Кино во все времена

Конечно, на самом деле все обстояло несколько иначе, чем Элиан Пруво, один из самых заметных французских режиссёров 1970-1990-х годов, будет описывать в своем автобиографическом романе. Те, кто читали его еще детские работы, прекрасно знали, как он любил преувеличивать свои достижения (впрочем, иногда заслуженно), а любые неудачи преуменьшать. В собственных глазах, как и в глазах читателей, Элиан представал как герой, неудавшийся революционер, человек, чьи убеждения оказались не нужны новому обществу. Иногда он также раздувал и масштаб своего участия в протестных движениях. Реальность же была скупа на героизм. В мае 1968 года Элиан Пруво попал под первую волну арестов, и почти все баррикады он провел в жандармерии, пытаясь доказать, что он вовсе не собирался совершать никакие террористические акты. Когда его отпустили, мир вокруг уже успел измениться почти до неузнаваемости. И в новом мире не было места для революционных короткометражек и громких лозунгов. Два года спустя, в 1970, мало кто помнил молодого режиссёра короткого метра по фамилии Пруво, который ранее работал в журнале кинокритики Plan-Sequence. Наверное, только редакция и помнила его, как и редкие учителя лицея, который он бросил, и, может, старые друзья по студенческому движению. Что они могли рассказать о нем? Вот, что в то время говорил об Элиане Пруво его товарищ, Филипп Дидье, который был исключен из Сорбонны и теперь вынужден был доучиваться в менее престижном месте. — Пруво? Интересный, конечно. Талантливый режиссёр, если бы не потратил тогда уйму плёнки на некий революционный фильм, который никто так и не увидел. Он любил войти в комнату и переместить на себя все взгляды — курил в углу комнаты, потом произносил какую-нибудь острую, тонкую речь, и к вечеру уже все девушки смотрели только на него — даже если на нем был позавчерашний свитер, а сам он едва доставал до подбородка половине парней в помещении, — в этот момент Дидье улыбается, словно вспоминая тонкую, угловатую фигурку Пруво, — Думаю, к нему нельзя было быть равнодушным.  Его или любили, или сразу ненавидели. Филипп Дидье не любил вспоминать о мае шестьдесят восьмого. Он считал, что слишком много слухов начало циркулировать вокруг этого месяца, слишком много было приукрашено позднее камерами, перьями и красками. Ему, в отличие от Элиана, не досталось ни будущей режиссёрской славы, ни права искажать реальность в угоду эстетике и красивому кадру. — Элиан никогда не был лидером, что бы он там не писал. Он был тем, кому помогали со съемками, кто мог вызваться помочь, но, мне кажется, он не был до конца верен тому, о чем говорил. Ему не нужна была революция в стране. Ему нужна была революция в кино. Доподлинно известно, что в феврале шестьдесят восьмого Элиан ушёл из редакции журнала кинокритики, где проработал до этого почти четыре года. Ушёл со скандалом, обвинив своих благодетелей в буржуазности, в нежелании поддерживать политическое кино и в замалчивании проблем общества. Конфликт в редакции становился все более острым. Главный редактор, Валуа, пытался примирить Элиана и еще нескольких радикально настроенных сотрудников с более старшими, которые не хотели полностью уходить в политику. Так, Клот, Шарло и Рюк остались в основном составе, а Эжен и Вандербеке хотели основать свой собственный журнал, "Красный киновестник". Туда же они по началу позвали и Элиана, но уже в апреле, не выпустив и единой статьи, редакция распалась за недостатком финансирования и разногласиями всех сторон. После этого Элиан занимал деньги, покупал плёнку, снимал снова и снова, пытался сделать фильм, который мог бы стать манифестом движения. Но фильм так никогда и не увидел свет — часть плёнки оказалась засвечена, часть потеряна, часть Элиан продал для коммерции и далее, далее, далее. Элиан привык, что в кино он выглядел, как свежий взгляд, что в редакции его ценили за острый ум и дерзость. Но в движении этого никогда не было достаточно. Какими бы горячими не были его речи, аргументация в них не дотягивала до действительно образованных людей. В конце концов, Элиан был и оставался профессионалом именно в своей сфере — в кино. Политика, история и экономика были для него в лучшем случае набором цитат Маркса, Мао и Ленина, а в худшем — угрозой всему его образу. Дидье вспоминает, что Элиан сводил абсолютно любой свой монолог к необходимости снимать. — Он был действительно талантливый, — замечает Дидье, — Те немногие кадры, что мы видели, завораживали. Но любой его сюжет снова и снова уходил от революции и переходил в человеческие отношения — боль, ревность, измена, зависть. Отношения отцов и детей. Учителей и учеников. Невозможные по определению отношения. Все это было не то, что хотели видеть его товарищи. Герои Пруво могли говорить про необходимость свергнуть министров, про капиталистов, про Алжир и Вьетнам, но в следующем кадре уже было понятно, что им важнее, кто с кем спит и какие у них личностные травмы. Пруво всегда снимал про людей, а не про политику, как бы он ни пытался убедить себя и окружающих в обратном. При этом он не был трусом. Он был готов пойти на баррикады, готов был поджечь что-нибудь, если бы это заставило людей его слушать. В этом и была разница между маленьким, острым Элианом Пруво в реальности и тем, как он себя описывает в книге — он убеждал себя, что верит в революцию, хотя на самом деле он просто хотел наконец снять полнометражный фильм. К семидесятому году Пруво уже был в несколько ином состоянии. Он не просто ушёл из кино и журналистики, не перестал снимать или писать, но полностью перетёк в странную, тягучую жизнь в небольшой квартире на левом берегу Сены. Квартира эта принадлежала Мадлен Фарр – сотруднице издательства «Сень и Фробер» тридцати пяти лет, которая с шестьдесят восьмого года сожительствовала с Пруво и, собственно, сама не могла до конца объяснить причины или смысл этой связи. Она, безусловно, видела его талант, уважала его точку зрения и ценила его работы. Сама Фарр позже, в интервью, признавалась, что ее завораживали его короткометражки, фотографии, раскадровки, сценарии. Позже, когда Пруво уже стал признанным мэтром своего дела, в восьмидесятых, пара исследователей обращались к Мадлен Фарр с вопросами о Пруво. — О, да, Элиан, — произносит Мадлен, закинув ногу на ногу на одной из записей, — Вечный мальчишка. Знаете, он мне едва до плеча доставал, но ходил с таким выражением, будто он самый важный человек в моей жизни. Хотя, наверное, так оно и было. Тогда, в конце шестидесятых, было невозможно развестись без скандала, и я, уйдя от своего мужа, искала свободных, ни к чему не обязывающих отношений. Как же я тогда ошибалась. Мадлен на записи усмехается и зажигает сигарету. Она выглядит уставше, в глазах стоит какой-то блеск, который она оправдывает аллергией на цветение. — Не обращайте внимания, — она сбрасывает пепел в блюдце на своем рабочем столе. — В общем, я встретила его почти случайно. Он имел наглость ходить в самые дорогие кафе Парижа и сидеть там с одним кофе, читая какую-нибудь интеллектуальную книжку, пока женщины не заинтересуются. Сейчас я понимаю, что со стороны это выглядело смешно и слишком очевидно. Думаю, даже проститутки в отелях менее очевидно требуют внимания от посетителей. Мадлен откидывается на спинку стула и смотрит куда-то в сторону. Камера следит за ее взглядом – на столе стоит небольшой снимок в простой рамке, оклеенной газетными лентами. На фотографии, ужасно плохого качества, Элиан Пруво сидит на истрепанном матраце между двумя женщинами – в одной из них угадывается сама Мадлен, но она выглядит свежее, пьет явно меньше, волосы завиты и спадают на обнаженные плечи. Авангардного вида платье едва прикрывает колени. Она улыбается в камеру, закусывая указательный палец – и этот жест молодит ее. Вторая женщина, о которой мы еще расскажем – Колетт Варда, она моложе, темные волосы убраны в почти целомудренную косу, черты лица аристократически-благородные, но улыбка ей не идет, кажется, что она выстрадана. На Колетт мужские брюки и тонкий свитер, глаза подведены по нижнему веку, зрительно увеличивая их. Здесь она похожа на Анну Вяземски. Сам Элиан обнимает обеих женщин за талии, видно, что он действительно очень небольшого роста – одного с Колетт и сильно ниже Мадлен – а еще гладко выбрит, с жесткими черными волосами, которые не хотят мягко лежать на плечах по грустной моде, но топорщатся тут и там. А еще на нем слишком красивый шарф для человека, чье лицо выдает отсутствие сна и слишком большое количество алкоголя в день. Тем не менее, все трое выглядят в какой-то степени счастливыми. Мадлен снова делает затяжку. — Он тогда сразу начал рассказывать мне о Росселини, Брессоне, перескакивал на рассуждения о музыке, о Бурвиле, об Азнавуре, тут же пересказывал художественные особенности «Стреляйте в пианиста». Даже у нас в издательстве таких образованных ребят днем с огнем не сыщешь. Впрочем, когда я узнала, что он с тринадцати лет работал в газете, это многое объяснило. Как и… Многие другие вещи. Вы видели три последних его фильма? «Моя мать не знает, где я живу», «Первые любовники» и «Короли двадцатого века»? Он начинает говорить про социальное, общественное, громкое, но под всем этим раз за разом простые человеческие страдания и травмы. Мадлен пожимает худыми плечами. Слышны неразборчивые звуки – видимо, интервьюер не удосужился воспользоваться полноценным микрофоном. — Я не могу сказать, что он собой любовался. Он всегда снимал про себя, это правда. Как будто абсолютно любой фильм — это на самом деле про то, как его бросила мать, — Мадлен хмыкает. — Это звучит жутко инфантильно, да? Это еще не самое инфантильное. Я слышала, он, вроде как, женился. Я рада за него, честно. Но не завидую его жене. Элиан… Никогда не мог жить нормально. Он гордился тем, что в пятнадцать лет стал жить отдельно от отчима – на каком-то чердаке, почти впроголодь. Все деньги он тратил на прачечную и парикмахерскую. А со мной… Всегда был кто-то, кто оплачивал его расходы. Он не умел готовить, он привык приходить в кафе и ждать, пока за него заплатят, за его талант, за его нервозность. И если не платили, он оставался голодным. На мгновение кассета прерывается помехами, когда возвращается, Мадлен уже снова говорит. —  Колетт? Она присоединилась в самом конце шестьдесят восьмого. Мы тогда уже почти полгода жили вместе. Я привыкла, что он уходит на полдня, иногда возвращается с новостью, что встретил женщину своей мечты или что-то еще в таком духе. Я уже не придавала этому значения. Она была из хорошей семьи, но без денег, как это часто бывает. Работала на какой-то нормальной работе. Что-то вроде лаборантки. Милый белый халатик, шапочка, перчатки. Уверена, Элиана это заводило. — В ней было много сдержанности. Много воспитания. Она была красивой – по-настоящему, как артистка немого кино. Сейчас таких уже не встретишь. И это, конечно, тоже очень нравилось Элиану. Он любил людей, которым мог немного испортить жизнь. Собственно, он всю жизнь этим и занимается. Снова непонятный вопрос – тяжелое бурчание, съедаемое шумом в пару десятков децибел. — Почти всем интересно, какие у нас были отношения. Самые предсказуемые — мы обе спали с ним, иногда одновременно, если это действительно интересно. Но разве это и есть отношения? Секс заканчивался, а потом начиналось самое тяжелое. Колетт верила, что Элиан снимет гениальный фильм, я знала, что этого уже просто так не случится, но не хотела ругаться с ними обоими. Я оплачивала счета, Колетт пыталась убираться и готовить – хотя убирать в квартире, где живет Элиан – почти все равно, что Сизифов труд. За полдня он мог завалить весь пол книгами, ходить в уличных ботинках по постели, декламируя что-то из своего очередного сценария, пролить вино на паркет, прикрыть газетой, пока доски не начнут вспучиваться. Ему проще было игнорировать реальность и ждать, пока ею озаботится кто-то из нас двух. — Деньги? Да, конечно. Деньги были всегда в центре. Хотя Элиан умел говорить о них так, будто они к нему не имеют отношения. Он мог презирать буржуазный порядок, но не презирал чистые рубашки, хорошие сигареты, свежую стрижку, кафе, такси, проявку плёнки, книги. Он вообще не был никогда таким социалистом, каким хотел бы показаться. Кажется, то, что он вырос в маленьком городке, в почти полной нищете лишь еще сильнее заставляло его любить все красивое и слишком дорогое. Он как-то жаловался, что в школе в какой-то момент его считали неухоженным – кажется, после ухода матери, когда его отчим работал на заводе с утра до вечера, а сам он не умел толком себя обслужить из-за этой болезненной инфантильности – и, кажется, он до сих пор страшно боится такой оценки. Всегда чистые рубашки, новые шарфы, прическа по моде – хотя, на его волосах любая прическа превращалась в хаос. Иногда я думаю, откуда в нем все это? Мадлен снова бросает взгляд на фотографию. Засматривается на красивое, немного хищное лицо Элиана. Тонкие черты лица, чуть смуглая кожа, тонкие пальцы. — Но это не история про домашнего тирана, который мучил двух женщин. Это никогда не было столь просто. Он действительно любил нас обеих, мог посвящать стихи, сцены, делать красивые снимки… Которые, кстати, почти все забрал с собой. И что в итоге? В «Первых любовниках» он почти издевательски вводит сорокалетнюю женщину, содержащую целую коммуну у себя в особняке. Должна ли я быть польщена? Не знаю. Но я понимаю, что никогда не смогу до конца разозлиться на него. Элиан слишком легко входил в жизнь женщины, переворачивал все вверх дном, а уходил не тогда, когда его прогоняли, а когда хотел сам. Элиан Пруво действительно был известен своим сложным отношениям к женщинам. В автобиографии он утверждает, что влюблял в себя женщин с пятнадцати лет – и мы охотно верим ему в этом. Несмотря на несуразную внешность, он был интеллектуален, с подвешенным языком, умел себя подать, и явно удовлетворял всех своих любовниц сексуально. Авторы надеются, что не оскорбляют таким образом текущую жену мсье Пруво и его семью. Колетт Варда, напротив, редко попадала под объектив исследователей. Она уехала из Парижа в 1972-м году и после этого ее след теряется. Редакция уточняет, что скорее всего, Колетт Варда сейчас проживает в Швейцарии, работая лаборантом в одном из оздоровительных комплексов. При этом нельзя сказать, что Пруво не работал, пока жил у Варды и Фарр – с того времени осталось не меньше семи дневников, трех тетрадей по сто страниц с раскадровками и два свитка рукописей (было ли это подражанием Керуаку, нам точно не узнать – но вряд ли Пруво был напрямую знаком с творчеством этого американского писателя). Эти материалы вмещали в себя философские рассуждения, черновики автобиографии, сценарии к шести полнометражным фильмам и две пьесы, а также множественные наброски критических статей к фильмам 1968-1970 годов. Однако даже постоянное творчество не оправдывало Пруво перед его сожительницами – ведь он нигде не публиковался, более того, совершил ряд небольших проступков в этот период. При этом он иногда был способен на некоторые деяния ради… Наверное, ради любви к этим двум женщинам. Или к своему образу мужчины, который их любит. Он мог принести им цветы, за которые два часа торговался с продавцом на рынке, пока ему их не отдали почти за даром, лишь бы он перестал распугивать других покупателей. Мог подарить нечто красивое – картину, написанную неизвестным художником; посвятить стихи; нарисовать портрет одной из них на обороте романа Дюма-отца; один раз он вышел на балкон, запрыгнул на перила и говорил, что спрыгнет вниз, если они обе не признают, что любят его. Кажется, весь двор тогда испытал смешанные чувства с опасением, что скоро брусчатку придется отмывать от чьих-то мозгов. Наверное, с этого и стоит начать повествование о том, как Пруво вернулся в киноиндустрию после затяжного периода алкоголизма и депрессии. Шел тысяча девятьсот семидесятый. На дворе стоял жаркий май, солнце палило в окна маленькой парижской квартирки. Когда Пруво напишет об этом эпизоде в автобиографии, то скажет, что на него сошло озарение, что он просто обязан пойти и подать заявку на съемки. На самом деле… Все было не столь однозначно. — Элиан, — голос Колетт разрезал тяжелый утренний воздух, типичный для непроветриваемых узких помещений, наполненный ароматами вина, коньяка, сгоревшего кофе и чего-то напоминавшего маринованную свеклу, — Это правда, что Этьен купил у тебя сценарий за бутылку вина? Повисла небольшая пауза. Потому как Элиан лежал на своем непомерно большом матрасе, прижимаясь лицом к обнаженному плечу Мадлен, спутанные черные волосы скрывали его лицо почти полностью, а большая часть постели была усеяна сигаретными окурками и пустыми кружками, из которых явно пили не чай. — Элиан, — настойчиво повторила Колетт, стоявшая в дверях, в домашнем халате – явно мужском, но, видно, уже давно перекочевавшем из гардероба Пруво в ее собственный, — Я с тобой разговариваю. Элиан издал нечленораздельный звук и попытался открыть глаза. Удалось со второй попытки. Голова назойливо трещала. — Что-то произошло? — спросил он, приподнимаясь из постели. Мадлен, которая, разумеется, тоже проснулась, с интересом посмотрела на него, явно любопытствуя, куда в дальнейшем разовьются события. — Этьен. Сценарий. Вино. Я про это спрашиваю. — А. Ну, что-то такое припоминаю, — он чуть поморщился, — Вчера же? Вполне возможно, я мог уступить ему несколько неудачных разработок за символическую сумму. — Неудачных. Не тех, над которыми ты работал последние три месяца? — Неудачных, над которыми я работал последние три месяца, — поспорил Элиан. Обе женщины посмотрели на него с лёгким сомнением. Мадлен явно устала от того, что за последний год Элиан раздал свои материалы, кадры, плёнки и записи и, самое обидное, статьи и критику абсолютно никакущим своим знакомым, половина из которых даже и за режиссера-то его не считала. С подозрительной регулярностью статьи и критика потом всплывали в журналах под чужими именами. — Это было скучно. Что-то про режим Виши в маленьком провинциальном городке, немецкого пианиста-офицера и местную церковь с крашеными статуями. Ты сама сказала, что концовка предсказуемая, — Элиан приподнялся, облокотившись на локоть и нащупал мятую пачку «Житан», откуда выудил сигарету. — Ты правда хочешь знать? Этот сценарий и полбутылки не стоил. Однако в голосе Пруво было небольшое напряжение — такое, после которого он обычно покупал выпуск журнала, в котором всплывали его статьи и долго, упорно ругался на чужую фамилию сверху. Мадлен грустно усмехнулась. Элиан был явно готов следующие два часа утверждать, что ничего серьезного не отдал Этьену, только, чтобы не признавать, что допустил ошибку – в который раз. — То есть, ты считаешь, что три месяца работы ничего не стоят? — Да. Это была плохая работа, примитивная. Я напишу лучше. Раз в десять. Но для этого мне надо, чтобы надо мной не стояли и не спрашивали, когда будет готов сценарий каждые полчаса. Он отбросил простыню, после чего, не особо стесняясь, поднялся с места и стал плавно перемещаться по комнате в поисках предметов своей одежды. Впрочем, рубашка выглядела слишком плохо. Зато нашлись спички. — Элиан. Ты тщеславный и гордый. Ты просто не хочешь признавать, что скоро Этьен или опубликует твой сценарий или продаст его за нормальные деньги. Пруво хмыкнул и зажег спичку, после чего привычно закурил. Мадлен слегка поморщилась, но ничего не стала говорить – комната и так была безнадежно прокурена. — Я вовсе не гордый, — сказал он, выискивая на вешалке платок покрасивее. Рубашки и брюк он не видел в зоне досягаемости, поэтому пришлось справляться с тем, что было. Он выудил красивый шелковый шарф с темно-бордовым узором и внимательно посмотрел на него, словно сейчас это было важнее, чем судьба сценария. — Почему ты никогда не отправишь ни одной статьи или сценария никуда сам? Почему тебе надо отдавать свои творения каким-то проходимцам? — Может, потому что ни один журнал их не возьмет? — Это не правда, — возразила Мадлен, — Франсуа опубликовал твою критику на «Китаянку» даже без единой правки. — Вообще-то, он половину сам написал. — Нет, Элиан, он даже оставил твои дурацкие шуточки в конце каждого третьего параграфа и упоминание о том, что Вяземски похожа на одну твою любовницу. Элиан поморщился, как от головной боли. — Ну он и дебил, — пробормотал он. — Только гонорар в «Cahiers» получил он, а не ты, так что, кто из вас больший дебил, думай сам. Элиан оскорбленно отвернулся – заодно продемонстрировав костюм Адама окну и, видимо, соседям из квартир напротив, куда выходило их маленькое гнездышко, с этим ужасным двором-колодцем. Он сделал пару коротких затяжек, после чего набросил на шею шарф и развернулся обратно к комнате, собираясь поискать свою рубашку. Или найти новую. — Вы знаете, что ни один приличный журнал не будет публиковать настолько одиозную политически личность, как я. — Одиозный? — почти хором переспросили обе женщины. — Скандальный, неудобный, называйте, как хотите. Все знают, что я сам ушел из журнала, что мои наработки были слишком революционными и что меня арестовали за организацию беспорядков. Меня просто задавливает формальный подбор по биографиям. Колетт закатила глаза – эту историю в пятнадцати разных вариантах она уже слышала. По факту под ней скрывалось нежелание что-либо менять, разложение в квартире Мадлен и то, что Элиан так или иначе оказывался или в женских кроватях или с очередной бутылкой к концу дня, даже если собирался пойти к издателю или продюсеру. — Тебя бы могли опубликовать в Plan-Séquence. Валуа тебя любил, — промурлыкала Мадлен, сладко потягиваясь. Ее аккуратная грудь ловко вынырнула из-под простыни. Элиан на мгновение задержал взгляд на ней — и решил ударить в ответ. — А тебя любил твой муж. И где он теперь? И где теперь ты? Тебе тридцать пять, у тебя ни нормального брака, ни детей, ни нормального любовника. А, между прочим, заведи ты пару-тройку ребятишек, глядишь, грудь бы стала поинтереснее. Мадлен чуть скривила рот. Ей не нравилось, когда Элиан переходил на ее личные проблемы – не в ее квартире, не за ее деньги. — Ты прав. Любовника нормального у меня точно нет. Она выдохнула и сдвинулась к краю матраса, после чего нащупала среди одеяла темно-синее платье, больше похожее на комбинацию-переростка, и надела его через голову. — Мне надоели ваши разборки двух пенсионеров, — пробурчала Колетт, — Я пойду на работу, а вы можете и дальше разлагаться. — Подожди, — произнес Элиан. Он подошел к ней, приобнял за талию. Впрочем, его трюк не сработал – от него слишком сильно пахло потом, алкоголем, сигаретами и вчерашней ночью, чтобы убедить Колетт в его благих намерениях. Она выдохнула, чуть отворачиваясь. — Элиан… Я люблю тебя, но сегодня ты просто ужасен. Пруво резко опустил руку. На его лице возникло раздражение. — Это все, потому что в этой дыре снова отключили горячую воду. Он обернулся к Мадлен, которая застегивала пуговицы на декольте. — Когда они включат воду? Когда? — Ты серьёзно? — спросила она. — Да, я серьёзно. Я не могу даже нормально умыться в этой квартире. — В моей квартире, — уточнила Мадлен. — В твоей квартире, — охотно согласился Элиан, словно это ничего не меняло. — В твоей квартире, где третий день нет горячей воды. Это попросту ненормально. Если я собираюсь найти продюсера, я должен, как минимум, выглядеть нормально. В этой квартире нет горячей воды, нет нормального утюга, а мои ботинки безнадежно отсыревают в коридоре. Это неприемлемо. — Элиан. Ты хоть раз сам оплатил счета? — Нет, но это же твоя квартира, — абсолютно ровным тоном сказал Элиан, попутно найдя в углу комнаты тонкую шелковую рубашку с плиссировкой – настолько хорошенькую, что можно было быть уверенным, что он ее купил на днях за деньги, которые у кого-нибудь занял. Скорее всего, у копилки Колетт. Мадлен выдохнула. Разговор снова шел вникуда – как и сотни дней перед этим. — Тебе правда стоит сходить в Plan-Séquence, — наконец, сказала она, пережив желание немедленно убить Элиана или выгнать его из квартиры и никогда больше не видеть. — Я туда не пойду, — возразил он, просовывая руки в рукава рубашки. — Почему? — спросила Колетт. — Потому что Валуа меня ненавидит, Шарло вызовет жандармов, а Рюк грустно выдохнет. — Тебе нужно нормально писать. Не отдавая записи своим собутыльникам, — покачала головой Мадлен, поднимаясь во весь рост и нащупывая свои туфли где-то под табуретом с проигрывателем. — Для кого? Для Валуа? Или для твоего издательства, куда приносят рассказы про цветочных феечек? Это несерьезно. Мадлен попыталась поправить светлые кудри. — Вообще-то то, что издательство публикует преимущественно женские работы не означает, что они плохие. И вообще, мы говорили о журнале. Так почему нет? — Я ушел оттуда, если ты не забыла. — Значит, придешь снова. Они единственные не публиковали твои статьи под чужими именами. — Потому что они слишком зашоренные, чтобы публиковать мои статьи. Даже под чужими фамилиями. Колетт усмехнулась. — Они единственные, кто не хотят платить за твои работы кому попало. Повисла небольшая пауза. Элиан принялся застегивать рубашку – нежную, тонкую, почти женскую, лишь подчеркивавшую его худобу и узкие, почти подростковые плечи, с которыми так хорошо сочетался его ядовито-обиженный взгляд. — Хорошо. Я пойду туда. И что я скажу? Извините, мсье Валуа, Вы не буржуазная плесень, я был не прав? — Нет. Ты придешь и покажешь, над чем работал два года. — Это глупо. Валуа не интересны семь тетрадей со сценариями и раскадровками. Это, собственно, никому не нужно. Он перешагнул через матрас, попытался найти брюки или трусы, но таких предметов в комнате не водилось. — Я точно не могу заявиться в редакцию без брюк и с грязными волосами, — заметил он, как будто это был самый весомый аргумент. — Это уж точно, — покачала головой Колетт. — У нас нет горячей воды. Это точно исключает любые походы в редакцию. Элиан действительно выглядел специфично – грязные волосы чуть замялись с одной стороны, темные и жесткие, а отсутствие чего-либо ниже пояса только делало его еще тоньше и меньше. Наконец, он нашел брюки – даже целую их коллекцию – в картонной коробке под старым, пошедшим пятнами, зеркалом. Он достал прямые, цвета кофе с молоком и быстро надел их. Сидели они слишком хорошо для человека, который последние полтора года только пил и писал вместо того, чтобы пристроить свое творчество куда-то в приличное место. — Мне нужно побриться и чистые волосы, — недовольно отметил он, проведя рукой по собственной шее, словно бы это что-то доказывало. Мадлен, наконец надевшая тонкие лаковые туфли посмотрела на него – вымотанным взглядом. Она понимала, что он перекладывает свои проблемы и сложности на них с Колетт, как делал всегда, и что теперь ей наверняка придется дать ему денег на поход в редакцию, а потом выслушивать, что его там не так поняли. Он нашел слишком хорошие туфли, которые, как подумалось Мадлен, он наверняка купил на очередные «одолженные» деньги. Она выдохнула. Если бы десять лет назад ей кто-нибудь сказал бы, что она будет содержать нищего режиссера со слишком хорошим вкусом в одежде, она бы не поверила. Что ж, теперь приходилось жить в такой реальности. — Мне правда пора, — сказала Колетт, наблюдавшая, как Пруво опускается на одно колено перед горой книг, тетрадей, папок и начинает что-то в них выискивать. — Постарайся не напугать Валуа слишком гениальными сценариями, — она мягко нажала на латунную дверную ручку. — Да, можешь идти, — махнул рукой Элиан, — Я как раз выбираю между раскадровками и статьями. — Не неси сразу все, — тише добавила она, — Возьми то, что ближе к окончанию – и что больше нравится тебе самому. — Мне здесь ничего не нравится, — бросил он, зажигая вторую сигарету – первую он уже успел докурить за время их маленького разговора. Колетт шумно выдохнула и все же покинула комнату. Мадлен подошла ближе к Пруво и глянула на несколько папок в его руках. — Интересно, — протянула она, — Сколько времени Валуа тебе уделит? Полчаса? Десять минут? — Столько, сколько мне потребуется, — прошипел Элиан в ответ, поднимаясь на ноги и встряхивая несколько толстенных папок. — Ага, — Мадлен подошла совсем вплотную к нему и достала из небольшого ридикюля аккуратно сложенную скромную стопочку купюр. — Слушай, возьми это. — Зачем? — почти оскорбленно спросил Пруво, глядя то на деньги, то на Мадлен. — Сходишь к парикмахеру. Раз это… Так важно, — она пожала плечами, — Заодно купишь себе новый носовой платок. Прошлый, кажется, совсем ни к черту. Элиан резко выхватил деньги из ее руки – словно бы делал это вынужденно, без малейшего желания. Конечно, не поблагодарил. — Я верну все до последнего франка, — громко произнес он, отворачиваясь и выискивая где-то в углу, за матрацем пиджак. — Вот увидишь. — Да-да, — пожала плечами Мадлен, — Как скажешь. Когда Элиан ушел, Мадлен сама закурила, сев на край матраса. Конечно, она могла бы подойти к окну и увидеть, как он выходит – слишком хорошо одетый, слишком всклокоченный, с кучей папок и бумаг, с этими черными волосами и вечно чуть нахмуренными бровями. Но она не стала. Она глянула на несколько катушек из-под пленки, которая, скорее всего, проявлялась где-то по ванным комнатам его случайных знакомых. Перевела взгляд на черновики статей о Пазолини, об Атониони, о Бергмане. Затянулась. Через пару часов она и сама пойдет на работу, в редакцию, вычитывать романы начинающих писательниц. И отметать их один за другим, игнорируя навязчивые «почему». И все же она ощущала болезненную привязанность – не то к самому Элиану, который все еще мог иногда произвести впечатление – не то к вере в то, что его талант еще будет оценен кем-то кроме нее и Колетт.