Кино во все времена

Юлиан фон Райхен любил много вещей. Он любил сладкое, особенно жирное сладкое, такое как пончики из фритюра, хотя ему не следовало их есть вовсе. Он любил мягкую музыку, особенно Cocteau Twins и Jesus and Mary Chain. Он любил, когда мама вступалась за него в семейных ссорах. Любил ездить на работу на велосипеде.  Любил играть с детьми своих бесконечных двоюродных братьев и сестёр. Любил свой голос, когда он был распетый и когда у него удавалось попадать идеально в каждую ноту "Killer Queen" или "We Are The Champions". Конечно, интонации и выразительности ему не хватало, но сам голос ему нравился. А еще Юлиану нравилось спать с красивыми мужчинами. Вот и в это утро, когда он крепко сжал пальцами густые чёрные волосы Иштвана Балога, на мгновение у него в голове промелькнула эта мысль. Чуточку постыдная. Они лежали в его огромной кровати "королевского размера", что в контексте сценария Кресса делало ситуацию еще немного забавнее, и Юлиан едва мог дышать — приходилось набирать воздух ртом, но потом они снова целовались, или же он сам целовал руки и плечи Балога. Жар буквально разрывал Юлиана на части, и он после очередного поцелуя прижался к Иштвану так сильно, как только мог. Когда он как раз направил Иштвана и закусил губу от того, как его пронизывало удовольствием, а на лице развивались красноватые пятна от смеси стыда и удовольствия, послышался тихий жужжащий звук. Сначала он попытался не обращать внимания и продолжить получать удовольствие. Но через пару минут это стало просто невыносимо. — Подожди минутку, — сказал он, впрочем, не решившись нарушить их единение, а лишь протянув руку в сторону и нащупав ею телефон. — Вот черт. Можешь секунду не шуметь? Это моя мама. Иштван рассмеялся еще громче и даже не подумал что-либо изменить в их несколько неловком взаимоположении. Юлиан шикнул на него прежде, чем поднять трубку. — Да, мам, — произнес он, пытаясь не шипеть от того, что Иштван, явно желая подпортить звонок, не прекратил двигаться. Пришлось мягко стукнуть его по плечу. — Все хорошо. Нет, я не спал. Голос? Я бегал. — В смысле «бегал»? Юлиан, ты в порядке? Ты знаешь, что тебе нельзя бегать дольше двадцати минут в день и ни в коем случае нельзя бегать после еды? Ты же не ел с утра? — Нет, мам, я не ел, — Юлиан попытался оттолкнуть Иштвана. — Нет, прекрати, только не сейчас, — зашипел он одними губами. — Что прекратить? — Ничего, мам, это… Собака. — Собака? — Соседка оставила ненадолго. Точнее, я обещал ее выгулять и зашел к себе. — После пробежки? — Да. — Юлиан, все в порядке? Ты меня пугаешь. Сколько часов в день ты репетируешь? — Часа… Пять? — Юлиан, это переработки, — строгий голос Терезы фон Райхен совершенно не вязался с тем, как аккуратно и почти игриво Иштван Балог сейчас проводил руками где-то, где точно не следовало оказаться мыслям матери Юлиана. — Слушай, я… Я немножко занят, — произнес он, невольно прикрывая глаза. — Юлиан. Скажи честно, ты выпиваешь? — Что? Мам, я… — Ты странно себя ведешь, говоришь про пробежки, собак… — Зачем ты звонила? — Хотела узнать, как мой сын. Кажется, я не вовремя. Юлиан резко оттолкнул Иштвана от себя, случайно чуть не спихнув его с кровати. — Мам. Что ты хотела сказать? — Я хотела сказать, что твой отец интересуется… Как идут съемки и когда премьера. — Так пусть спросит тебя. — Юлиан. Он хочет услышать это от тебя. — Ох. Боже. Юлиан провел по лицу рукой – он выглядел сонным, чуть мокрым от пота, с совершенно бессмысленно растрепанными волосами. На лице едва проглядывало несколько волосков в то время, как у Иштвана уже была полноценная щетина – и это всего за один день. — Так ты приедешь? — Мам, я репетирую с утра до вечера. — Тогда как ты ему скажешь? — Не знаю, пусть позвонит мне? Юлиан, с окончательно испорченным настроением, спустил ноги с кровати и принялся искать в постели свои вещи. — Юлиан. Ты сам не отвечаешь на его звонки. — Потому что… Я работаю? — Юлиан. — Мам. — Может, вы встретитесь? — Я подумаю. Ты напишешь мне, когда свободен? — Я свободен, когда у меня нет репетиций. — Но сейчас ты занят. — Мама, правда, давай поговорим попозже, — Юлиан выдохнул, вытянув из-под кровати за уголок тонкую белую футболку. Пахла она, конечно, неважно, и он чуть поморщился. — Ладно. Ты обещаешь написать до выходных? — Я постараюсь. У нас осталось два дня репетиций до отъезда Балога. — А, этот престарелый венгерский артист. — Он не престарелый. — Ему тридцать семь. — Тебе почти пятьдесят! — Это фигура речи. Почему тебя это так зацепило? Юлиан бросил взгляд на Иштвана, который сейчас лежал рядом и принялся закуривать. — Не важно. Я напишу. Сегодня вечером, хорошо? — Ладно. Я надеюсь на это. Береги себя, Юлиан. И постарайся не выпивать. — Мама! — Ладно. Целую. — Я тебя тоже, мам, — Юлиан повесил трубку, чуть нахмурившись. — И я тебя, — сказал Иштван после затяжки. — Черт. Что это вообще было? — Подумал, что римминга у тебя еще не было. По крайней мере, между нами. — Не говори это таким тоном, — прошипел Юлиан, натягивая на себя одеяло. Все утреннее возбуждение куда-то уплыло. — Каким тоном? — Как будто ты всерьез намеревался это сделать, пока я говорю со своей мамой. — Ты сказал не шуметь - я и не шумел. — Ох. Да. Конечно. Пару секунд они оба молчали. Иштван спокойно курил, выдувая мягкие облака дыма. Пепел он старательно сбрасывал в небольшую керамическую тарелочку, которая с вечера стояла у кровати – тогда она была нужна для пары яблок. — Продолжим? Через почти час они наконец выбрались из постели второй раз. Юлиан вылез из-под одеяла, всклокоченный, разгоряченный, мокрый от пота и со счастливой улыбкой. Балог откинулся на смятые до непотребного состояния подушки и тоже расплылся в теплой усмешке, принявшись искать пачку сигарет. — Нам пора собираться, — произнес Юлиан, наматывая одеяло вокруг талии. — Чего-то стесняешься? — спросил Балог, с любопытством наклонившись в сторону Юлиана. — Ничего не стесняюсь, — возразил фон Райхен. — А это что за тога? — Я просто собираюсь пойти в душ. — Душ без одеяла – невыполнимая миссия? — уточнил Иштван, чуть щурясь. Юлиан попытался сделать максимально опасное выражение лица, какое только было в его арсенале. Но рядом с красноватой от румянца шеей, с всклокоченными волосами и совершенно наивным взглядом получалось неубедительно. Пришлось подтянуть одеяло повыше – получалось нечто между римским каноническим одеянием и платьем наполеоновских времен, что, в сущности, одно и то же. Не выдержав попытки выглядеть серьезно, Юлиан хихикнул, но тут же отвернулся, чтобы не дать Балогу удовольствия посмеяться над ним в ответ. В ванной было ужасно много пространства – она была длинной, вытянутой, с огромным окном, открывавшим миру все, что можно и нельзя, с крупной ванной на кривоватых лапках и латунными кранами, а также стеклянной душевой кабиной. Юлиан слегка потянулся и затем решил, что горячий душ был бы сегодня правильным выбором. Оказавшись в замкнутом пространстве, он быстро захлопнул дверцу и насладился почти невыносимо горячими струями воды – в некоем режиме, который должен был обеспечить максимальное орошение поверхностей тела. В душе было спокойно. В душе не было ни звонков матери, ни необходимости поговорить с отцом, ни Кресса с его хореографией, ни даже холодного взгляда Аллена Краузе или же нависающих финальных дней съемки. С Краузе вообще получилось в итоге странно. После внезапной травмы колена на третий день репетиций с Балогом, которой точно никто не ждал, он почти полностью выпал из темпа, но чутье режиссера не подвело – за три дня было отснято почти семь часов материала с молодой Елизаветой. В итоге дублер понадобился лишь в нескольких незначительных общих сценах и в финальном выходе. Его загримировали так агрессивно, что распознать, что была смена артиста в принципе было сложновато. Конечно, часть отснятого с Алленом материала была без костюмов – но Кресс придумал какое-то абсолютно безумное объяснение этому, и труппа удовлетворилась, а, значит, спонсоры тоже вполне могли не подавиться. На мгновение фон Райхен ощутил неловкость – он так завидовал таланту Краузе, а по итогу тот, может, пару месяцев не сможет вернуться к балетным нагрузкам. Правда, оставался еще вопрос вокала, но здесь уже давно было все решено – вокал молодой Елизаветы должен был исполнять другой человек. Кажется, прослушивание выиграл некий студент, Дагмар какой-то там, который теперь будет страдать с записью в студии. Точно, запись… Все, кроме Иштвана будут писаться после отъезда «приглашенной звезды», в то же время, как Балог уже успел записать часть своих партий – Кресс и Яндт заставляли его писаться после репетиций, по два-три часа каждый день. Юлиан ощущал несколько неправильным то, что они не пишут совместные партии с Балогом вместе – он был уверен, что наложение будет звучать хуже, чем реальная полифония, но звукари клялись, что смогут свести «красиво». Как будто это не было еще хуже. Юлиан вернулся в спальню – большую комнату, наполовину занятую кроватью, зеркалами, альковом с гардеробной и множественными полками – в большом серо-голубом полотенце, которое было лихо закручено над бедрами. Балог все еще лежал в кровати, уже без сигареты, но все с тем же довольным видом человека, который точно не дергается каждые три минуты из-за замка велосипеда или мыслей, не был ли ужин слишком жирным. — Что будешь на завтрак? — спросил он, уже проверяя приложение Лиферандо. — А, ну… Я думал о йогурте. Иштван посмотрел на фон Райхена с подозрением. — Ты что-то не договариваешь. — Хорошо, я думал о йогурте с протеиновым батончиком и творожной массой, так лучше? — Ты имеешь в виду чизкейк? — Я имею в виду то, что имею в виду, — чуть покраснел Юлиан. — В костюм-то сегодня влезешь? Щеки фон Райхена, его шея и даже, кажется, грудь, тщательно выбритая по форме декольте, вспыхнули румянцем. — Не говори так! Я питаюсь довольно диетично. — Диета из копченостей? — Вообще-то вчерашняя колбаса была из чистого белка. Как и творог, и йогурт, и батончик. — Да я же не спорю. А пирожки во фритюре – это омега-3? Юлиан почувствовал, как начинает раздражаться. — Нет, идиот, это жиры. Жиры тоже очень полезны, вообще-то, без них мы бы... Мы бы… — Не могли так крепко сжимать своих любовников бедрами? — Именно! То есть, тьфу. Нет же! На некоторое время между ними развязалась решительная борьба. Иштван собирался доказать Юлиану, что его бедра вполне сходят за полноценное оружие в то время, как сам фон Райхен считал своим долгом заткнуть фонтан остроумия своего венгерского партнера. — Я понял, жиры действительно важны, — отметил Балог, оказавшись снизу и хорошенько так ущипнув Юлиана за выступающую часть тела. — Ну ты и придурок, — зашипел Юлиан, впрочем, когда Иштван потянулся для поцелуя, не смог отказать и не разделить его. Так они потеряли еще около двадцати минут – за поцелуем последовал второй, потом Иштван умудрился оказаться сверху, прижать к себе Юлиана, поцеловать в ключицу, в шею. Юлиан притворялся, что отбивается, но делал это не слишком убедительно. Тем временем, где-то в Шарлоттенбурге, в большом и красивом доме, принадлежащем семье фон Райхен, Тереза не только тщательно готовилась к новому дню, в компании с экономкой расставляя бокалы по серванту, но и пыталась вспомнить, каково это было в прошлый раз – присутствовать на премьере своего сына. Нет, не на одном из школьных концертов, где он старательно пел репертуар группы Queen. И даже не на учебной постановке, хотя, признаться честно, она ходила на все. А именно первую полноценную постановку на сцене – пусть это и был театр-кабаре «Мон Блан», а не настоящая площадка для мюзиклов. Карл-Хайнрих фон Райхен отнесся к участию сына в «Волосах» тогда со всей аккуратностью, которая только возможна, когда ты депутат бундестага, а твой сын говорит тебе про «антимилитаризм», «раскрепощенность», «все будет тонко и максимально корректно», но при этом краснеет и почти что заикается. Карл-Хайнрих даже хотел спросить, не будет ли Юлиан заикаться и на сцене, раз ему так неудобно – но решил не поднимать и без того болезненные темы. С самого начала было ясно, что отец не придет на премьеру «Волос». Он просто не мог. Это испортило бы день всем троим. Юлиан бы все представление следил за реакцией господина фон Райхена, пытался бы расшифровать каждый его кашель или движение рук, критиковал бы себя и в конце умер от стыда. Сам отец, конечно, пережил бы мюзикл, но долго бы возвращался к нему в своих мыслях. А так он позволил Терезе, привыкшей и не к таким постановкам, присутствовавшей в свое время на перформансах Абрамович и других известных личностей, лично видевшей ту самую волосатую чашку и много другое, самой решать, что ему сообщать, а о чем лучше умолчать. Остальное он мог бы прочесть в короткой журнальной колонке. Тереза фон Райхен была человеком не самых строгих взглядов, она могла вкладываться в сомнительного рода проекты, устраивать выставки фотографий самого провокативного свойства, но как только вопрос начинал касаться ее собственного сына, рамки приличия несколько сдвигались обратно. Она понимала, что осуждать Юлиана за участие в мюзикле, которому столько же лет, сколько ей самой, было бы глупо. Что это историческая постановка. Что режиссер не будет делать сценарий отличным от оригинального. И все же… Все же мысль о том, что полный зал посетителей «Мон Блана» будет созерцать Юлиана фон Райхена мечущимся по сцене в клешеных джинсах, а под конец первого акта и вовсе без них, несколько ее пугала. Отчасти из-за мужа – постановка могла очень удачно лечь в линию его политических оппонентов. Отчасти из-за самого Юлиана. Она еще помнила, как у него дрожала челюсть перед школьными выступлениями, как он слишком волновался за каждую учебную постановку, как у него тряслись руки, когда надо было держать микрофон на сцене в семнадцать лет. Да, теперь он казался ей более серьезным, не таким хрупким и вообще – если ты не можешь выдержать чужих взглядов, что вообще можно забыть в мюзикле? Она понимала это, она видела, что Юлиан держится не на одном голосе, что, когда он верит в себя, он играет действительно неплохо – но это не спасало ни ее, ни сына от того, что «Волосы» не были классической драматической постановкой. На премьеру она пришла в аккуратном платье цвета морской волны, на три пальца ниже колена, с тонкой ниткой жемчуга на шее. Она заняла место в середине зала – и искренне не могла понять, как в такой постановке можно сидеть ближе четвертого ряда. Все было нормально. Не страшно. Ничего плохого не случилось – как и предполагала Тереза, свет шел сзади, неловкий момент длился около десяти секунд, Юлиан даже выглядел спокойным до и после – он участвовал в представлении, выполнял движения правильно, ни разу не сбился и все-таки смог доказать, что он не просто парнишка после специализированного колледжа, а действительно может – петь, танцевать, играть. Тереза фон Райхен осталась довольна в целом – но несколько встревожена тем, что, возможно, это не просто странный и сложный период в жизни ее сына, но его призвание. Разумеется, информация о постановке дошла и до Карл-Хайнриха. В довольно дурацком виде – с упоминанием полного обнажения, с упоминанием «диких психоделических движений», «ансамбля к песне про содомию» и другие тонкие моменты мюзикла. Господин фон Райхен не был ханжой, но до жены ему было не слишком близко – наверное, пару раз вокруг земного шара, чтобы сойтись во мнениях. Он отнесся к постановке сдержанно, со смешанными эмоциями – с одной стороны, упоминание его фамилии среди участников мюзикла, где каждая вторая песня связана или с развратом, или с наркотиками, а участники полностью обнажаются была явным репутационным риском. С другой стороны, инсайдеры, а не только Тереза, сообщали о том, что «сын фон Райхенов хорошо держится в ансамбле, у него интересна динамика и сильный тенор-баритон, который заметен даже в групповых номерах». После выступления мать подарила Юлиану цветы – изящный небольшой букет из лилий, небольших роз, крошечных белых цветочков неясного вида и с добавлением широких листиков эвкалипта, балансировавших все это зефирно-розовое безумие. Юлиан, высокий, в неизменном берлинском пальто, с чуть всклокоченными волосами после сцены, со следами грима и раздражением везде где только можно от дешевой косметики, выглядел невероятно довольным. Он никак не мог перестать улыбаться и собрать себя в чуть более взрослое выражение, но Тереза, будучи человеком тактичным и не желающим портить вечер после премьеры сыну, похвалила его. — Ты очень хорошо отыграл. — Мам, это всего лишь ансамбль, — проговорил Юлиан, хотя сам заметно покраснел – видно, от удовольствия. — Для ансамбля ты очень сильно поешь. К тому же ты часто был на первой линии – а с твоим ростом я бы предположила, что тебя бы поставили на третью. Фон Райхен мягко рассмеялся. Он понимал, что, наверное, несколько перетягивал внимание – не обязательно позитивное – на себя, но то, что мать обозначила это довольно мягко, успокоило его. Позже, когда они приехали домой, Карл-Хайнрих сдержанно поздравил Юлиана. Отец был в однотонной светлой рубашке, домашних очках и светло-сером кардигане, который непременно старил его – в противовес пиджакам и галстукам, которые он носил на работе – в тех он выглядел строже, свежее и острее. В этом же вязанном недоразумении отец выглядел как обычный мужчина слегка за пятьдесят, разве что, с несколько напряженным лицом. — Я слышал, ты отлично справился, — сказал он спокойным, мерно тикающим тоном. — Я старался, — ответил Юлиан, и в миг к нему вернулась вся его обычная волнительность, которой он смог избежать на время выступления – хотя и сам не мог понять, как. — Значит, все-таки музыкальный театр. Хорошо. — Что же хорошего? — Значит, ты всерьез этим занялся. Сообщишь нам с матерью, когда пройдешь прослушивание на следующий спектакль? — Ну, я… Я буду стараться получить какую-нибудь роль. Конечно, я сообщу. — Что будешь делать, пока ролей нет? — спросил отец – как всегда, практичный и оценивающий риски вместо бессмысленного приободрения или утешения. Юлиан невольно приоткрыл рот. Он стоял посреди большой гостиной, все еще в пальто, чуть сжимая букет, который Тереза уже два раза пыталась попросить отдать обратно, чтобы поставить в вазу. В свои девятнадцать Юлиан выглядел то почти серьезным молодым человеком, то, как в эту минуту, его образ рассыпался и получался школьник, которому родители почему-то не хотят выдать заслуженную похвалу за хорошо написанную контрольную. — Нам обязательно сейчас это обсуждать? У меня еще пять раз будут выступления. — А потом будет некоторое затишье. Вот я и спрашиваю – что дальше. Отец даже не смотрел на Юлиана. Он листал какие-то бумаги, исписанные мелким шрифтом с засечками, иногда приподнимая взгляд на сына и снова возвращаясь к строчкам. — Ну… Я могу преподавать. Не прямо преподавать, ассистировать немного… Еще есть мелкие подработки, но они немного… — его лицо начало медленно краснеть, — Немного не очень. Думаю, я бы воздержался от них и сфокусировался на прослушиваниях. А в остальное время я могу учиться, преподавать, преподавать и эм-м. На лице Юлиана нарисовалась тщательная попытка подумать. — Я мог бы подрабатывать в театре, там всякий задний вокал, мелкие задачи… — То есть ты сам еще не уверен, — прервал его попытки что-то придумать отец. — Я уверен. Я думаю, что через несколько задач на задней линии я вполне смогу… — Сможешь что? — Через месяц прослушивание на «Весеннее Пробуждение» в театр музкомедии. Может, я получу одну из главных ролей. — Это бы хорошо сказалось на твоем портфолио, — отозвался отец. — Надеюсь, ты тщательно подготовишься. — Конечно. Я… Я уже готовлюсь, — голос Юлиана тогда предательски дрогнул, выдав некоторое количество обиды – обиды за то, что отец не воспринимает его всерьез, что просит думать не только о премьере, что не… Не хвалит? Так-то он похвалил Юлиана, причем по шкале Карл-Хайнриха это было почти «невероятно активно поздравлял и хлопал», так что жаловаться было, собственно, не на что. Но какая-то часть Юлиана хотела не сдержанной похвалы и не разговора о прослушивании, а признания, обсуждения, как и что он делал правильно и, может, не знать через пару дней, что уже другой рецензент напишет где-то между абзацев, что «дебютировавший в ансамбле Юлиан фон Райхен интересен своей фактурой, но слишком похож на отличника, случайно зашедшего на праздник раскрепощенности и сексуальной свободы». К тому же, следующее прослушивание он не прошел. Последующие два года были заполнены ролями на задних линиях, иногда – вокальными записями без выхода на сцену, какой-то совершенно невыразимой работой с озвучкой персонажа для видеоигры, попытками преподавать (правда, маленькие чертята всегда находили возможность задать Юлиану такой вопрос, что он минут двадцать пытался придумать ответ), иногда помощью с реквизитом. И только теперь, в телепостановке «Елизаветы» Юлиан наконец смог сделать шаг на одну ступеньку вверх – получить полноценную мюзикловую роль, даже не последнюю по значимости. Теперь же все это было абсолютно и бесповоротно испорчено. Не Юлианом, нет. Он играл не настолько плохо. На третий день репетиций Кресс даже перестал думать о замене для Юлиана, и ему начали перешивать второй костюм. Кроме того, он заговорщицки улыбался время от времени, когда фон Райхен и Балог выдавали действительно качественный дуэт. Проблема была, собственно, в Иштване. Юлиан не мог принять тот факт, что осталось всего два дня – и Балог вернется в свою Вену, будет там дальше исполнять Смерть, призрака оперы, призрака воппера и другие значимые для музыкального театра роли. Два дня – и никаких больше чужих рубашек в его шкафу, никаких поцелуев перед выходом из дома, никаких прикосновений ниже пояса, резкого движения, с которым Иштван мог отодвинуть колено Юлиана и поцеловать его гораздо выше этого самого колена, никакой щетины, отраставшей за двенадцать часов почти полностью и никаких тихих поскрипываний кровати в особенно интересные моменты. Каждый раз, когда Юлиан поднимал эту тему, Иштван находил возможность уйти от разговора. Стоило Юлиану утром, еще лежа в кровати, тихо спросить, что будет после той самой субботы, когда Балог уезжает, как тот приподнимался, смотрел своим чуть любопытным взглядом на еще сонного Юлиана, прикрытого тонким одеялом по грудь, после чего резко распахивал это самое одеяло и приподнимал брови с ловко сымитированным удивлением. — Ого! Утро, а ты не возбужден. Как такое возможно? На это фон Райхен начинал краснеть, пытаясь поймать и уложить одеяло обратно. — Отстань, я еще не проснулся. — А, по-моему, ты как раз очень даже проснулся, — промурчал Иштван и проводил двумя пальцами по грудной клетке Юлиана, после чего скользнул ниже, вплоть до дорожки темных волос внизу живота. И это полностью выбивало из головы Юлиана какие-либо мысли об отъезде партнера. Вот и сейчас, когда Юлиан с неким утренним утомлением и леностью, попытался найти вчерашние брюки в комнате и, убедившись, что их вокруг нет, мысль об отъезде Иштвана снова всплыла в его голове. — Слушай, — спросил он, ныряя в импровизированную гардеробную и отодвигая вешалки одни за другими – в основном с рубашками всех возможных видов и форм, а заодно футболок и пиджаков, — Ты уезжаешь в субботу утром? — Да, около десяти уеду из Берлина. А что? — Я хотел спросить, успеем ли мы позавтракать вместе. — Зависит от того, проснемся ли мы вместе. Юлиан поморщил нос, случайно наткнувшись вместо аккуратной белой рубашки на серо-синюю клетчатую и попытавшись понять, насколько она новая. — А ты этого не хочешь? — Хочу. И сейчас хочу. А ты зачем-то скрываешься среди своих тряпок. Юлиан кашлянул и выглянул обратно из своего алькова. Полотенце на бедрах грозно качнулось, и пришлось придержать его одной рукой. — Прямо сейчас? И… Эм… Чего бы ты хотел? — спросил Юлиан, второй рукой прижимая к себе стопку из темно-серых, темно-темно серых и черных брюк. Самые нижние в стопке уже чуть намокли от его грудной клетки. — Ну, например, чтобы ты положил эти дурацкие брюки и позволил мне изучить качество твоей депиляции, скажем, языком. Юлиан вернулся обратно в гардеробную, настолько ему было некомфортно отвечать на эту реплику. — Ты снова уходишь от ответа. — Какого ответа? Ты сам сейчас уходишь, — на лице Балога заиграла улыбка и он, не торопясь одеваться, поднялся с постели и решил навестить Юлиана в его уголке. Фон Райхен в это время отложил стопку брюк на небольшой комод и принялся искать в ящиках белье. Ровное, аккуратно сложенное, кажется, рукой Мари, одной из домработниц родителей, оно казалось сейчас почти обвиняющим. — Прячешься здесь, — кивнул Иштван, облокотившись на ограждающую гардероб от спальни фальш-стенку. — Я просто хочу узнать, позавтракаем ли мы вместе в субботу, — ответил Юлиан, найдя тонкую белую майку. — Позавтракаем, — Иштван чуть наклонил голову вбок. — А потом? — А потом я уеду в Вену. А ты останешься здесь, в Берлине. Зависла неприятная пауза. Юлиан развернул одни из трусов – нейтрального оттенка, выглаженные, с заметным логотипом дорогой фирмы. Ему не очень хотелось надевать их при Иштване. Отгонять его уж тем более он не собирался – не когда тот только начал давать нормальные ответы. Пришлось сначала надеть майку. — Ну да. Останусь в Берлине. И все. — Да, останешься, со своими родителями, творожной массой и, может, тревожной массой. Особенно в районе бедер, — Иштван сделал шаг ближе и попытался заглянуть вбок так, чтобы боковая и задняя части Юлиана были чуточку более видны. — А ты? — А я буду в Вене. У меня там работа, репетиции, скоро новый сезон. Юлиан поджал губы. — И ты не приедешь в Берлин? — Не в ближайшее время. — А если я приеду в Вену? — Мы можем… Заняться сексом. Иштван приятно улыбался, но Юлиана это слабо успокоило. —И все? Балог сделал еще один шаг вперед. Юлиан стоял в одной бельевой майке и активно искал футболку на сегодня – его взгляд застопорился между серой и серо-серой, обе без какого-либо принта, но вторая была как будто чуточку свободнее в грудной клетке. — А что ты хочешь? Фон Райхен посмотрел на Балога. Выражение лица Юлиана было несколько искаженным, делающим его моложе на вид – не в положительном смысле, а в этом капризно-болезненном, которое регулярно всплывало после слишком большого количества алкоголя или после неудобного СМС от матери. Оно почти никогда не возникало на репетициях или записях – и этому Балог был почти благодарен. Но здесь, в этой квартире, оно порой мелькало – искажая черты лица Юлиана и делая его не просто младше, но еще и странно требовательным. — Ничего, — сказал он. — Так уж ничего? Юлиан в этот момент ушел от ответа, чуть стиснув зубы, после чего натянул на себя ту футболку, что была побольше и легла на его плечи спокойно, без этого дурацкого натяжения, которое иногда возникало от узкой одежды. — Да, ничего. — Значит, ты остаешься в Берлине, а я уезжаю в Вену, где меня ждут следующие проекты. — И я не могу приехать в следующие выходные? Балог посмотрел на то, как Юлиан дернулся к вешалкам, как нащупал там серую, плотную рубашку в мелкую клетку, расправил перед собой. — Ну… Ты можешь. Но ты ждешь, чтобы я встретил тебя с цветами на вокзале? — Не обязательно прямо-таки с цветами, — отозвался Юлиан, все еще не смотря на Иштвана, но исключительно на свою рубашку. — Но ты хочешь, чтобы я тебя встречал. Чтобы мы проводили выходные вместе. — Почему бы и нет. Юлиан невольно скривил рот. Сладкая фантазия о том, как он раз за разом приезжает в вену и Балог встречает его – конечно, без цветов, но все равно встречает, с сигаретой во рту и, может, привычно небритый, с тяжелым ароматом духов и в остатках сценического костюма, уже не раз возникала в голове фон Райхена. Он думал о том, как они бы потом гуляли, ходили в настоящие венские кофейни – или настоящие венские донер-кебабные – и потом остаются вместе – у Иштвана или в гостинице, это казалось совершенно неважным. Но то, каким тоном сейчас отвечал Иштван, не оставляло сомнений – в его планы на ближайший сезон встречи с Юлианом не входили. — Можешь выйти на минуту, я тут планирую трусы надевать, — наконец выдал он через несколько секунд взаимного молчания. Балог оживился. — Тебе помочь? Мне кажется, ты немного неправильно это делаешь, — снова включил он этот свой тон, который явно не оставлял пространства для фантазии, но так нравился фон Райхену. Юлиан болезненно зашипел, как зажатая в угол кошка. — Для человека, который сегодня будет играть мою смерть в «Майерлинг-вальсе», ты подозрительно педагогичен, — огрызнулся он, поправляя свое несчастное полотенце. — Ну это будет через часа полтора, а пока я могу тебя поцеловать и без пристального взгляда Кресса, — Иштван наконец перестал перемещаться по шагу и подошел совсем вплотную к фон Райхену, который, в свою очередь, выглядел теперь совсем разбитым – словно его не просто застали врасплох, но еще и пригвоздили к стенке. Рука невольно отпустила узел, а рот чуть приоткрылся. — Правда этого хочешь? — спросил Иштван, касаясь кончиками пальцев подбородка Юлиана. В другой ситуации он бы потыкал палочкой фон Райхена вопросами касательно вялости его щетины с утра пораньше, но сейчас выяснять этот вопрос ему совершенно не хотелось. — Н-ну. Наверное, — протянул Юлиан. Они снова ушли от разговора. Потом, впрочем, начали опаздывать на репетицию – пришлось взять такси и позавтракать уже на месте, каким-то немыслимым безобразием из доставки. Оставалось два дня – два дня репетиций, записей (с новыми идеями Кресса), потом для Юлиана – еще месяц записи вокала, дополнительно сольных записей, крупных планов. А для Балога работа над «Елизаветой» по-настоящему завершится в субботу – как и этот маленький гастрольный роман.