправду хочет смотреть на Никласа. Впрочем, Аде и этого прогресса оказалось мало. Она просто неподвижно смотрела на них, не хваля, не комментируя, словно ожидая, где они ошибутся на этот раз. На этот раз они зашли гораздо дальше. Сначала на коленях, потом оба поднялись и Никлас взял Юлиана за талию, словно планирую раскрутить. Затем — шаг назад, отстраняясь, давая Юлиану возможность провернуться самостоятельно. И здесь, конечно, Юлиан начал разворот не с той ноги, по пути сам же это заметил, попытался исправить, но вышло неуклюже, он опустил взгляд вниз — и Ада тут же хлопнула ладонями. — Стоп! Юлиан, ты всегда, когда ходишь, смотришь под ноги вот так? Юлиан на мгновение замер, ощущая, как с каждой минутой кончики его ушей становятся только краснее. — Женский театр, и в том больше силы, чем в вашем взаимодействии, — фыркнула она, впрочем, то, что они продвинулись, было уже достижением. Никлас протянул руки к Юлиану, предполагая, что им снова предстоит начать с момента, где Смерть держит Рудольфа за плечи. Впрочем, у руководительницы уже были другие планы. — Нет, вы мне надоели.  Не хочу видеть эти жалкие попытки разыграться. Уверена, Иштван посчитает наш состав последними идиотами и тотчас же уедет. Следующие пусть будут Елизавета и Франц-Иосиф. Перерыв пять минут. Юлиан и Никлас послушно отошли из середины комнаты. У обоих футболки были насквозь мокрые от пота, а у Юлиана еще и волосы на висках. Они разошлись в разные стороны – у Никласа были знакомые в танцевальной труппе, и он к ним присоединился, тихо ругаясь на хореографов, на обилие сцен, но никак не упоминая, что ему довольно обидно быть дублером настоящей звезды. Тем временем к Аде подошёл главный режиссёр — сам Вальтер Кресс, с толстой тетрадью, заполненной всевозможными набросками и раскадровками. Юлиан иногда думал, что лучше бы он этим занимался, а не попытками изобразить из себя Рудольфа. Небольшие наброски давались ему хорошо, да и по его представлениям, концепты и раскадровки не были совсем уж сложной задачей. — Да, отель уже оплачен на две недели, все включено, сверху гонорар... — его голос тихо отражался от каменных стен и части разговора долетали до стоящих у стены артистов. Юлиан попытался вытереть шею бумажным полотенцем, но, видимо, лучшим планом было бы все-таки умыться. Он ощутил себя несколько запутанно из-за произошедшего. К тому же Юлиан не мог понять, будут ли у них с Никласом сегодня еще репетиции или он уже может переодеться в рубашку. Пару минут он просто стоял, разглядывая небольшую трещину в побелке, пока до него доносились обрывки фраз: "...прямиком из Вены... ...три разных костюма... ...подчеркнуть юность..." Юлиан невольно вспоминал, насколько проще было в "Волосах" — там многое выходило с первых же репетиций. Небольшие промахи даже на сцене сходили на нет за счёт общей ломкости и хаоса происходящего. Юлиан тогда играл в двух составах — сначала один из голосов в общем хоре, потом более значительная роль, где у него были свои хореографические партии, но тогда они давались легко, естественно. Прыжки могли быть тяжелее, чем требовалось в “Елизавете”, и никто этому не возмущался. Здесь же постановка была совершенно другая по стилю — с почти балетной хореографией, чистым вокалом, минималистичными декорациями и авангардными костюмами. Порой Юлиану и вправду казалось, что он не подходит на роль Рудольфа, что его выбрали из-за какой-то ошибки. Он подошел к стенному зеркалу и окинул взглядом отражение. Волосы окончательно спутались, глаза смотрели не прямо, а будто чуть в сторону, смущаясь собственного образа. Он отошел подальше и, повернувшись к стене, стянул мокрую футболку. Во время следующего большого перерыва Юлиан быстрыми шагами принялся спускаться по большой, старинной лестнице, идущей осью через все здание театра. Он думал успеть заскочить в ближайшее кафе, однако… Однако на первом этаже его успели перехватить. Кресс, в своем потертом пиджачке, стоял у скульптурной композиции и разговаривал по телефону. Увидев Юлиана, он повесил трубку и жестом подозвал молодого артиста к себе. — Фон Райхен, иди сюда, — Кресс выглядел необычайно собой довольным. — На обед собирался? Юлиан коротко кивнул. — Да, господин Кресс, как раз думал выйти, — Юлиан показал куда-то в сторону входной двери. — Не составишь мне компанию? — Да, к-конечно, — Юлиан смутился. — Какой-то повод? — О, нет, ничего серьезного. Просто подумал, что ни разу не общался с тобой лично после прослушивания. Они вместе вышли на узкую берлинскую улицу, где тротуар, замызганный прошедшими дождями и множеством ног, едва вмещал их рядом с велопарковкой. Юлиан невольно обернулся – его верный спутник стоял на своем месте, аккуратно прицепленный на замок. Они перешли тройной светофор и оказались на другой стороне улицы – здесь были вплотную понаставлены бизнес-центры, небольшие магазины, офисные пространства и коворкинги. Первые этажи сплошь и рядом занимали всевозможные кофейни, бургерные, донер-кебабы и сосисочные. Юлиан обычно заныривал в маленькое окошко «с собой» на углу одного из особо выдающихся домов, но в этот раз место выбирал Кресс – и он уж наверняка предпочитал что-то посолиднее. Пройдя пару блоков, они оказались перед привлекательного вида венской кофейней. — Ого. В таком месте? — спросил он немного тише, чем собирался. — А что такое? — Кресс обернулся к нему с лёгким удивлением. — Я думал, все студенты обожают кофе. — Кофе – это, конечно, хорошо, — быстро сказал Юлиан. — Просто я думал… что-то попроще. — Я все-таки главный режиссер, — сказал Кресс и открыл перед ним дверь. Кофейня внутри оказалась на удивление маленькой, узкой, с вторым этажом за металлической оградкой, с коваными менорами, кружевными салфетками и резными фальшивыми окнами. Посадка в зале была плотной, один столик начинался прямо за другим, длинные диванчики, обтянутые гобеленовой тканью, тянулись вдоль стен. Юлиан и Кресс сели за предложенный им столик – маленький, с мелкой мозаикой, крупные салфетки закрывали часть рисунка. Юлиан предпочел стул, хотя Кресс и кивнул ему сначала на диванчик, но… Что-то прошуршало в голове Фон Райхена, что лучше соблюдать субординацию. Кресс уселся, заняв спокойно нужное ему место и даже чуть больше – полы пиджака распахнулись, и он скинул рядом с собой свою тетрадь с раскадровками, с которой нигде не разлучался. Юлиан же опустил руки на колени и неловко уставился на них. В тренировочных штанах, в тонкой хлопковой рубашке под шерстяным пальто, Юлиан выглядел несколько оторванным от основной публики кафе – офисных служащих и красиво одетых сценаристов, издателей, художников. Вальтер Кресс вписывался гораздо лучше – больше того, завидев его, официантка мигом кивнула, подошла и аккуратно спросила про напитки. — Эспрессо, — произнес Кресс, поправляя очки, начавшие сползать к кончику длинного носа, — И бранч с лососем. Девушка быстро записала в фирменном блокноте пару закорючек. — А-а-м-м, — протянул Юлиан, который еще не успел изучить всю карту меню. — Мне… Латте с двумя ложками сахара… И, наверное, круассан? — Какой круассан? — Ну… Сладкий. Вот, с печеньем, — Юлиан ткнул в пункт меню. — Довольно скромный завтрак, — откомментировал Кресс. Юлиан моргнул и, не слишком задумываясь, заказал в довесок еще и солянку с сосисками. Официантка снова сделала пометки, после чего предупредила, что сейчас принесет напитки и хотела было удалиться, но Юлиан остановил ее и попросил заодно Фриц-колу. — Надо же, ты прямо кофеиновый маньяк, — усмехнулся Кресс. — Погода сегодня… Дождливая, — Юлиан чуть вцепился пальцами одной руки в другую, чтобы не наговорить лишнего. В кофейне было тепло, почти душно; пальто хотелось снять, но для этого пришлось бы встать, задеть спинкой стула соседний столик, возможно, извиниться перед незнакомой женщиной в сером жакете, а затем ещё и куда-то деть это несчастное пальто. Поэтому Юлиан остался сидеть так. — Ты выглядишь чем-то озабоченным, — сказал Кресс. — А? — Пальто. Ты можешь снять его. — Нет, всё нормально. — Фон Райхен. Юлиан поднял на него глаза. — Ты выглядишь распаренным, напряженным и слегка отсыревшим. Лучше снять пальто. Юлиан ощутил неловкость от того, что ему довольно прямо указали на то, что делать, но всё-таки встал, неловко выскользнул из пальто, попутно чуть не врезавшись в небольшой стеклянный торшер, перед которым моментально извинился, и положил пальто на диван. Конечно, оно легло воротником на тетрадь, и Юлиан тут же отодвинул его в сторону. Кресс сухо переложил тетрадь поближе к окошку. — Ада сегодня жестко прошлась по тебе, — заметил Кресс. В этот момент официантка принесла напитки – почти идеально лаконичную чашку эспрессо, большой рифленый стакан с латте и холодную, с капельками конденсата бутылку колы. Юлиан посмотрел на напитки, словно пытаясь определиться, с какого начать. — Она хочет, чтобы ты был достоин Иштвана в ваших общих сценах. Знаешь, мы долго думали, брать на роль Рудольфа двух артистов или одного, а еще – брать уже состоявшегося или кого-то посвежее. — И в итоге у нас взрослый парень будет петь «Ребенок или нет» и «Мама, где ты». Очень… Воодушевляюще, — выдохнул Юлиан, проводя пальцами по бутылке с колой. — Разве тебе не нравится такая интерпретация? На секунду Юлиан замолк. Его уши стали принимать темно-бордовый оттенок. — Я не хотел критиковать, извините, — пробормотал он, утыкаясь носом в пенку латте. — Юлиан. Скажи, что ты имел в виду. Не пытайся быть вежливым. — Ну… Мне кажется немного нелепым исполнять такие песни. Это неловко. Я не видел, какая хореография, но разучивал текст и мне просто как-то некомфортно что ли. Ведь если Рудольф сразу взрослый, то это получается несколько инфантильно или как будто он застрял в своих детских воспоминаниях и травмах. Разве такой персонаж не выглядит жалко на экране? Кресс вернулся к своей тетради и несколько минут молчал. В какой-то момент Юлиан даже подумал снова извиниться, но сдержался, закусив губу. Он вернулся к коле, сделал пару глотков – убедившись, что напиток совсем ледяной. Вскоре он раскрыл свои записи на одной из страниц. Юлиан попытался незаметно подглядеть, что там, но с его места было видно только несколько ярких стикеров с дополнительными набросками и лист крафтовой бумаги, вложенный посередине. — Разве это так плохо? Почему тебе кажется, что Рудольф не должен быть жалким? Юлиан хотел было ответить, что он не стал бы пробоваться на роль жаркого героя, но тут же подавил эту мысль. — Рудольф — кронпринц, участник заговора, фигура романтическая, в конфликте с отцом и матерью. А эти две сцены... спускают его на уровень детской травмы. Это звучит не как вторая по значимости мужская роль. И еще... это немного попахивает эдиповым комплексом, — пробурчал себе под нос Юлиан, впрочем, уже пожалев об этом. — М. А это как-то портит мюзикл? Юлиан заморгал. В этот момент подошла официантка — с красивым, изящным лососевым бранчем для Кресса, усеянным фруктами и кислыми ягодами, а также толстой чашкой с жирной, наваристой солянкой, в которой плавали кружочки сосисок. — Но разве, кхм, кронпринцу не был тридцать один год, когда он покончил с собой? У него была жена, любовница, товарищи среди заговорщиков... — Юлиан слегка нахмурился. — Разве не будет оскорблением исторических лиц изображение его, как не выросшего из детской травмы невротика, которому важно мнение матери? Кресс усмехнулся и вытащил из тетради сложенный лист. На нем красовались наброски – Рудольф и смерть, Рудольф и Елизавета, Рудольф и Франц-Иосиф, Рудольф и заговорщики. На всех рисунках Рудольф выглядел скорее хрупко-потерянным, а вместо стандартного голубого кителя на нем были совершенно невообразимые костюмы – струящиеся белые ткани, иногда обнажающие грудную клетку, тонкие украшения, свисающие с эполет, слишком аккуратная укладка, почти балетные трико. Юлиан чуть нахмурился. Им ни разу не показывали итоговые костюмы, но то, что он увидел разительно отличалось от его собственного представления о мюзикле. — Это… Не очень похоже на кронпринца, — признался он, рассматривая каждый штрих на тонком крафте. — И не должно. Исторические личности – это здорово, но мы ставим фильм для зрителей и про них. А им куда ближе будет задавленный отцом и непонятый матерью молодой герой, чем то, что они обычно видят на сценах в Вене и Токио. Про Елизавету и Рудольфа достаточно фильмов и без нас. А что входит в историю? Экспериментальные постановки с новым взглядом. Кресс приступил к своему обеду. Юлиан смущенно потыкал ложкой жирную пленку на поверхности солянки, после чего попытался перемешать ее. Впрочем, на то явно не было нужды – месиво, итак, было крайне однородным, если не считать всплывающих из него сосисочных дисков. Кресс сложил лист обратно и убрал в тетрадь. — Поэтому мы и выбрали тебя. Эмиль замечательный танцор и у него голос не сильно хуже твоего, но сможет ли он сыграть действительно героя, которому сможет сочувствовать зритель? Не получится ли, что у него обращение к матери будет выглядеть слишком сухо, а танец со смертью слишком профессионально отточенным? Нам был нужен сложный Рудольф. И мы его нашли. Впрочем… — режиссер провел ножом по ломтику рыбы, — Теперь мы вынуждены разгребать последствия. Надеюсь, теперь тебе лучше понятна наша идея. — Да, господин Кресс, — произнес Юлиан, обращаясь скорее к лицам на этикетке колы, чем к режиссеру. — О, а вот и наш гость, — вдруг оживился Кресс, когда тонкий звук входного колокольчика прервал их. Дверь открылась и в кафе вошел мужчина, которого Юлиан тотчас же узнал — хотя и видел до этого разве что на афишах и в буклетах. В жизни Иштван Балог оказался несколько ниже, чем того ожидал Юлиан (оказывается, он и впрямь по комплекции походил на Никласа – видно, в том и была идея использовать Никласа, как его дублера), но все еще оставлял неизгладимое впечатление. Сухое лицо, умный, острый взгляд, короткие волосы, жестко зачесанные назад и резкие скулы выделяли его на фоне остальных посетителей кафе. Он был в плотном демисезонном плаще и узких черных джинсах, что показалось Юлиану простовато – но он тут же припомнил, что сам выглядел, как сбежавший с физкультуры школьник. Кресс махнул рукой, и Иштван почти сразу заметил этот жест, после чего, протискиваясь между столиками, направился прямо к ним. Когда артист оказался у их с Крессом столика, режиссер поднялся с места и они коротко обнялись. — Сто лет не виделись, — отметил Иштван. — Да уж, сколько лет, сколько зим! — Кресс чуть крепче сжал плечи явно не случайно знакомого ему артиста. — Две недели, куча сцен, а потом я уезжаю, а вы домучиваетесь уже без меня? — усмехнулся Балог. — Именно. Две недели безудержных съемок ждут нас. Не пропусти прогоны сегодня. Будем репетировать до полуночи, а то и дольше. — А потом шестичасовой сон и маска от синяков, — промурлыкал Иштван. — Именно. Кстати, вот это, — Кресс повернулся наконец к Юлиану, — наш Рудольф. Юлиан Арман фон Райхен. Иштван чуть прищурился, словно оценивая Юлиана по каким-то своим, неведомым критериям – после чего довольно усмехнулся. — Ты выше, чем на фотографии, — заметил он. Юлиан моргнул. — Простите? — На фотографии ты выглядел ниже. Юлиан не сразу нашелся, что ответить – и тем более неловко оказалось, что за него ответил Кресс. — Да, мне бы тоже хотелось, чтобы Рудольф был ниже смерти и своего отца. А потом… Потом я подумал – это же чертовски интересно. Почти антипод Рудольфа, которого ждет публика. Именно это нам и надо. Юлиан почувствовал, как снова краснеет. Он не был уверен, что это был комплимент – ведь, получалось, его взяли не за таланты, а за нелепость, возможность показать убедительно эдипов комплекс и за нервозность. Получалась довольно грустная картина. Они коротко пожали руки, и Юлиан заметил, что рука Иштвана была чуть прохладной – впрочем, не удивительно, если он был после дороги. Зато приятно сухой и совсем не жесткой. Столик был опасно заполнен тарелкой с лососем, двумя чашками кофе, мокрой бутылкой колы, тарелкой с круассаном, материализовавшейся за последние десять минут. И, конечно, официантка сразу скользнула к Иштвану, который как раз расположился рядом с Крессом, спокойно откинувшись назад и стянув с себя плащ. Он чуть подтолкнул несчастное пальто Юлиана, которое тщательно притворялось мертвым пушным зверьком. — Черный кофе и бутерброд с… Селедкой? — покосился Иштван на меню с некоторым подозрением. Официантка подтвердила заказ росчерком в блокноте. Иштван пожал плечами. — С каких пор багет «Бисмарк» считается венским блюдом? Кресс отмахнулся. — Все, что не в фольге и без трех соусов можно считать венским в Берлине. — Мы говорили о роли, — сказал Кресс. — Юлиан считает, что мы лишаем достоинства императорскую семью. — Я не совсем так сказал, — быстро вмешался Юлиан. — Да-да. Ты защищал честь и достоинство своего персонажа, — кивнул Кресс. Юлиан опустил глаза на плавающие в солянке сосиски и попытался поймать одну из них в ложку. Но все, что попало туда было лишь какой-то непритязательной гущей. Юлиан отправил ложку в рот и слегка поморщил кончик носа. — А как проходят репетиции? Уже разучил все свои номера? — Я… Мы… — фон Райхен посмотрел на Кресса в поисках поддержки. — Лучший для всех вариант — ты работаешь днем по шесть часов на съемках. Юлиан с тобой примерно в половине сцен, мы пытаемся их снимать в твое рабочее время. Пока у нас готовы только «Тени становятся длиннее» и «Майерлинг-Вальс». И те довольно сырые. Первые дни мы будем снимать тебя в сольных номерах, плюс у тебя будут короткие репетиции с Юлианом. В остальное время он будет тренироваться с Никласом. А когда Юлиан будет занят с тобой… Никлас будет готовиться с Эмилем. — Эмилем? — Да, второй состав. Если… Если у вас с Юлианом совсем ничего не будет получаться. Повисла небольшая пауза. Иштван занялся поглощением своего бутерброда, с большим количеством рыбы и лука. Юлиан еще немного поковырял солянку. Казалось, только Кресс не уловил возникшей неловкости. — Значит, будем потихоньку репетировать. Пока без костюмов и без камеры? — уточнил он. — Да. Впрочем, я бы попробовал с камерой сразу. Иногда это полезно, чтобы понять, как вы будете смотреться вместе в кадре. Может, рост Юлиана все-таки подпортит впечатление и нам придется заказывать тебе каблуки повыше. Оба сделали вид, что им понравилась шутка. Юлиан заставил себя улыбнуться. Получилось чуть смущенно, неловко, и эта улыбка сделала фон Райхена на лицо еще моложе, чем он был сам по себе. Через несколько минут поедания обеда и небольших обменов репликами, наконец время перерыва стало подходить к концу. Иштван поднялся первым, сказав, что хотел бы перед вечерними пробными съемками заехать в отель и принять душ. Кресс тоже оторвался от диванчика, заново пересобрав выпавшие листы в своей тетради. Юлиан, почувствовав необходимость, тоже поднялся. На дне чашки еще плавали остатки солянки, а латте на треть остался в стакане – после колы допить его оказалось сложноватым. Когда Юлиан уже собирался вернуться в репетиционную комнату, Кресс остановил его на лестнице. — Слушай, фон Райхен, — обратился он, поправляя ремень своей наплечной сумки и расстегивая хитроумный замочек на ней, — У меня кое-что есть для тебя. Порывшись в сумке, режиссер вытянул оттуда тонкую книжицу в мягком переплете. Белая обложка с красной рамочкой не сулила чего-то необычного или слишком впечатляющего, а фамилия автора ни о чем Юлиану не говорила. — Это полубиографическое произведение про одного режиссера. Думаю, тебе будет полезно почитать. Это не совсем про мюзиклы, но… — Кресс прищурился, — Но там описаны довольно забавные ситуации. Можешь глянуть в свободное от репетиций время. Хотя, стой, в свободное от репетиций время ты должен учить тексты и хореографию. Не забывай, у нас две недели на все. Юлиан быстро закивал. — Да, господин Кресс. Я буду работать изо всех сил над постановкой. — Не улетай слишком далеко в фантазии. И… Я бы на твоем месте не дергался из-за Эмиля, — добавил Вальтер Кресс уже разворачиваясь в другую сторону. — Давай, тебя вообще-то ждут. Юлиан рассыпался в словах благодарности и резко дернулся, разворачивая корпус в сторону подъема лестницы. Оказавшись в комнате, где Елизавета и Франц-Иосиф, точнее, исполнители их ролей, пытались вытереть собой дощатый пол, Юлиан быстро нырнул в самый отдаленный от Ады Яндт угол, где принялся переодеваться во вторую, чистую футболку. Эта была такой же черной, как предыдущая, но игривый зеленый логотип сбоку намекал, что она была не совсем «однотонной», как того часто требовали для репетиций. Юлиан надеялся, что Ада не заметит этого огреха. Когда Елизавета и Франц-Иосиф перешли к фазе «откровенно разведенная пара», Юлиан все же решился заглянуть в книжицу, которую ему дал господин Кресс. Его глаза быстро проскользили по первым строчкам. «Эта история началась жарким летом 1970 года. Я тогда пребывал в длительном перерыве в абсолютно всех моих работах – после майских демонстраций ничего уже не могло стать прежним. Мы не победили и не проиграли – нас просто растворили в парижских улицах…»