Кино во все времена

Юлиан Арман фон Райхен терпеть не мог плохо с чем-то справляться. А с ролью Рудольфа справлялся он… Слишком слабо. И если вместе с Никласом он мог себе позволить иногда расслабиться – хоть на мгновение – позволить партнеру вести, позволить себе не следовать до миллиметра узким полоскам скотча на полу, не бояться перепутать вдох и выдох, то с Иштваном… Впрочем, все по порядку. Ада не поставила их в пару сразу. Сначала они отсняли несколько пробных материалов с одним лишь Балогом, пока Юлиан пытался снова и снова идеально разыграть несколько тактов с Никласом – потом, кажется, Иштвану дали попробовать с Эмилем – ниже ростом, светлее, кажется, куда более подходящим под роль кронпринца. Балог, получается, был пока единственным из всего каста, кто уже хотя бы имел представление об итоговых декорациях и одном из своих костюмов – и в этом ощущалось его неоспоримое преимущество перед всеми остальными. Ада и Кресс планировали не давать артистам отвлекаться от хореографии – поэтому первые репетиции шли без вокала, а весь реквизит держался в строжайшем секрете. И все-таки Иштван же снялся в настоящем костюме и в реальных декорациях – пусть и пробно. В это утро Юлиану пришлось не легко – Ада хотела поработать с ним одним, даже без Никласа, и он вынужден был показать ей не только те части, что предполагались к первым репетициям с Иштваном – собственно, «Тени становятся длиннее», но и особо сложные, практически переработанные в сольные номера части с «юным Рудольфом», которые, с учетом роста и комплекции Юлиана превращались во что-то на грани фарса. Впрочем, по мнению режиссерского и хореографического состава, это и было одной из трех основных находок новой постановки – впрочем, две другие были еще хуже. Хореография, изначально задумывавшаяся под ребенка, была безжалостно переработана в, наверное, один из сложнейших номеров – не считая тех, что были задуманы для молодой Елизаветы, где Габриэль Хоппе, главный хореограф проекта, вообще впихнул полноценные балетные фрагменты. — Юлиан, — голос Ады прорезал густой воздух в помещении, и фон Райхен, только что переодевший вторую футболку за день, резко обернулся половиной корпуса. — Мне нужно, чтобы ты выдал полную сцену, нигде не ошибся, и показал мне, что Рудольф не делится на взрослого и детскую травму, а что детская травма всегда в нем присутствует. Понимаешь? Конечно, Юлиан понимал. Понимал, но от этого ему сильно легче не становилось. Если его голос на границе тенора и баритона и воспринимался обыкновенно хорошо, если его игра в целом была довольно положительно оценена, то чистая, высокая хореография давалась фон Райхену тяжело. Он старался, но, видно, чем больше было старания, тем дальше он уходил от того, что от него хотела Ада. А если на репетиции присутствовал Хоппе, то все усложнялось еще трижды. Если Ада применяла кнут в лице острых комментариев, порой граничащих с оскорблениями, то Хоппе давал артистам холодное молчание и пряник из антиматерии. Он комментировал постановку, мог отметить необходимость поменять элементы, проверял музыку, просил пианиста вернуться на шесть тактов назад – но почти не разговаривал с самими исполнителями. В его взгляде все время читалось нечто между полным отчуждением и отсутствием интереса. Хоппе не нравились движения рук Юлиана, его телосложение – слишком сложное для сцены, явно писавшейся под мужчину другого типажа, напряжение в ногах на прыжках. В переработанной версии почти все песни «молодого Рудольфа» должны были исполняться соло, а редкие появления Смерти были исключительно танцевальными. Порой возникало ощущение, что режиссеры и постановщики изначально хотели отснять теле-балет, но по пути им навязали вокал и труппу, в которой треть артистов танцевала на уровне мюзиклов и не выше. — Сразу со второй  фразы, — добавил Хоппе, когда Юлиан встал перед ним и Адой. Аккомпаниатор мягко нажал на клавиши, и Юлиан начал. Из классической версии мюзикла оставили треть текста, половину реплик, начальные строки оставив почти в покое, но усложнив – в местах, где в оригинале ребенок должен переходить по сцене, Юлиану предполагались неприятные прыжки. Вместо почти изначального появления Смерти, Иштвану давалась только половина сцены. Кроме того, изначальная задумка, где Смерть берет маленького Рудольфа на руки… Была не просто переработана, но заменена – видимо, хорошенько просчитав разницу в весе артистов, хореографы поняли, что это или не сработает, или у Иштвана по пути сломается спина. Все-таки мюзикл от балета отличался и требованиями к физической подготовке, и это следовало учитывать – и Хоппе с Адой учли… Так, теперь вести должен был Юлиан, иногда соприкасаясь кончиками пальцев со Смертью, потом отклоняясь от своей оси под довольно большим углом, затем – Смерть должна была подхватить Рудольфа за грудную клетку, наклонить еще сильнее, но тут Юлиан должен был перенести вес и вместо падения эффектно переползти, почти пауком, в сторону, затем выпрямиться и, взяв Смерть за предплечья, перенести вес партнера уже на себя, поддержать в прыжке, а потом – конечно, издеваться над хореографией Яндт и Кресс любили – шла партия, которую нормально мог исполнить разве что Фред Астер – желательно, с Ритой Хейворт в роли смерти. От Юлиана до Фреда Астера было, наверное, как от Земли до Юпитера. Пешком и со сломанными ногами. Юлиан не попадал в разметку на прыжках, у него не доставало гибкости, движения рук были дерганными на лигах и слишком плавными на стаккато. Когда корпус должен был уходить назад, Юлиан словно бы не ощущал опоры и не мог отклониться достаточно сильно – хотя центр тяжести ему позволял. На каждой ошибке Хоппе делал пометки в большой, тонкой тетради и едва заметно кивал сам себе. И все же Юлиан продолжал. Он знал, что вокально гораздо сильнее Эмиля – и если он доживет до записи, то Яндт и Кресс уже точно не будут сомневаться в своем выборе. Ну… Или попросту отснимут Эмиля, а потом наложат его голос. Такой вероятности тоже исключать было нельзя. Юлиан продолжал, потому что хотел доказать, что справится, что даже такая сложная постановка не остановит его. Если он не справится в «Елизавете», то вряд ли ему светит вообще хоть какая-то карьера в Берлине – его попросту продолжат ставить в третьи ряды массовки, в лучшем случае отдавая вокальные партии на звукозаписях. Через час невыносимых мучений Юлиан мог выдать связку почти попадая в разметку – и на этом Яндт выдохнула и перестала кричать и комментировать его навыки. Это можно было считать победой – если бы не знание, что через пару часов ему предстоит репетировать уже с Иштваном. От одной этой мысли у фон Райхена все внутри холодело. Даже с Ротенштайном он не мог выдать достойного партнерства, что же будет в паре с профессиональным танцором из Вены? Представлять не очень хотелось. Благо, хотя бы после него Ада собиралась помучить кого-то другого. Юлиан, изрядно вымотавшись, отполз в другой конец зала, где его ждала бутылка воды и сухая рубашка, и уселся там. Собственно, сегодня должен был раскрыться второй из козырей постановки – молодая Елизавета. Кастинг на эту роль шел дольше всего, заняв почти месяц, так как Кресс считал, что Елизавету может играть как женщина, так и мужчина. Главным требованием была сильная танцевальная подготовка и хоть какой-нибудь вокал. Что же… Исполнитель на эту роль должен был появиться с минуты на минуту. Никлас и другие танцоры переговаривались между собой – было слышно короткие смешки, иногда они переглядывались, бросали взгляды на Яндт, на Хоппе… На Юлиана. Заметив один из таких взоров, фон Райхен улыбнулся – несколько неловко, слишком юно. — Юлиан, — обратился к нему Никлас — едва ли не впервые за все время, что они были партнерами, — Что думаешь о нашей Елизавете? Фон Райхен хотел было ответить, что понятия не имеет, кто ее играет, но стоило ему приоткрыть рот, как дверь в репетиционный зал открылась. Вошел молодой мужчина, наверное, лет двадцати пяти, судя по взрослому, собранному лицу, с длинными волосами до лопаток молочно-белого цвета, в черных шортах до середины бедра и простой бельевой майке и кроссовках. Он быстро выдернул из ушей наушники и убрал их в рюкзак. — А, Краузе, — кивнула Ада, — Добрался все-таки. Аллен, да? Мужчина коротко кивнул. Юлиан на мгновение ощутил неловкость от того, с каким любопытством рассматривал ново пришедшего – тот был среднего роста, худой, крепкий, сложенный исключительно из идеально расставленных мышц. Особенно впечатляли его ноги. — Да, фрау Яндт, можете звать меня Аллен, — согласился он, и каждое его слово звучало больше, как мурлыканье. У Юлиана аж бровь приподнялась – голос не казался вокальным ни разу. — М-м… — протянул Юлиан в ответ Никласу, глядя на Краузе, — Да уж, Елизавета. Однако, Аллен действительно был очень сильным. Он явно был из балетной среды, и уже к середине репетиции половина присутствовавших поняла, что даже если Аллен вообще не умеет петь, ему спокойно дадут танцевать под запись – просто за то, как он двигается. Не то Краузе уже успел отработать все свои партии, не то он был рожден таким способным, но с первого же прогона он ни разу не выпал из темпа, не ошибся ни единым движением, ему одинаково легко давались внезапные девелоппе, ассамбле, а вместо простых прыжков, как у Юлиана, у него были полноценные амбуате и па де баск. Фон Райхен, смотря на него, ощущал, как медленно отпадает челюсть. Нет, конечно, в балете и не такое можно увидеть, но здесь, в музыкальном театре… Это был слишком высокий уровень. Аллен двигался легко, растяжка у него была явно профессиональная. Его корпус легко наклонялся вперед и назад, он перемещался на самых кончиках пальцев ног (предусмотрительно стянув ранее кроссовки и оставшись в высоковатых черных носках, которые в сочетании с шортами… впрочем, не важно), иногда описывая ровно вытянутой ногой чудный полукруг, то одной, то второй. Его тело мягко изгибалось в направлении, которое на набросках Кресса задавалось грубой карандашной линией, идеально воплощая в жизнь каждый динамический акцент, расставленный режиссерами и хореографами. — Он петь-то умеет? — раздалось откуда-то сбоку. Юлиан, впервые за семь минут оторвавший взгляд от тонкой, светлой фигуры в черных одеждах, дернул головой в сторону, но тут же снова продолжил смотреть на Краузе. — Ему и не нужно, — отозвался фон Райхен. И действительно, даже если бы вся постановка оказалась фарсом, если Иштван вдруг разорвет с ними контракт и исчезнет восвояси, то Аллен Краузе мог один вытянуть постановку на уровень профессионального кинематографического балета. Юлиан ощущал, как невольно напрягается во время каждого плавного движения руки Аллена, во время каждого переноса веса и поворота. Сам фон Райхен, как бы он не старался выстрадать из себя хорошую хореографию вот уже шесть лет, чувствовал, что даже если месяц без перерыва проведет перед зеркалом, не сможет добиться ни такой гибкости, ни эффектности. — Откуда он взялся? — спросил Юлиан, не оборачиваясь, своего собеседника. — Кажется, два года в Канаде танцевал в театре оперы и балета, потом здесь, в Берлине. Он отошел от классики по какой-то там причине, но я не разбирался. Теперь вот – мюзиклы, клипы. — Разве в клипах нужна такая пластика? Аллен как раз в этот момент показал почти что хрестоматийное девелоппе. — Да хрен его знает. Думаю, для него эта постановка отличный шанс напомнить о себе. Юлиан коротко кивнул. Да, для Аллена это была бы отличная возможность занять нишу на грани профессионального танца и чего-то более экспериментального, к тому же, с опытом съемок он мог перейти и в кинематограф — наверняка, про каких-нибудь Нуриевых или Нижинских снимают не один фильм или сериал. Небольшой перерыв, Краузе отошел от центра комнаты, убрал с лица выбившиеся пряди. Затем убедился, что лучше переделать пучок и принялся расчёсывать тонкими, бледными пальцами свою слишком уж роскошную гриву. Кто-то в стороне хмыкнул – пожалуй, для молодой Елизаветы такие волосы были в самый раз — даже не пришлось выдумывать парик, как изначально задумывалось, если бы кастинг выиграл мужчина. Краузе выглядел на удивление спокойным несмотря на все взгляды, шепотки и даже комментарии Ады Яндт – которая даже ему умудрилась добавить пару острых словечек («Нечего там свои кудри наматывать», «У нас тут на Штатсбалет, не отступай от рисунка» и, конечно, «Вроде ничего, пока рот не раскроешь»). Кажется, он уже успел наполучать вагон и тележку самых разных отзывов за свою не слишком продолжительную карьеру, и выносил любые реакции ровно, достойно, не шевеля ни единым мускулом на лице. И если Иштван был звездой по праву и мог осадить кого захочет, то Аллен явно чувствовал, что еще должен заслужить место в постановке – хотя в его назначении на главную роль первого акта не сомневался никто. Кресса нигде не было видно, только часть его набросков маячила то тут, то там перед носом Ады, которая регулярно показывала в них на что-то Хоппе. Юлиан шумно выдохнул, когда Аллен наконец покинул комнату – острые лопатки проглядывали под майкой, усеянные множеством сероватых веснушек, и он явно намеревался найти автомат с кофе – демоническую машину, расположенную парой этажей ниже. Да, часть каста фильма была очень сильной – даже слишком, с точки зрения Юлиана, никак не балансировавшаяся второй половиной – собственно, им самим, Елизаветой-матерью и Францем-Иосифом. Или такова и была задумка? Поставить талантливых, сильных танцоров против едва двигавшихся артистов мюзикла? Юлиан прикрыл лицо руками. На мгновение ему захотелось оказаться дома, в своей непомерно большой квартире где-то в центре Берлина, чтобы наконец надеть привычные очки вместо раздражающих линз и заказать с доставкой настоящий кофе, с тремя слоями взбитых сливок и шоколада, а в добавок к ним – что-нибудь особенно сладкое. Например… Малиновые пончики в шоколадной глазури. Страшно вкусные, страшно жирные, абсолютно точно запрещенные любому, кто хочет стать артистом музыкального театра. Но как же они хороши были на вкус этой своей приторной сладостью! Юлиан редко себе их позволял, но сегодня, если репетиция с Иштваном будет еще ужаснее, чем созерцание Краузе, сладкое казалось единственным спасением от немедленного падения в депрессию. — Черт, если они намерены ставить что-то в духе телебалета… Мы в полной заднице, — буркнул Никлас, когда Краузе вернулся – уже в другой майке, волосы были убраны в длинный хвост, лицо выглядело чуть мягче – и Юлиан с некоторым удивлением отметил для себя появление приятного теплого румянца под скулами у танцора. — Чьей? — почти автоматически брякнул фон Райхен. — Не переживай, не в твоей, — Никлас приподнял брови так, что это ощущалось даже без разворота к нему, — Хотя он а у тебя вполне себе… — Ротенштайн, делать нечего, кроме как трепаться? — окликнула его Ада. — И ты, фон Райхен, барон в пятнадцатом поколении, чтоб тебя. Раз бездельничаете, съездите в «Черный Бархат» и заберите костюмы. — Мы не бездельничали, мы обсуждали хореографию и динамику между Смертью и Рудольфом… — протянул было Никлас, которому явно не хотелось ехать на станцию «Зоопарк» и выискивать там упомянутое ателье. — Динамика сейчас будет у тебя – вылетающей из бутылки пробки. Два дублера-идиота, — фыркнула она, и от этих слов Юлиан мгновенно похолодел. Что значит – два? Получается, она уже утвердилась в желании сделать основным Рудольфом Эмиля? — Что уставился? — спросила Ада, заметив несколько растерянное выражение лица у Юлиана. — Или билет на метро забыл, как покупать? Фон Райхен мгновенно отвернулся. Несмотря на его, казалось бы, серьезное происхождение из мелкой промышленной семьи в земле *** несколько южнее Дрездена, Юлиан никогда не был особо заносчив – предпочитая велосипед любому другому виду транспорта, а «Штернбург» более качественным пивным напиткам. Вопреки некоторым мнениям, постановка была не слишком бюджетной. Совсем не бюджетной, если быть точным. Корифеи театрального искусства едва смогли выбить хоть какое-то финансирование, и все оно ушло на операторов и освещение в то время, как на костюмы и декорации не осталось ровным счетом ничего. Возможно, это и была одна из причин, по которой они не раскрывались – они могли быть попросту не готовыми или слишком дешевыми, чтобы впечатлить более старших исполнителей. Грета Пейслер, исполнительница матери-Елизаветы, была стареющей, не слишком популярной артисткой музыкального театра, которой до недавних пор ни разу не повезло получить не второстепенную роль. Кажется, и в этой постановке ей светило только несколько сцен – и половина из них с Ласло Хайнекеном, ее основным партнером, игравшим Франца-Иосифа – у него был хороший голос и в свое время он был подающим неплохие надежды, но после нескольких тяжелых болезней, включая операцию на желудке два года назад, он практически перестал танцевать, отчего его роли становились все более неприметными. Юлиан отчетливо чувствовал, как в этот склад «стареющих, но еще что-то могущих» артистов постепенно отправляется он с еще несколькими такими же неприметными исполнителями. В этой же группе «ни туда и ни сюда» были почти все остальные артисты, которым раздали роли второго плана. Кроме Краузе и Балога, третьей звездой постановки должен был стать исполнитель роли Лукени, но там тоже не все было так гладко. Первоначальный исполнитель два раза запрашивал повышение гонорара и на третий бюджет по просту закончился, поэтому сейчас активно шли новые сессии кастингов, в частности, на одной такой сейчас был Кресс – подбирая кого-то достаточно хорошо поющего или танцующего, а лучше – все вместе, чтобы сыграть один из наиболее ярких образов постановки. — «Черный Бархат», конечно, — произнес Никлас, надевая поверх черной футболки спортивную куртку и застегивая ее. Юлиан чуть усмехнулся – в таком наряде Ротенштайн больше походил на футболиста или даже мелкого хулигана. — А что не так с «Черным Бархатом»? — спросил Юлиан, поправляя воротник сменной рубашки и пытаясь убрать непослушные темные волосы назад, что без крема удавалось с переменным успехом. — Если это – нормальное ателье, то я оперная прима, — хмыкнул Никлас. — Они же делают костюмы для кабаре. Не для мюзикла, если что. Юлиан моргнул. — Разве это так плохо? — Ну, если ты не против корсета с перьями и цилиндра с вуалькой, то, может, тебе и подойдет, — Никлас насмешливо хлопнул фон Райхена куда-то пониже спины. — Но я бы хотел нормальный костюм Смерти, а не фарс в три действия. — Ну, Балогу-то точно нормальный костюм сделают. Но… У вас же разные параметры? — чуть прищурился Юлиан. — Ага. Я выше на два сантиметра и плечи у меня пошире. Но в целом не критично. До отъезда Балога буду играть в дублирующем костюме – подешевле и попроще – а после доношу его тряпки. Достойно для общих планов и дублей без лица, — добавил он уже несколько раздраженным тоном. — Хм. Но мы-то с Эмилем совсем разные, — размышлял вслух, по сути, фон Райхен. — Значит, премьерный костюм будет только один… Думаешь, фрау Яндт не шутила? — По поводу того, что у тебя не только ноги из одного места растут? — Да нет. Я про дублеров. Она так нас назвала. — Да забей. Все равно последнее слово за Крессом, а ты ему вроде приглянулся. Ресничками похлопаешь, и Рудольф у тебя в кармане. «Елизавета» по непонятным миру причинам была запущена в производство не как художественный фильм, а как концертная программа. В итоге бюджет был настолько мал, что ткани покупались на пожертвования, деньги Кресс и Яндта, а также на личные ресурсы Балога. И если бы этого было мало – бижутерия тоже принадлежала лично Яндт и ряду других участников постановки. Пол в студии был натерт преимущественно канифолью, одолженной у всех возможных и невозможных танцевальных студий города – что могло отчасти объяснять столь удачные движения Краузе. Когда Хоппе не был занят с основным составом, он тренировал кордебалет – и время их репетиций достигало шестнадцати часов в сутки. «Елизавету» делали на смеси энтузиазма с желанием снять что-то действительно новое – с агендерной молодой Елизаветой, с одним Рудольфом в детстве и зрелости и с… С чем же еще? Третья находка постановки все еще не обнаруживала себя, и Юлиан начал думать, что само присутствие Иштвана было этой самой находкой. «Черный Бархат» встретил их тяжелыми плюшевыми занавесками на входе, тяжелым ароматом нафталина и плохим освещением. Они зашли туда, как довольно нескладная парочка явно-не-артистов – крепкий, сухой Ротенштайн в его спортивном костюме и с натянутой на брови шапкой, чья площадь вычислялась известной формулой, и высокий, слишком крепкий фон Райхен, в дорогом шерстяном пальто и с мохеровым шарфом. Помещение было переполнено различными вешалками с чехлами, коробками, там и тут лежали отрезы тканей – преимущественно, дешевых и низкокачественных. На одном куске искусственной замши, лежавшем у самого входа на большом деревянном столе, были сплошь и рядом уродливые проплешины. Когда они вошли, дверь задела малосимпатичную «музыку ветра» издав глухой перезвон. На звук из недр ателье появился мужчина, лет за пятьдесят, с неровно подстриженными выпадающими волосами и в очках с толстенными линзами. — Чем могу помочь, юноши? — спросил он, поправляя на себе жилет из блестящей ткани, по виду напоминавшей заводскую упаковку пасхальных сладостей. — А… Мы от Ады Яндт, забрать готовые костюмы для мюзикла «Елизавета», — сказал Никлас, попутно показывая записку, написанную строгой рукой Ады. Мужчина перехватил листочек и внимательно его изучил. — Значит, костюмы… — пробормотал он себе под нос. — И на кого же? — Рудольф и Смерть, все костюмы на дублера и основного исполнителя, — отчеканил Никлас, хотя и плохо представлял, как они все это добро потащат обратно к репетиционной базе. Мужчина закивал и дернулся к куче разномастных чехлов, лежавших на всех более или менее горизонтальных поверхностях, после чего стал отбирать их по рукописным биркам. Так, Рудольфу полагалось всего пять костюмов на двоих, а Смерти – четыре (видимо, из-за схожести комплекций решили сэкономить). Сотрудник «Бархата», представившийся, как Зигги, что, видно, соответствовало имени Зигфрид Арндт, написанном маркером на его бейдже, предложил им осмотреть хотя бы часть костюмов по причине «если потом будут вопросы, возврат уже невозможен». Юлиан и Никлас переглянулись. То есть, если костюмы не понравятся Иштвану, Аде, Крессу и вообще кому угодно, все шишки полетят на них, как на гонцов с плохими вестями. Зигги закинул первый чехол на стол, расстегнул молнию и с торжественным видом вынул оттуда костюм. Или то, что должно было им быть. Это был черный мундир. Во всяком случае, он пытался быть черным мундиром. Талия, линия плеч и ряд пуговиц притворялись довольно удачно, где-то даже улавливался намек на военный крой, правда, вместо шерсти или хоть чего-то благородного, его решили сшить из какого-то старого материала, видимо, коврового. Пуговицы были подкрашены акриловой краской «металлик» в серебряный, плечи были острыми, с пластиковыми подплечниками внутри, а манжеты были расшиты пайетками и стеклярусом серебристых и голубых оттенков – видимо, должные вызывать ассоциации с замороженным бюджетом постановки. — Это основной? — уточнил Никлас. — Нет, это с лентами, — ответил лавочник. — В костюме есть еще ряд лент и бантов, которые идут по отдельной цене. — Какие еще ленты? — с подозрением спросил Юлиан. Мужчина полез обратно в чехол и достал связку узких белых и бледно-розовых лент, пришитых к чему-то вроде внутренней портупеи. Часть из них были завязаны в банты, а часть – собраны жутчайшими оборками. Никлас издал тихий, но отчетливо заметный в тишине ателье смешок. — О, нет, — выдохнул Юлиан. Он медленно провел пальцами по ткани мундира. Материал был неприятным на ощупь: скользким, чуть жестким, с внутренней стороны царапающим. Швы были выполнены из рук вон плохо, грубо, местами торчали нитки. Юлиан аккуратно очертил перед собой размах плеч – явно меньше его собственного. Получалось, что… — Это на Эмиля? — спросил он. — Это на Рудольфа, — уклончиво ответил Зигги, отворачиваясь к остальным чехлам. — Какого из них? — Основного. Юлиан ощутил, как ему физически становится дурновато от запаха нафталина. — Понятно, — сказал он. Никлас, надо отдать ему должное, не стал подтрунивать и говорить, как он рад, что фон Райхена опустили до уровня смертных дублеров. — А костюм Смерти? — Да, минутку. Костюм Смерти оказался лучше. Стало понятно, куда ушел весь бюджет. Серьезный черный плюш, притворявшийся бархатом, но слишком подозрительно блестящий на свету, был выкроен в приличного вида сюртук с платинового цвета вставками (даже почти без пайеток), с острым вырезом почти до самой талии, под которым скрывалось плотное черное кружево, должное подчеркнуть, видимо, местоположение сосков у исполнителя. Пуговицы были явно отпороты у чего-то более классического, но в целом подходили. Подол был украшен тонкими цепочками и старыми бритвенными лезвиями, от вида которых Ротенштайн чуть не подавился. Впрочем, костюм был приемлем – ну или притворялся таковым. Линии плеч и талии четко совпадали с воображаемым Балогом, брюки идеально подшиты, на шее утомительная застежка. Могло сработать. — Основной? — аккуратно уточнил Никлас. — Да. Долго проверяли мерки, — гордо произнес Зигги. Никлас кивнул. — А на дублера? — А. Это многозначительное «А» уже не предвещало ничего хорошего. Второй костюм на Смерть олицетворял, кажется, смерть бюджета. Шелестящая ткань, напоминавшая мусорный мешок, выскользнула из чехла и попыталась расправиться в руках Зигги, но получалось не очень. Сверху на пакетированное недоразумение была налеплена горжетка из черного искусственного меха, кончики ворсинок которого чья-то безумная рука подкрасила канцелярской замазкой в белый. Хотелось присвистнуть от шока. Костюм имел пикантные вырезы на боках, которые переставали быть пикантными, стоило бы любому человеку влезть в это – ибо один смещался к пояснице, а второй куда-то в низ живота, обнажая вовсе не то, что рисовал Кресс у себя в блокнотике. Цепи, украшавшие сие недоразумение, явно были приобретены в магазине сантехники. Оттуда же сбежали и резиновые прокладки, которыми заботливо оклеили рукава. У Никласа начала отвисать челюсть. — Это… — он поднял один рукав двумя пальцами, как улику, найденную на заднем дворе театра, видимо, в мусорке, — это точно костюм Смерти? Мне кажется… Тут какая-то ошибка. Зигги обиженно выпрямился. Художника обидеть мог каждый – включая каждого дублера. — Молодой человек, это сценический костюм. На камере он будет смотреться иначе. — На какой камере? На камере видеонаблюдения в лифте? Никлас закатил глаза и грубо пихнул шелестящее нечто обратно в чехол. Ткань жалобно взвизгнула. — За починку треть цены готового изделия, — недовольно пробурчал владелец ателье. Впрочем, Юлиану было рано радоваться – то, как он давился смехом и пытался скрыть это лишь показывало, что он еще не знает, что и на него был пошит свой костюм Рудольфа… И, наверное, лучше бы и не знал. Никлас почти злорадно потер руки, когда увидел, как из чехла с грубо написанной черным маркером цифрой «2» начинает выглядывать нечто цвета забытых в стиралке на две недели простыней, которую потом просушили на солнце. Ткань в целом могла сойти за нормальную, если бы не вставки из фольги по краям. На груди шли два ряда пуговиц — разные по размеру, но покрашенные одной и той же серебристой краской, уже местами облезшей; под правым рядом свисал шнур, сплетенный из чего-то подозрительно похожего на елочную мишуру. Где-то под этим шнуром выглядывала бархатистая кисточка от шторы. Юлиан моргнул – шторы не оказалось, зато оказалось дичайшее плиссе по всему корпусу, игривое декольте, которое на нем будет больше походить на неудачную попытку вырезать из ткани трапецию на груди, а на манжетах вместо запонок красовались дешевые бантики, которые клеят на открытки. Фон Райхен моргнул еще раз – только, чтобы увидеть спинку «мундира», которая явно имела слишком много общего с корсетом на шнуровке. — Это… Эм… Это, кажется, что? — спросил Юлиан, отползая в сторону. — Шнуровка. Давление империи, — с серьезным видом отозвался Зигги, — Ремни будем подгонять? Юлиан издал звук, как будто где-то внутри него умерла давно болевшая птица. — Ремни? — Раз у дублера нет денег на ленты, их заменяют ремни, — пояснил владелец ателье, расправляя перед Юлианом то, что явно предназначалось для кабаре или чего похлеще. Зато розовый цвет был явно на месте. Расписавшись на куче чеков, громко поругавшись себе под носы, несчастные артисты забрали свои чехлы и коробки (включая, конечно, цилиндр с перьями и вуалеткой для смерти – на всякий случай), после чего поплелись обратно к станции метро. Первые пару прогонов они ехали молча, пытаясь не занимать половину вагона своими чехлами. Наконец, Никлас, кажется, переварил свое пакетированное недоразумение. — Ну, слушай, по крайней мере, это может сработать. В плане… Этот кремово-белый, — осторожно назвал он, — Выглядит довольно нежно. Ребенок-Рудольф вполне может получиться. — Спорим, у Елизавет костюмы поприличнее? — прошипел Юлиан сквозь зубы. — О, нет, боюсь Краузе вообще голышом скакать будет – ты не слышал, что Яндт хочет, чтобы он был «максимально открыт»? Юлиан усмехнулся – не слишком весело, но достаточно, чтобы смириться. — Ну, в «Волосах» тоже надо было… — А, да, слышал там есть сцена без одежды. Что, прям вот без ничего? И ты там играл? — Ну… Это анти-авторитарный мюзикл. Всего лишь одна короткая сцена в конце первого акта… — То есть ты был голый? Юлиан почувствовал, как у него загораются кончики ушей, а чехол с костюмом Рудольфа-основного утекает в пространство между его коленом и стенкой вагона. — Ну… Не прям уж совсем, на мне была бандана и браслет… Никлас засмеялся в голос. — Это был жест против давления общества, — тихо пробормотал фон Райхен. — Это ты родителям так объяснял? Повисла небольшая пауза. Юлиан резко отвернулся к окну, в котором размыто отразилось его лицо – слегка тревожное, не без пары лишних пончиков на прошлые выходные. — Я… Не совсем объяснял. — Слышал, твой отец в своей партии давит за семейные ценности. А ты, голышом и с браслетом. входишь в эту программу? Юлиан неловко закусил губу и вцепился покрепче в свой пакет. — М-мой отец не посещал показы «Волос», — откликнулся Юлиан, машинально перебирая пальцами упаковку чехла. — Даже так? — Ну, у него плотный график, — тут же поправил свой тон фон Райхен. — А мама ходила на три показа. Ей… Ей даже понравилось. Она сказала, что у меня хорошее видение себя в ансамбле. Никлас хихикнул, от чего крышка от коробки с цилиндром опасно накренилась. Он перехватил ее и притянул к себе, заодно перехватив взгляды пары пожилых дам, сидевших напротив и, видно, пытавшихся угадать, куда эти двое молодых мужчин везут такие большие и такие звенящие на поворотах чехлы. — Отец… Он в курсе, что ты вообще в мюзиклах? — В курсе. — И что ты играл в «Волосах»? — В курсе. — И что там была сцена… — Никлас. — Я все еще пытаюсь представить тебя в одной бандане и браслете. Подожди… — Никлас прищурился. — Это не так заметно, если ты сидишь в зале, — чуть раздраженно попытался исправить ситуацию Юлиан, — И это не такая долгая сцена. Мама сказала, что я был очень раскрепощен. — Конечно. В бандане. — Это был не единственный мой костюм, — голос Юлиана чуть дрогнул, — Было еще два. Ты зря так к этому относишься. Это вообще-то классическая постановка, ничем не хуже «Елизаветы». — Да уж… Более классической постановки, чем наша «Елизавета» придумать откровенно сложно. Смерть бюджета и имперские ремни, я правильно назвал? Наконец уголки губ Юлиана чуть дернулись вверх. — Смерть совести Кресса и давление империи при затягивании шнуровки, — ответил он, поглядывая по сторонам на приближавшуюся станцию. На следующей остановке вошла группа студентов, и кто-то едва не наступил на хвост одному из чехлов. — Поосторожней, — огрызнулся Никлас, — Тут вообще-то искусство едет. Искусство доехало до театра через минут сорок. Когда они оказались в репетиционном зале, расстановка сил уже была явно не в их пользу. Ада Яндт и Вальтер Кресс стояли посреди помещения и разговаривали с Балогом – теперь уже свежим, в серой водолазке и черных трико, плотно облегающих его худые ноги. Заметив вошедших молодых людей, Иштван явно оживился. — О, а вот и костюмы. Не терпится уже померить свой, — сказал он с сухой, спокойной улыбкой. — На твоих набросках они выглядели просто великолепно. Четыре года назад в Шенбрунне я как раз играл классическую версию Смерти – правда, для этого мне надо было чуть отрастить волосы… Повезло, что у тебя тут нет таких жестких рамок относительно внешности персонажей. Повисла небольшая пауза. Аллен Краузе, уже переодевшийся в узкие черные джинсы, но все в той же майке и с забавной черной кепкой, через шлиц которой он пропустил свой длинный хвост, сидел у самого окна и массировал свои фактурные икры. Эмиль… Да, Эмиль Циске. Он был ниже Иштвана, такого же сухого типа, что Никлас, но с менее хищным лицом. Его нос опасно вздергивался к потолку и несколько напоминал пятачок, в остальном же он был довольно приятным мужчиной лет этак двадцати пяти-семи. Темно-серая футболка подчеркивала, что, собственно, подчеркивать ей было нечего, и это идеально подходило Рудольфу – в классической постановке. Иштван подошел поближе к ребятам и протянул руки в сторону чехлов Никласа. Тот, не став особо церемониться, подкинул своему основному варианту чехол без приставки «запасной». Балог кивнул и это, видимо, означало благодарность. — Что тут у нас… — Иштван расстегнул молнию и вытряхнул из чехла нечто с черным кружевом и когда-то бывшее обивкой дивана, — Ого! Выглядит внушительно. Платиновые вставки заблестели под светом верхних источников, цепочки и бритвенные лезвия хищно звякнули. Артист с интересом осмотрел декольте, после чего, словно бы не особо стесняясь присутствовавших, стянул с себя водолазку, и начал надевать костюм с методичностью хирурга. Через несколько минут он уже стоял перед всеми присутствовавшими в своем костюме – острые плечи, высокий прямой воротник, кружево по грудной клетке, распускавшее свои кончики, как некое растение. Костюм был идеально выполнен по меркам – нигде не натягивался, не собирался в гусеничные кольца, даже будто бы в целом подходил под задумку. — Интересный материал, — заметил Балог, проведя по рукаву – плюш податливо зашуршал. Впрочем, показательная порка была отложена ненадолго. Ада Яндт уже наложила руки на другие чехлы – в особенности, на те, что предназначались Рудольфам. Сначала она открыла основной – и Иштван, заметив розовые банты, явно оживился. — Портупея из лент… Стеклярус… Как необычно, — кивнул он сам себе, особенно его впечатлил огромный бант сзади в районе поясницы и множество белых и пудровых лент, идущих от него. Пуговицы, выкрашенные в серебряный, в репетиционном зале даже не выглядели так плохо. — Ты, фон Райхен, — окликнул Юлиана Кресс, — Чего стоишь? — Это… Не совсем мой размер, — скромно попытался оправдаться Юлиан. Никлас хрюкнул в кулак. Взгляды Ады и Кресса уперлись в него. — Я смотрю, ты захотел сам залезть в костюм Рудольфа? — грозно шикнула на него Яндт. Ротенштайн резко смолк. — Не выпендривайся, Юлиан, надевай костюм, — почти прорычала она. Перечить ей не очень хотелось – и Юлиану пришлось снять с себя рубашку, в которой он пришел, после чего он на мгновение завис – костюм явно требовал снять тренировочные штаны. — Да ладно, в «Волосах»-то ты не стеснялся, — шепнул Никлас, но, видно, слишком громко. — Ротенштайн! Смотрю, ты очень горишь желанием тоже померить костюм. Не задерживаю. В итоге Никласу тоже пришлось раздеваться – и Юлиану на мгновение стало легче. Стоять в трусах и расправлять костюмерное недоразумение на себе было гораздо легче в компании. Тем более, что грозно шипящий полиэтиленом костюм Ротенштайна бил все рекорды уродства. Когда он полностью вытянулся в нем, все находящиеся в комнате выглядели впечатленными. — Это… Это трибьют на группу KISS, да? — спросил осторожно Балог. — Боюсь… — Кресс открыл свою тетрадь и, прищурившись, попробовал сравнить свой набросок с реальностью, — Что вместо чернобурки мы получили то, что имеем. А… Эм… Это должен был быть сатин, — отметил он, проведя в воздухе ручкой вдоль силуэта Никласа. — А вырезы почему съехали? — спросила Яндт, заглядывая в наброски. — Боюсь, ткань не совсем держит фасон, — покачал головой Кресс. — Это… Без вариантов. Только дальние планы и без софитов. Ротенштайн выдохнул – новость была плохая, но, по крайней мере… — После того, как Иштван уедет, будет донашивать его костюм, — приговорил Никласа Кресс. Юлиан хотел было усмехнуться – но его ситуация была плачевнее. — Что ты возишься все еще? — спросила Ада. — Эм. Ну… Он не застегивается, — обреченно заметил Юлиан. Собственно, это было преуменьшением масштаба трагедии. Брюки были коротки и не хотели застегиваться на талии, едва налезая на бедра в принципе. Подобие жакета точно не сходилось на спине и на плечах. Юлиан моргнул несколько раз. — Действительно. Не застегивается, — выдавила из себя Ада, переглянувшись с Крессом. — Тогда… Что с запасным? Черт возьми, кто передавал мерки? Она уже отошла в сторону и пыталась выяснить, кто из ассистентов занимался передачей заказа в ателье. С одной стороны, Юлиану стало легче – все-таки это была одна чудовищная ошибка, и он должен был быть основным Рудольфом. С другой… Это не решало проблемы с костюмами. В итоге оставалось лишь одно – смириться с тем, что запасной костюм цвета грязного белья станет основным, а основной, черный с серебряными пуговицами – запасным. Эта новость впечатлила абсолютно всех. По крайней мере, кремовое недоразумение застегивалось на Юлиане – и это уже был прогресс. Шнуровка выглядела несколько нелепо на его спине, как и вырез на груди, который, в отличие от декольте Иштвана, открывал не сухую мужественность, а нечто слабо определенное. Ремни, мишура и шнурки отвлекали от люрекса на лампасах, в остальном же костюм смотрелся даже не так плохо, как в ателье – впрочем, ткань все еще была беспомощно дешевой. Юлиан стоял в центре репетиционного зала, стараясь не дышать слишком глубоко, потому что при каждом вдохе плиссе на груди шевелилось так, будто костюм собирался раскрыться и показать миру все свои внутренние слабости – или слабости Юлиана. Шнуровка держала костюм крепко, он облегал, буквально впивался в фон Райхена – но, тем не менее, шевелиться в этом можно было. — Ну? — спросил Кресс. — Не так и плохо, а? Подойдет для сцен со Смертью, а за две недели пошьют новый вариант для других сцен. — То есть… Мейерлинг вальс я буду танцевать в… В… В розовых ремнях? – аккуратно уточнил Юлиан. — Пудровых ременных элементах на груди и плечах, - поправил его Кресс, почти неловкий в своей тактичности. Наконец решил вмешаться Балог. Он подошел чуть ближе, сощурил глаза. На мгновение Юлиан столкнулся с этим взглядом и ощутил, как снова слегка краснеет. В этой сложной шнуровке, с вырезом, с плиссировкой… Ему казалось, что Иштван видит слишком много – и не смеется. Рука дернулась, и Юлиан невольно убрал с лица пару выбившихся кромок волос. На лице Иштвана появилась неустойчивая, хрупкая улыбка – и исчезла, стоило ему перевести взгляд на Аду. — Да, с этим можно работать. Ну что, попробуем тогда один прогон в костюмах и два раза без?