Позывной "Принцесса"

      Джисон и Феликс, действуя синхронно, словно были близнецами и общались телепатически, не оставили Хёнджину никакого выбора. Схватив его под руки — один за правую, другой за левую — и мягко, но настойчиво утянули его за собой. Тот не сопротивлялся и не спрашивал, куда они направляются, хотя, конечно, догадывался. Возле входа в здание они отпустили его, и пока Феликс оставался рядом, Джисон весело припустил к подземной парковке, в руке у него побрякивала связка ключей.       Через несколько минут к подъезду плавно и почти бесшумно подкатила машина. Увидев её, Хёнджин не смог сдержать короткий, удивлённый смешок, вырвавшийся непроизвольно. Нет, он, конечно, не ожидал увидеть «Феррари», но реальность превзошла даже самые смелые его фантазии.       Перед ними стоял старый Volkswagen Beetle, сияющий ярчайшей лазурно-синей краской. Но это был не просто автомобиль — это было произведение искусства. Его капот, крыша и двери были украшены вихрем из нарисованных вручную ярких цветов, среди которых порхали разноцветные бабочки и ползали улыбающиеся божьи коровки. Это было настолько нелепо, жизнерадостно и совершенно не вязалось с образом замкнутого кибергения, что у Хёнджина губы сами собой растянулись в тёплую, искреннюю улыбку. В этом автомобиле был весь Джисон — за его внешним спокойствием скрывался целый островок сияющего, яркого света, которым он, казалось, искренне хотел делиться со всем миром.       Окно со стороны пассажира опустилось, и в проёме показалось улыбающееся лицо Джисона. Увидев произведённый эффект, он задорно хмыкнул:       — Автомобиль подан, господа. Прошу занять свои места. Ламборгини, увы, в автопарке не имеется, но мой малыш даст фору любому спорткару по части харизмы.       — Малыш? — басисто переспросил Феликс, указывая большим пальцем на свою грудь. — Это я что ли?       — Садись уже, мастер неудачного пикапа, — отпарировал Джисон, закатывая глаза с преувеличенным страданием. — Напомню, нам ещё в супермаркет за продуктами. К нам почётный гость едет, а дома из съедобного — только соль… и то не факт, что не закончилась.       — Сон-и, не драматизируй, — Феликс, смеясь, потянулся через открытое окно и взъерошил влажные волосы Джисона. — Сейчас всё сделаем. Я тебе помогу.       — Нет! — заливисто, почти визгливо рассмеялся Джисон, отмахиваясь от его руки. — Ни в коем случае! Ты на кухне превращаешься в оружие массового поражения локального действия. Помнишь последний раз, когда ты «просто хотел помочь» с яичницей? Пожарная часть до сих пор нам выставляет счёт!       Они рассмеялись втроём — сначала Феликс своим громким, открытым смехом, потом к нему присоединился тихий, сдавленный смешок Хёнджина, а Джисон даже тихо хрюкнул, видимо, в красках представляя себе ту самую катастрофическую яичницу. В этом смехе, в этой абсурдной машине, в этой лёгкой перепалке было что-то настолько нормальное, такое простое и человеческое, что на мгновение все тени и призраки прошлого отступили. И Хёнджин, протискиваясь на узкое заднее сиденье «Жука», почувствовал, как внутри разливается приятное чувство спокойствия.       Лёгкая, почти невесомая атмосфера, возникшая в салоне «Жука», не рассеялась и внутри супермаркета. Яркие стеллажи, белый свет люминесцентных ламп и тихая фоновая музыка создавали контраст с аскетичностью базы. Как только они вошли в автоматические двери, Джисон с азартом, достойным гонщика, навалился на пустую тележку, разогнался и, весело крикнув: «Вперёд, к бесконечности!» — скрылся за первым же поворотом в отделе овощей, оставив за собой лишь лёгкий скрип колёс.       Хёнджин, слегка ошеломлённый такой стремительностью, остался рядом с Феликсом. Тот лишь улыбался, наблюдая, как Джисон растворяется в лабиринте прилавков, но комментировать это ребячество не стал — это было частью их обычной жизни, странной и прекрасной в своей простоте.       Оставшись без необходимого транспорта, они начали набирать продукты прямо в руки. Феликс ловко подхватывал пасту, соусы, банки с оливками, а Хёнджин, после секундного замешательства, взял упаковку риса и бутылку масла. Вскоре их руки были заняты, и Феликс, оглядев количество набранных позиций, рассмеялся:       — Ну что, думаешь, ещё хлеб удержать сможешь? Или уже предел?       Хёнджин лишь покачал головой и едва заметно улыбнулся.       В этот момент к ним подкатил Джисон с уже наполовину загруженной тележкой. В ней царил творческий хаос: пакеты с зеленью лежали на банках со специями, рядом с упаковкой тофу мирно покоился огромный кусок пармезана, а сверху балансировала коробка с дорогим чаем.       Феликс, взглянув на это изобилие, приподнял бровь и заговорил с преувеличенным ужасом:       — Сон-и, ты решил скупить весь магазин целиком? Или у нас всё-таки есть какие-то лимиты, кроме грузоподъёмности твоего «малыша»? — он кивнул в сторону выхода, где ждала их разноцветная машина.       Джисон, не смущаясь, сунул в тележку ещё две плитки шоколада.       — Лимиты устанавливаю я, — заявил он с напускной важностью. — А сегодняшний лимит — «побольше вкусного». Гость должен чувствовать себя как дома. Ну, или как в очень хорошем ресторане, — поправился он, ловя насмешливый взгляд Феликса. — Так что не мешай творческому процессу. Хёнджин, держи, добавь это, пожалуйста, — и он протянул ему пакет с лимонами, его пальцы на секунду коснулись пальцев Хёнджина — лёгкое, дружеское прикосновение, которое уже не заставляло того вздрагивать.       До квартиры они добрались под аккомпанемент непрекращающейся, но добродушной перепалки между Джисоном и Феликсом. Они спорили о том, какой соус лучше подойдёт к пасте, вспоминая прошлые кулинарные катастрофы, и Джисон снова и снова запрещал Феликсу даже приближаться к плите. Хёнджин шёл следом, неся самый тяжёлый пакет, и тихо посмеивался про себя, наблюдая за ними.       Пока они поднимались по лестнице, в голове у Хёнджина пронеслись мысли, острые и ясные. Его жизнь изменилась с такой головокружительной скоростью, что голова шла кругом. Буквально несколько дней назад он сидел сгорбившись в пустой, безликой квартире, которую ему предоставили после госпиталя. Он был никому не нужным обломком, выброшенным на берег обычной жизни, с которым никто не знал, что делать. Тишина вокруг него была оглушительной, и единственными его собеседниками были голоса в его собственной голове.       А теперь… Теперь он был здесь. В центре шумного, живого, иногда абсурдного, но такого настоящего общения с людьми, которые, казалось, искренне хотели, чтобы он был рядом. Он знал их всего ничего — несколько дней, от силы. Но почему-то он был уверен на все сто процентов, что они понимают его на каком-то глубинном, инстинктивном уровне. Они разделяли ту боль, что он носил в себе. Они чувствовали её, потому что каждый из них, так или иначе, прошёл через своё личное чистилище. Их шрамы были разными — одни видны на коже, другие скрыты от глаз, — но они были. И Хёнджин впервые за долгое время почувствовал, что он не один.       Внутри квартиры хаос, затеянный Джисоном, только усилился, достигнув уровня приятного творческого безумия. Хёнджину показалось, что его новый друг не просто бегает, а буквально перемещается в пространстве в режиме четырёхкратного ускорения — он носился из кухни в гостиную и обратно, одновременно начиная мыть овощи, ища сковородку и пытаясь настроить музыку на колонке.       Феликс, улыбаясь этой знакомой картине, мягко направил Хёнджина на кухню. Они освободили стулья от пакетов и, наблюдая за этим домашним мини-ураганом, начали с лёгкими усмешками выполнять базовые поручения — выгружать продукты, расставлять их на столе. Хёнджину в этой бурлящей активности действительно не оставалось ни секунды на мрачные раздумья или уход в себя.       Едва они переоделись в домашнюю одежду и вернулись на кухню, Джисон тут же втянул их в общее дело. Он расставил перед ними разделочные доски, разложил острые ножи и гору овощей — морковь, лук, перцы, зелень. Быстрыми, чёткими движениями он показал, как и что нужно порезать: «Лук мельче, перец соломкой, а вот это не трогай, это моё!», и тут же упорхнул обратно к плите, где уже шипело масло. Он напевал под нос отрывок из какой-то популярной песни, сбиваясь на словах, но от этого было только веселее.       Феликс, наблюдая за Джисоном, казалось, светился изнутри тихим, тёплым счастьем. Он ловко управлялся со своим ножом, и его главной задачей стало не дать Хёнджину снова отстраниться. Он заводил лёгкий разговор, рассказывал забавные истории из жизни отряда — о том, как Чонин однажды перепутал свои аниме-диски с учебными материалами по тактике, о том, как Сынмин пытался приручить скорпиона, назвав его «Пушистиком», но тот милого прозвища не оценил и укусил. И конечно, Хёнджин слушал особенно внимательно, когда речь заходила о командире. Он ловил каждое слово о Минхо — о его невероятной выдержке, о странных привычках, о том, как он однажды, после особенно тяжёлой миссии, просидел всю ночь, играя в шахматы с котом. В этих простых историях проступал образ не столько командира, сколько человека, и это было для Хёнджина бесконечно важно. Он резал лук, слушал, и понемногу лёд внутри продолжал таять, растворяясь в тёплой, живой атмосфере этого вечера.       Ужин получился на удивление вкусным, и за столом на какое-то время воцарилась непривычная, но приятная тишина, нарушаемая лишь звоном столовых приборов, тихим потрескиванием ароматической свечи в центре и периодическим довольным мычанием Феликса. Он с явным наслаждением уплетал отбивные, приготовленные Джисоном, и его блаженное выражение лица было лучшей похвалой.       Хёнджин поначалу сидел смущённо, но был быстро и ненавязчиво взят в оборот с обеих сторон. Его тарелка оказалась наполнена до краёв аппетитной горкой еды, а в стакан налили свежевыжатый апельсиновый сок. На него смотрели две пары глаз — одна заинтересованная и оценивающая — Джисона, другая — подбадривающая и весёлая — Феликса. Под этим тёплым напором Хёнджин сдался. Он вздохнул, взял вилку и сделал первый робкий укус… а затем и второй, уже увереннее. Вскоре, к его собственному удивлению, он тоже издал тихое, одобрительное «ммм», а потом, поймав взгляд Джисона, даже похлопал в ладоши. Это был искренний жест благодарности, от которого у самого Джисона на щеках выступил лёгкий румянец удовольствия.       Посуду решили мыть вместе, в порядке живого конвейера: один моет, другой ополаскивает, третий вытирает. Феликс, находясь на «должности» вытиральщика, пытался рассказать какой-то дурацкий анекдот, который он где-то услышал. Но он так заразительно смеялся над каждой своей же шуткой, постоянно сбивался и захлёбывался смехом, что в итоге, размахивая полотенцем, выронил из рук только что вымытую тарелку. К счастью, она упала на мягкий ковёр и не разбилась.       Джисон замер с губкой в руке и медленно повернулся. Его взгляд, полный уничижительного укора, был красноречивее любых слов. Без единого звука он указал пальцем на дверь кухни. Феликс, всё ещё давясь смехом, с позором был выслан в коридор во избежание нанесения ещё большего урона. Но далеко он не ушёл. Через несколько секунд в дверном проёме показалась его белокурая макушка, а затем и сияющее от смеха лицо.       — Ну так вот, — проговорил он, всхлипывая, — а потом этот таксист говорит… — и он, наконец, выдавил из себя кульминацию анекдота, от которой сам же и закатился новым приступом хохота, уже сидя на полу в прихожей. И даже Джисон, ворча, не смог сдержать улыбку, пока Хёнджин, стоя у раковины, тихо смеялся в ладонь.       Когда на кухне воцарился безупречный порядок (благодаря, в основном, Джисону), Хёнджина мягко, но настойчиво утянули в гостиную. Феликс торжественно вручил ему наушники с микрофоном и лёгкий, удобный джойстик, а Джисон уже возился с игровой консолью. Загудел вентилятор, и на огромном плазменном экране вспыхнули яркие логотипы.       Хёнджин, слегка ошеломлённый таким натиском, опустился на мягкий диван по центру. Сразу по бокам от него, вооружившись геймпадами, устроились Джисон и Феликс. Начался долгий, шумный и абсолютно бесполезный спор о выборе игры: Феликс настаивал на гоночном симуляторе, Джисон — на стратегической головоломке. В итоге, кидая друг в друга диванными подушками, они сошлись на компромиссе — лёгком, динамичном шутере в постапокалиптическом сеттинге.       Через полчаса в гостиной стоял оглушительный гам. Они кричали в микрофоны, подбадривая и подкалывая друг друга, вели ожесточённый подсчёт, кто «замочил» больше зомби. Хёнджин, к собственному удивлению, тоже вскочил с места с криком: «Справа! Справа крадутся!» Его голос сначала звучал хрипло и неуверенно, но быстро набрал силу.       Комната была погружена в полумрак, нарушаемый лишь мерцающим голубоватым сиянием огромного экрана. Этот рассеянный свет выхватывал из темноты их лица — сосредоточенные, азартные, то и дело озаряемые улыбками. Но за всей этой внешней весёлостью скрывалась продуманная тактика. Феликс и Джисон, будто действуя по единому невидимому сценарию, постоянно держали Хёнджина в фокусе. Они украдкой, но внимательно поглядывали на него, сканируя его состояние по мельчайшим признакам: не участилось ли дыхание, не замер ли он, не остекленел ли взгляд. Их цель была проста и сложна одновременно: не дать ему снова провалиться в панику, не потерять ту хрупкую связь с реальностью и простой человеческой радостью, которую они с таким трудом сегодня наладили. Пока что получалось неплохо — он смеялся, кричал, был в игре. Но они оба знали: бдительность терять нельзя ни на секунду. Они играли не только против виртуальных зомби, но и против призраков, что таились в глубине сознания их нового друга.       Наигравшись и наоравшись до хрипоты, было решено отправиться спать. Феликс, потягиваясь и скидывая наушники, первым отправился в ванную умываться. Хёнджин и Джисон направились по коридору в сторону спальни.       Свет в прихожей был приглушённым, и в этой тишине голос Хёнджина прозвучал неожиданно громко и неуверенно.       — Джисон, послушай… — он начал, запинаясь и глядя куда-то в сторону своей тени на стене. — У меня… проблемы со сном. Дома я почти не сплю. Меня… мучают кошмары.       Джисон, уже дошедший до двери спальни, остановился как вкопанный. Он медленно развернулся. В полумраке его лицо казалось серьёзным, внимательные глаза светились сочувствием и пониманием. Не говоря ни слова, он сделал шаг навстречу и осторожно взял холодные руки Хёнджина в свои тёплые, тонкие ладони.       — Всё будет хорошо, Хёнджин, — его голос прозвучал тихо, но так уверенно, что по телу Хёнджина пробежали мурашки. — Вот увидишь.       Джисон ободряюще улыбнулся, его глаза за стеклами очков мягко блеснули, и он потянул его за собой в спальню. Там он снова превратился в генератора идей. Чётко раздавая команды, в четыре руки они быстро принялись обустраивать пространство. Из недр огромного шкафа появилось несметное количество подушек: больших, маленьких, прямоугольных, в виде валиков. К ним добавились два пуховых одеяла и три невероятно мягких велюровых пледа, которые Джисон с какой-то особенной нежностью разложил на матрасе.       Затем Джисон подошёл к стене и нажал на почти незаметную панель. Комната погрузилась в темноту, но через мгновение засияла. На потолке и стенах зажглись мириады крошечных точек — точная, завораживающая проекция звёздного неба, усеянная даже слабыми туманностями. Воздух наполнился тихим, успокаивающим гулом, имитирующим звуки ночного леса.       Хёнджин, заворожённый, медленно обводил взглядом комнату. Его внимание привлёк предмет, лежащий на небольшой этажерке рядом с кроватью — технологичный браслет из матового тёмно-серого композита. Он протянул руку и осторожно прикоснулся к нему подушечками пальцев.       — О, я и забыл, что он тут лежит, — тихо сказал Джисон, подходя ближе.       — Смарт-браслет? — уточнил Хёнджин, медленно поворачивая гладкий предмет в пальцах.       — И да, и нет, — ответил Джисон. — Ликси… отказался его носить. Слишком назойливая опека, говорит. — В его голосе промелькнула лёгкая печаль. — А у меня вот такой же есть. — Он поднял руку, и на его тонком запястье действительно поблескивал идентичный браслет, слабо мерцавший синеньким светодиодом. — Предположим, если с тобой что-то случилось бы, то он тут же просигнализировал бы моему браслету и отправил твои точные координаты на мой телефон и на главный компьютер в моём кабинете на базе. — Джисон внимательно смотрел на Хёнджина, его улыбка была открытой, без тени принуждения. — Если хочешь… забирай. Так я всегда буду знать, что с тобой всё в порядке.       Хёнджин не раздумывал ни секунды. Не глядя, почти на автомате, он сомкнул прохладный ободок браслета вокруг своего запястья. Защёлка зафиксировалась с тихим звуком.       Когда все необходимые косметические ритуалы были завершены — умывание, чистка зубов, тихая возня в ванной — все трое, не сговариваясь, устроились на огромной, мягкой кровати.       Хёнджина аккуратно поместили в самый центр этого уютного плюшевого лежбища. Джисон с особой тщательностью укутал его сначала мягким пуховым одеялом, а сверху, для верности, накинул ещё и огромный плюшевый плед цвета тёмного шоколада, так что торчала лишь макушка с непослушными тёмными волосами. Феликс и Джисон расположились по бокам, каждый натянул своё одеяло практически до носа, создавая живой, тёплый барьер между Хёнджином и холодным воздухом комнаты.       В спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом проектора звёзд и тихим, синхронным дыханием. Усталость, навалившаяся за прошедший день, была тяжёлым, но приятным грузом. На разговоры не осталось ни сил, ни желания. Да они и не были нужны. Им было комфортно в общем молчании, в разделённом на троих ощущении безопасности, которое было неотрывно связано с простым физическим присутствием друг друга.       Они лежали, прислушиваясь к дыханию соседа, и мысль о том, что завтра нужно рано вставать и снова погружаться в строгие будни службы, не вызывала привычного напряжения.       Утром Джисон проснулся первым, как это часто с ним бывало. Его внутренние часы, отточенные годами, сработали безошибочно. Он привык наслаждаться этими первыми, тихими минутами полусна, когда сознание медленно всплывает из глубин, а мозг лениво обрабатывает первые входящие сигналы: тяжесть одеяла, прохладу воздуха, слабый свет, пробивающийся сквозь шторы.       Но сегодня утро было необычным. Неожиданный, резкий импульс, скорее внутреннее ощущение присутствия, заставил его резко повернуть голову на бок.       На соседней подушке, в нескольких сантиметрах от него, спал Хёнджин. Нижняя часть его лица была скрыта под мягким краем одеяла, виднелись лишь пряди тёмных, слегка спутанных после ночи волос, линия высокого лба и длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Он спал: его дыхание было ровным и глубоким, а тело полностью расслабленным.       От этого зрелища по груди Джисона разлилось приятное, согревающее тепло, похожее на чувство выполненного долга. Ночь прошла спокойно, без инцидентов, без криков и паники. Их маленькая, неофициальная миссия с Феликсом по созданию островка безопасности завершилась успехом. Уверенная победа.       Его взгляд, скользнув дальше, застыл на привычной и такой любимой картине. Чуть поодаль, на своей половине кровати, лежал Феликс. Его светлые волосы растрепались по подушке, а на щеке, освещённой утренним солнцем, рассыпались любимые веснушки. Он был здесь, близко, дышал тем же воздухом, разделял то же пространство. Но, несмотря на это, он казался бесконечно далёким. Парадокс их отношений сводился к физической близости при эмоциональной пропасти. Они были вместе 24/7, делили кров, работу, опасность, быт, но между ними росла и ширилась незримая стена, и с каждым днём она становилась всё больше. Сердце Джисона жаждало не просто присутствия, а взаимности, которую, казалось, достигнуть было невозможно.       Почти бессознательно Джисон поднёс к глазам руку со смарт-браслетом и близоруко прищурился. Экран, обычно показывавший только его собственные жизненные показатели, теперь отображал два пульсирующих графика. Рядом с его собственным, ровным и спокойным, бился другой ритм — чуть более частый, но стабильный. Было странно и в то же время глубоко трогательно видеть эту цифровую нить, связывающую его с другим человеком. Это было приятно и очень ответственно: если что-то случится, он сможет помочь одним из первых.       «Хотелось бы, чтобы и его сердце…» — мысль оборвалась, недодуманная. Он посмотрел на спящего Феликса, на его безмятежное лицо. Нет, как бы сильно он ни мечтал, насильно мил не будешь. Нельзя заставить сердце биться в унисон по команде. Можно лишь быть рядом и надеяться. И пока что это было всё, что у него было. Он опустил руку, закрыл глаза и снова погрузился в тишину утра, где рядом бились два сердца, а его собственное ныло знакомой болью неразделённых чувств.       Джисон тихо, почти неслышно вздохнул, сбрасывая с себя остатки тяжёлых мыслей. Он натянул тёплые шерстяные носки, приятно облегающие ступни, и почти бесшумно направился на кухню. Нужно было готовить завтрак. Ликс обожал его панкейки по утрам — объёмные, золотистые, с хрустящими краешками. Джисон намеренно погрузился в процесс с головой, отключаясь от невесёлых мыслей: отмерял муку, взбивал яйца, растапливал масло.       Через некоторое время на кухню, пахнущую ванилью и жареным тестом, ввалились Хёнджин и Феликс. Оба выглядели на удивление бодрыми и отдохнувшими. Феликс, ещё потягиваясь, сразу потянулся к кофейнику, а Хёнджин, тихо поздоровавшись, сел на стул. Его взгляд был ясным, а на щеках играл здоровый румянец — это были замечательные показатели стабильного психического состояния.       Завтрак съели быстро, в непринуждённой, почти семейной атмосфере. Процесс одевания и сборов, отточенный до автоматизма, уложился в рекордные полчаса, и вот они уже снова загружались в ярко-синего «Жучка» Джисона. Машина, весело урча, тронулась в сторону базы, оставляя позади уютный мирок квартиры.       На утренней планёрке они появились вовремя, без традиционных для Феликса и Джисона минут опозданий. Войдя в кабинет, Хёнджин почти сразу же встретился взглядом с Минхо. Командир стоял у карты, обсуждая что-то с Чанбином. Их взгляды пересеклись всего на долю секунды, но Хёнджину показалось, что в глазах напротив промелькнула молниеносная оценка его состояния. Хёнджин тут же принялся изучать пол, чувствуя, как предательский румянец заливает его щёки и шею. «Чёрт, надо же, как сопливый мальчишка», — с досадой подумал он. Но лгать себе было бесполезно: весь вчерашний день, пока они были на базе, его внимание помимо воли выискивало знакомый профиль и прямую спину за каждым поворотом. А вечером, лёжа в кровати между Джисоном и Феликсом, он снова и снова прокручивал в голове те короткие, но такие важные моменты рядом с Минхо — его твёрдые, но бережные руки, его спокойный голос в темноте, ощущение абсолютной безопасности в его присутствии. И он отчаянно, почти физически, хотел этого снова.       Минхо, прервав разговор, коротким, деловым кивком поздоровался со всеми вошедшими. Его внимание сразу же вернулось к Чанбину и разложенным перед ними каталогам с оружием — обсуждался крупный заказ для тиров. В углу комнаты уже расположились Сынмин и Чонин. Они сидели плечом к плечу и делили пару беспроводных наушников на двоих. Сынмин что-то язвительно комментировал, и, судя по кривой усмешке Чонина, тот прекрасно его понимал. Команда потихоньку собиралась, и день начинался своим привычным чередом.       Закончив детальное обсуждение и передав Чанбину стопку формуляров для оформления заказа, Минхо медленно обвёл взглядом собравшуюся команду. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, сегодня казались чуть менее отстранёнными.       — Итак, планы на день, — его голос, низкий и отрывистый, легко заполнил тишину кабинета. — У Феликса сегодня особое поручение от полковника Бана. Уедет с ним. Хёнджин, — он перевёл взгляд на нового члена команды, — сегодня ты на Чанбине. Освоение базовых тактических схем на местности. Сынмин, Чонин, Джисон — занимаетесь со мной в спортзале. — Он сделал короткую паузу, давая информации усвоиться. — Вопросы? Пожелания?       Он откинулся в своём кресле, и в этой позе чувствовалась не только усталость, но и привычная, железная уверенность. Команда ответила ему дружно и чётко:       — Никак нет, командир!       Минхо позволил себе короткую, почти незаметную улыбку. Он обозначил ещё несколько организационных моментов, раздал краткие индивидуальные указания и, собрав бумаги, направился к выходу.       Его рука уже лежала на дверной ручке, когда он внезапно остановился и, не поворачиваясь полностью, обернулся через плечо. Его взгляд нашёл Хёнджина, стоявшего чуть в стороне.       — После тренировки Чанбин привезёт тебя ко мне, — произнёс Минхо, и его голос прозвучал тихо, отсекая ненужные уши от этого диалога. — Если ты, конечно, не против.       Внутри Хёнджина произошёл мгновенный, тихий взрыв целого спектра эмоций. Это была вспышка самого яркого, самого ослепительного фейерверка, который только можно представить. Тёплая волна ударила в грудь, заставив сердце биться с бешеной частотой. Но годы выученного самоконтроля сработали мгновенно. Он натянул на своё лицо максимально бесстрастное выражение, лишь слегка кивнув в ответ. Его движения, когда он развернулся и вышел из переговорной следом за другими, были нарочито спокойными и размеренными. Но под кожей всё ещё бежали мурашки, а в ушах звенело от этих простых слов: «…ко мне… если ты не против». Против? Он был готов бежать к Минхо домой сию же секунду.       Спустя несколько минут отряд разделился. Феликс, нахмурившись, уехал на лифте на верхние этажи, к кабинету полковника Бана. Сынмин, Чонин и Джисон двинулись в сторону спортзала, их шаги отдавались эхом в пустом коридоре. А Чанбин, положив мощную руку на плечо Хёнджина, уже увлекал его к лифтам, ведущим на подземную парковку.       Среди вереницы припаркованных машин — строгих служебных седанов и безликих внедорожников — Хёнджин безошибочно определил, какая именно принадлежала Чанбину. Это была Toyota Land Cruiser 70 Series в камуфляжной расцветке. В ней не было ни капли вычурности, лишь аскетичная функциональность, сочетающаяся с неоспоримой мощью. Сам же Чанбин был живым, неугомонным, с громким, раскатистым смехом, который, казалось, заполнял собой всё пространство салона.       Дорога к удалённому тренировочному полигону пролетела незаметно. Хёнджин был полностью поглощён своим собеседником. Чанбин сыпал историями, шутками, задавал лёгкие, ненавязчивые вопросы, и его неиссякаемая, солнечная энергия была настолько заразительна, что Хёнджин даже забыл о своём обычном напряжении.       — Слушай, — Чанбин, отсмеявшись над очередной байкой про Феликса, решился на более личную тему. — А почему у тебя позывной «Принцесса»? Если, конечно, это не стратегический секрет государственной важности. — Он бросил быстрый, дружелюбный взгляд на пассажира, уверенно лавируя на повороте грунтовой дороги.       И в этот миг он увидел перемену в эмоциональном состоянии Хёнджина. Его плечи едва заметно опустились, живой огонёк в глазах, разгоревшийся за время поездки, померк и угас. Улыбка сошла с его губ. «Ты дебил, Со Чанбин», — пронеслась в его голове молниеносная мысль.       — Хёнджин, извини, пожалуйста, — затараторил он, пытаясь исправить ошибку. — Я ляпнул, не подумав. Наверное, ещё не пришло время для таких вопросов…       — Всё нормально, Чанбин, — тихо прервал его Хёнджин. Он замолчал, уставившись на пыльную дорогу, убегающую под колёса. Потом, сделав глубокий вдох, продолжил, и его голос прозвучал ровно, но безжизненно: — Меня так называли мои сослуживцы. Ребята из моего старого отряда. Такие же наёмники, как и я. До плена… задолго до плена, у меня был андеркат и длинная косичка почти до лопаток. Они в шутку звали меня Рапунцель. Даже выгравировали её силуэт на заказ в подарок на прикладе моей Barrett M82A1M. — Он ненадолго замолк, сжимая пальцы. — Правда, из них никто не выжил. Очевидно, я был единственной желанной целью для тех, кто нас взял в окружение. Я… я вроде как жив. Теоретически. А практически… я остался в тех горячих песках с ними.       Чанбин слушал, не перебивая. Его обычно оживлённое лицо стало серьёзным и сосредоточенным. Он лишь кивал, вглядываясь в красивые, но навсегда искажённые глубоким шрамом черты лица парня. В салоне повисла тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора.       К счастью для них обоих, в этот момент они прибыли на полигон. Грубый, бетонный забор и вышка КПП стали желанным спасением от этой внезапно нахлынувшей волны болезненных воспоминаний. Чанбин заглушил двигатель и обернулся, его взгляд был полон искреннего сожаления.       — Ладно, — сказал он, и его голос был спокойным и твёрдым. — Прошлое — это прошлое. Сегодня учимся выживать в настоящем. Вылезай, Хёнджин, пришло время поразмять косточки.       Глухой рёв двух мотоциклов разрезал пыльный воздух полигона. Чанбин, восседал на своём заслуженном KTM 450 EXC с тюнингованным выхлопом, который рычал, как разъярённый зверь. Хёнджину достался чуть менее агрессивный, но не менее цепкий Honda CRF250R, который он уже успел опробовать на прямой дороге около гаража.       Перед ними раскинулась полоса препятствий, полностью смоделированная Чанбином. Извилистая трасса петляла между бетонными блоками, уходила в траншеи с мутной, бурлящей водой, взмывала на крутые, почти вертикальные глиняные горки и резко обрывалась в сыпучие песчаные ловушки.       — Правила простые, принцесса! — прокричал Чанбин, не снимая шлем. Его голос искажался в микрофон. — Не отставать! И не получить даже минимального ранения!       Он рванул с места, подняв фонтан грязи. Хёнджин, стиснув зубы, бросился вдогонку. Адреналин, острый и знакомый, ударил в кровь, заглушая на секунду все мысли и будоража взбесившиеся рецепторы.       Первый же поворот преподнёс сюрприз. Из скрытых в земле огнемётов с шипением ударили струи пламени, перекрывая прямой путь. Чанбин, не сбавляя скорости, заложил почти горизонтальный контркрен, проскользнув между двумя струями. Хёнджин, действуя на инстинктах, повторил манёвр, чувствуя, как жар опаляет борт его защиты.       Далее был участок «минного поля». Датчики под колёсами реагировали на вес. Мотоцикл Чанбина подскакивал на кочках, и вокруг него с оглушительным треском вздымались столбы земли и дыма от имитационных взрывов. Грохот был оглушительным. Хёнджин, пригнувшись к бензобаку, нырял за ним в дымовую завесу, теряя ориентацию, полагаясь лишь на полоску света от фар мотоцикла Чанбина и годами натренированное чутьё.       Следующим препятствием был «рушащийся мост». Деревянный настил начинал проваливаться под колёсами секциями. Нужно было не просто мчаться, а скакать, точно рассчитывая прыжок с одной уцелевшей балки на другую. Земля под ними гудела, мотоциклы взвизгивали, резина горела в поисках сцепления. Хёнджин почувствовал, как заднее колесо проваливается, но, дав газу, выдрал мотоцикл из-под обрушивающихся досок.       А потом они въехали на отрезок, где начался перекрёстный обстрел. Из укрытий по краям трассы неожиданно ожили турели с маркерами, стреляющие краской. Оранжевые шарики со свистом рассекали воздух. Чанбин, казалось, наслаждался, виртуозно проскальзывая между потоками снарядов. Хёнджин, забыв обо всём, вошёл в то самое состояние гиперфокуса, где мир сужается до трассы перед колесом и спины товарища. Он повторял его манёвры, предугадывал повороты, его тело слилось с мотоциклом в единый, пульсирующий организм.       Финишная прямая представляла собой длинный коридор, с обеих сторон которого беспорядочно срабатывали пиротехнические заряды, создавая сплошную стену огня, дыма и ослепительных вспышек. Это был психологический тест. Чанбин с рёвом влетел в этот хаос. Хёнджин, не раздумывая, последовал за ним.       Они вынеслись с другой стороны почти одновременно, покрытые грязью, дымом и брызгами оранжевой краски. Чанбин заглушил мотор, снял шлем. Его лицо было красным от напряжения, но глаза горели диким, ликующим огнём.       — Ну что, принцесса?! — закричал он, хлопая Хёнджина по плечу так, что тот чуть не свалился с мотоцикла. — Пощекотали нервишки?!       Хёнджин, с трудом отдышавшись, сам не ожидая того, выдавил из себя хриплый, но совершенно искренний смех. Его руки дрожали от переизбытка адреналина, в ушах звенело, но он был так чертовски и опьяняюще жив.       Чанбин отвёл Хёнджина в простенькую, но уютную столовую на полигоне — низкое бетонное здание, пропахшее дешёвым кофе, жареным маслом и переваренной картошкой. За столом, который шатался и выглядел не очень презентабельно, они разделили на двоих бесхитростную военную трапезу: густой мясной гуляш, пюре с комками и компот из сухофруктов. Ели молча, но не от неловкости, а потому, что давали своим нервным системам, только что взвинченным до предела адреналином, прийти в себя. Пальцы у Хёнджина ещё слегка подрагивали, когда он держал ложку, а в ушах стоял звон после рёва моторов и взрывов. Но это был приятный отходняк от урагана выплеснувшихся гормонов.       Позже, отдышавшись, они загрузились обратно в мощный Land Cruiser. Чанбин, конечно, помнил о поручении командира. Ему самому предстояло вернуться на базу, к груде бумаг и планам тренировок. Обратная дорога выдалась на удивление лёгкой и непринуждённой. Пыльное окно было опущено, и прохладный воздух врывался в салон. Чанбин включил музыку — старые, залихватские хиты дискотеки 80-х, которые оглушительно гремели из динамиков. Сначала Хёнджин тихо подпевал, потом громче, а вскоре они уже оба орали в унисон, угадывая слова, делая громкость ещё больше, чтобы перекрыть шум ветра. Чанбин отбивал ритм ладонью по рулю, его заразительный смех смешивался с битами музыки.       Украдкой поглядывая на профиль своего нового друга — на сильную челюсть, на шрам над бровью, на глаза, которые сейчас щурились от смеха, — Хёнджин ловил себя на странной мысли. Он чувствовал, будто знает этого человека всю жизнь. И вместе с тем он понимал: внутри Чанбина скрывался свой собственный ад. Горячие точки, опасные миссии, потери — всё это не щадило никого. Кто-то, как он сам, ломался под тяжестью воспоминаний, уходя в себя, в тишину и боль. А кто-то, как Чанбин, проходил через тот же огонь, но выходил из него не с пеплом в душе, а с сохранившимся внутренним огнём. Не для того, чтобы жечь себя изнутри, а для того, чтобы согревать им других. Чтобы своим хохотом, своей бесшабашностью, своей участливостью, своей непробиваемой, солнечной энергией зажигать искру жизни в тех, кто её почти утратил.       Пока Чанбин заводил очередной припев, Хёнджин отвернулся к окну, чтобы скрыть внезапно подступившие к глазам слёзы. Их вызвала не боль, а тёплое и хрупкое чувство благодарности к людям, которые возвращали его к жизни. Он даже не успел заметить, как они быстро доехали до города и уже заезжали во двор жилого комплекса, где находилась квартира Минхо.       Дверь распахнулась почти мгновенно, будто Минхо стоял за ней и ждал. Однако на пороге он застыл: его обычно невозмутимое лицо выразило редкую для него эмоцию — чистое, недоуменное изумление.       Перед ним, прямо на площадке, Чанбин и Хёнджин устроили настоящее представление. Они стояли, обнявшись за плечи, и буквально прыгали от возбуждения, выкрикивая наперебой планы на следующую «авантюру».       — В следующий раз нужно мины почаще ставить! — горячо убеждал Хёнджин. Его глаза, обычно такие пустые, горели живым, почти детским азартом. — И огня! Побольше огня!       — О, да ты когда успел из принцессы в пироманьяка заделаться, м? — передразнивал его Чанбин, тряся его за плечи и заливаясь своим громким, заразительным хохотом, который эхом разносился по лестничной клетке. — Ладно, договорились! Сделаем тебе огненное инферно!       Атмосфера, исходившая от них, была невероятной — густой, заряженной смесью адреналина, эйфории и дружеской симпатии. Эта ударная волна такой чистой, неразбавленной энергии буквально сметала всё на своём пути.       Минхо, наблюдая за этой сценой, не смог сдержать улыбку. Она медленно расползлась по его лицу, смягчив резкие черты.       — Смотрю, время даром не прошло, — прокомментировал он, прищурившись. Его голос звучал низко, с оттенком скрытого одобрения.       Наконец, высказав друг другу все идеи и выплеснув остатки энергии, дуэт успокоился. Чанбин, всё ещё ухмыляясь, протянул руку и громко, со звонким шлепком, «отдал пять» Минхо. После этого, подмигнув Хёнджину, он развернулся и поспешил вниз по лестнице к своему верному «Крузаку». Его тяжёлые шаги гулко отдавались в подъезде.       Минхо, всё ещё не в силах стереть с лица непривычно мягкую для него улыбку, отступил в сторону и жестом пригласил Хёнджина войти. Тот, всё ещё слегка запыхавшийся и с горящими щеками, переступил порог.

***

      Сынмин потянулся, и в тишине лаборатории хрустнули его позвонки. Каждое движение отдавалось усталой, тупой болью в мышцах. «Чёрт, снова не получается», — пронеслась в его голове невесёлая мысль, окрашенная горьким разочарованием и злостью, которую он давно перестал скрывать даже от себя.       Больше двух месяцев он бился над усовершенствованной формулой сыворотки выносливости — потенциальным прорывом, который мог бы дать их отряду нечеловеческое преимущество. Но один проклятый компонент, один единственный молекулярный фрагмент, упрямо не желал вписываться в идеальную схему, которую он выстроил в своей голове. Все тесты показывали одно и то же: эффект оставался на прежнем, уже достигнутом уровне. Это явно было не улучшение. Это был тупик.       Его лаборатория была погружена в полумрак, окутанный звенящей тишиной, нарушаемой лишь тихим гудением холодильников для реагентов. Освещённым оставался только его островок работы: стол, заваленный приборами, и огромный смарт-экран на стене перед ним. На его тёмной поверхности, словно кровь по стеклу, ползли и вспыхивали трёхмерные химические формулы. Одна из них — та самая, проблемная — была подсвечена тревожным, настойчивым красным цветом. Этот красный свет, отбрасывающий зловещие тени, уже который день словно был выжжен на его сетчатке.       Сынмин с силой провёл руками по лицу, чувствуя, что последние силы уходят. Но сдаваться было не в его характере. Он снова взял в руки тонкие, хрупкие пробирки, поднял мерную пипетку, надел на переносицу свои кибер-очки. Линзы с мягким шипением активировались, и перед его глазами, наложившись на реальный мир, всплыли голографические формулы, показывающие в реальном времени малейшие изменения внутри смешиваемых реагентов.       Он начал процесс снова. Капля. Ещё капля. Нагревание. Охлаждение. Его движения были давно ему знакомы, но в них чувствовалась нервная дрожь переутомления. Он смотрел сквозь линзы, затаив дыхание, надеясь увидеть хоть малейший сдвиг, хоть намёк на правильную реакцию.       На огромном экране, словно насмешка, вспыхнуло то же самое красное предупреждение. Формула снова пошла по неверному пути. Тупик.       Ярость, копившаяся неделями, прорвалась наружу одним мгновенным, сокрушительным всплеском.       — Да ёптвою мать! — его крик, хриплый и полный бессильной ярости, разорвал тишину лаборатории. Рука, ещё секунду назад такая собранная, с силой рванулась вперёд и смахнула со стола всё, что там стояло. Стекло со звоном разбилось о бетонный пол, пробирки полетели, рассыпая драгоценные реактивы, приборы с грохотом покатились. Он стоял, тяжело дыша, среди образовавшегося хаоса, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.       Сынмин сдавленно застонал и буквально рухнул обратно в кресло. Он зажмурился, пытаясь прогнать наваждение, но память услужливо подкинула ему именно то, что он отчаянно хотел забыть. Картинки всплывали с пугающей чёткостью, окрашенные в грязные оттенки песка, крови, смерти и страха.       Та миссия была одной из первых для него в «Цербере». Всё шло по накатанному плану, пока снайперская пуля не нашла Минхо, разорвав ему плечо. Чанбин, не раздумывая, подхватил командира на свою спину, и отряд начал хаотичное, отчаянное отступление под огнём. Они наткнулись на полуразрушенный глинобитный дом и заняли его. Враг не пошёл на штурм. Вместо этого они взяли их в плотную осаду. Расчёт был элементарен и жесток: через пару дней, без воды и провизии, с раненым командиром, они должны были сдаться или умереть сами.       Но Сынмин был не так прост. В его амуниции, в потайных, застёгнутых на молнию карманах, лежало его личное сокровище — несколько доз сыворотки выносливости. Это была не та стандартная солдатская «дрянь», которую кололи раненым для поддержания максимальной функциональности. Это была его собственная разработка. Он усовершенствовал формулу, добавив ингредиенты, которые почти полностью подавляли чувство голода, жажды и боли, давая организму иллюзию полноценной жизни и сил ещё на несколько суток.       Он вколол всем по дозе, надеясь, что помощь придёт быстро. Она не пришла. Ни на следующий день, ни через день. Состояние Минхо ухудшалось, лихорадка сводила его с ума. Сынмин видел, как командир пытается скрыть слабость, и принял решение. Он вколол всем вторую, последнюю дозу. Всем, кроме себя. Его логика была железной: без Минхо, без командира, они все обречены. А без него… как-нибудь переживут. Не так уж он и важен.       Когда командир на секунду потерял бдительность, Сынмин подполз сзади. Одним резким, точным движением он зафиксировал его голову и ввёл иглу в чувствительный стык шеи и ключицы. Минхо вздрогнул, его глаза, мутные от боли, резко открылись и уставились на Сынмина с немым вопросом.       — Откуда?.. — его голос был хриплым шёпотом. — Ты же нам последние вколол… — И он осекся, увидев в шоколадных глазах Сынмина готовность к самопожертвованию.       Через несколько часов с Сынмином стало происходить то, чего он и боялся: эффект первичной инъекции сыворотки закончился, и на него обрушилась компенсация за два дня искусственной активности, помноженная на истощение и обезвоживание. Его начало трясти крупной, неконтролируемой дрожью. Мир поплыл, и он, не в силах держаться на ногах, сполз по шершавой стене на пол.       Чанбин подполз к нему, отталкивая других. Без лишних слов он устроил голову Сынмина у себя на коленях. Его крупные, грубые пальцы с неожиданной нежностью коснулись влажных от пота тёмных волос.       — Язва мелкая, — бормотал Чанбин, и его голос, обычно такой громкий, был тихим и каким-то… испуганным. — Даже не думай закрывать глаза. Держись. Ты такой красивый, ты мне сразу понравился, как только я тебя увидел…       Но Сынмин уже почти не слышал. Тьма сгущалась по краям зрения, звуки доносились как сквозь толщу мутной воды. И тогда, прямо у самого уха, сквозь нарастающий шум в голове, он уловил обрывок фразы, произнесённой так тихо, что это можно было принять за бред:       — Пожалуйста, не умирай… Если выкарабкаемся, я тебя на свидание приглашу…       Сынмин не был уверен, что Чанбин произнёс это в реальности. Он думал, что это галлюцинация, последний подарок угасающего сознания.       Помощь в лице полковника Бана и его людей подоспела в последний, отчаянный момент. В вертолёте экстренной реанимации над Сынмином склонялись врачи, а Чанбин сидел на корточках в углу, не отрывая от него взгляда. На его лице, обычно таком выразительном, не было ничего — лишь пустота и дикое, животное напряжение.       Когда Сынмин очнулся в стерильной больничной палате, первым, кого он увидел, был Чонин, невозмутимо читающий мангу в углу. Потом заходили Минхо с пакетом, полным апельсинов, Юнсок с баночкой какого-то домашнего варенья, Феликс с дурацкими воздушными шарами, Джисон с новым планшетом, куда он закачал кучу аудиокниг. Чанбин пришёл только один раз. Он постоял у двери, помялся, пробормотал что-то невнятное в духе «скорейшего выздоровления» и быстро ушёл, будто боясь находиться с Сынмином в одной палате. И с тех пор между ними образовалась эта невысказанная стена, построенная из недопризнания, недоприглашения, недообещания. Хотя, возможно, всё это изначально было плодом затуманенного воображения.       Сначала Сынмин верил. Искренне, до дрожи в кончиках пальцев, цеплялся за тот обрывок фразы, прозвучавший в предсмертном тумане, за приятное ощущение чужих пальцев, оглаживающих черты его лица. Он разбирал каждое произнесённое слово по слогам, по интонациям, убеждая себя, что не могло послышаться. Он надеялся, что в его сложной, ядовитой сущности Чанбин разглядел что-то настоящее, что-то, что стоило того самого первого шага, на который сам Сынмин никогда бы не решился.       Но шага не последовало. Вместо этого началось непонятное, мучительное отчуждение. Чанбин начал делать вид, будто Сынмина не существует: избегал его взгляда, отвечал односложно на прямые вопросы, а вскоре стал просто физически уходить из помещения, едва тот в него входил.       А потом он будто сорвался с цепи. В короткие перерывы между миссиями Чанбин пустился во все тяжкие. Он начал менять партнёрш с такой частотой и демонстративностью, что это било по нервам сильнее любого прямого отказа. Красивые, громкие, пустые женщины появлялись и исчезали в его жизни со скоростью смены перчаток. И самое унизительное заключалось в том, что он начал этим хвастать. Громко, с похабным смехом, делился подробностями своих «подвигов» в общих помещениях, бросая взгляды по сторонам, будто проверяя реакцию. Это был спектакль. Грубый, крикливый спектакль, главной целью которого, как казалось Сынмину, было доказать всем и, в первую очередь, самому себе, свою «нормальность», которая именовалась не иначе как гетеросексуальная ориентация. Как будто кто-то спрашивал. Как будто кто-то сомневался.       Сначала Сынмин просто ушёл в себя. Он плакал ночами, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал, глотая горькие слёзы унижения и недоумения. Потом попытался «забить» — загнать чувства в самый дальний угол сознания, притвориться, что ему всё равно. Но рана не затягивалась, она лишь глубже обжигала его изнутри.       И тогда пришла ненависть. Гораздо более простая, чистая и разрушительная эмоция. Возненавидеть Чанбина оказалось удивительно легко. Это едкое чувство, словно разъедающая всё на своём пути кислота, стало его путеводной звездой. Ненависть превратилась в щит, панцирь, защитную стену. Внутри, там, где билось заполошное сердце, перестало так невыносимо саднить. Боль не ушла, нет. Она превратилась в тлеющие угли, в холодную, ядовитую злость, которую он научился направлять в работу, в колкие шутки, в едкий сарказм, в отстранённое презрение. Любить было больно и сложно. Ненавидеть — просто и эффективно. И Сынмин сделал свой выбор.       Сынмин с силой протёр пальцами уставшие, слезящиеся глаза. По его расчётам, Джисон должен был ещё быть на базе — тот обещал одолжить ему специальный ноутбук, способный запустить симуляцию новой, особо сложной реакции. Мысленно уже строя планы на эксперимент, он поднялся на этаж, где находились кабинеты Джисона.       И тут его слух уловил звук. Сначала неясный, заставивший его замереть на месте. Мозг, перегруженный формулами и усталостью, с задержкой обработал информацию. Стон. Кому-то плохо.       Звуки не прекращались, становясь всё отчётливее и доносясь из-за двери приёмной полковника Бана. Подойдя ближе, Сынмин различил не просто стон, а сдавленные, хриплые, чисто мужские выдохи, перемежающиеся влажными шлепками и тихим женским постаныванием. По его спине пробежала ледяная волна ужаса, смешанного с догадкой, от которой кровь стыла в жилах. Преодолевая оцепенение, он толкнул не до конца закрытую дверь.       Картина, открывшаяся его взору, на мгновение лишила его дара речи. На широком полированном столе в приёмной полковника, в хаосе разбросанных бумаг, полулежала помощница Бана, Люси. Её белая блузка была расстёгнута, юбка задрана. Белокурые волосы растрепались и раскинулись по тёмному дереву, как золотой водопад. Длинные, загорелые ноги были обвиты вокруг бёдер мужчины, который стоял между ними, подаваясь вперёд резкими, грубыми толчками. Его мощные руки с белыми костяшками сминали её небольшую грудь. Мужчина низко порыкивал, наращивая темп.       Сомнений не было: это был Чанбин.       Сынмин отшатнулся так резко, словно увидел призрака. Воздух вырвался из его лёгких с шипящим звуком. Он развернулся и бросился бежать, не видя ничего перед собой. Слёзы, горячие и горькие, застилали глаза, превращая коридор в размытое пятно. Он не рассчитал поворот и с силой влетел в чью-то твёрдую грудь.       — Сынмин-а? Что такое? — голос Джисона, обычно такой ровный, прозвучал встревоженно. Его руки инстинктивно схватили друга за плечи, пытаясь удержать. Он всматривался в его искажённое болью, заплаканное лицо.       Но Сынмин, не в силах вымолвить ни слова, лишь отчаянно махнул рукой, вырвался из захвата и побежал дальше, его шаги глухо отдавались в пустом коридоре.       Джисон, ошеломлённый, остался стоять на месте. Не понимая, но чувствуя неладное, он сделал шаг в сторону своего кабинета, как вдруг его слух уловил те же звуки — теперь уже отчётливые и недвусмысленные. Лицо Джисона потемнело. Он развернулся и твёрдыми шагами направился к двери приёмной. Распахнув её, он громко и холодно рявкнул:       — Охлади траханье, Чанбин! Ты в своём уме вообще? В кабинете полковника? Серьёзно?!       Люси взвизгнула от неожиданности, резко оттолкнув от себя Чанбина и судорожно пытаясь прикрыться обрывками одежды. Чанбин, тяжело дыша, обернулся. Его лицо было раскрасневшимся, но в глазах читалось скорее раздражение, чем смущение.       — Чего тебе надо, Джисон? На базе никого нет, глубокая ночь, — произнёс он это с вызовом, поправляя штаны.       — А вот представь, есть, — отрезал Джисон, не снижая градуса ледяного презрения в голосе. — И я далеко не единственный, кто стал свидетелем этого… порно-экспромта. Мало того, что это отвратительно и непрофессионально, это ещё и верх неуважения. Хотя бы номер в мотеле сняли бы, если уж так невтерпёж.       Джисон резко развернулся, оставив за спиной картину, вызывавшую у него лишь омерзение. Гулкая тишина коридора поглотила звук плотно закрывшейся двери. Его мысли уже не были с Чанбином и его похабным спектаклем. Перед внутренним взором стояло другое лицо — искажённое болью, залитое слезами, с глазами, в которых читалось такое глубокое, знакомое до боли отчаяние.       Что такое невзаимная любовь, ему было более чем знакомо.       Это чувство горело у него внутри тлеющим углём — тихо, но постоянно. Оно отзывалось тяжёлым камнем в груди каждое утро, когда он видел, как Феликс улыбается ему своей солнечной, но дружеской улыбкой. Оно шепталось в тишине их общей квартиры, наполненной близостью, лишённой главного — взаимности. Он понимал каждую дрожь, каждый сдерживаемый вздох, каждый побег в работу, которые видел сейчас в Сынмине. Это была его собственная боль, отражённая в другом человеке, который тоже был ему небезразличен.       Поэтому он отправился на поиски. Он шёл с твёрдым намерением найти Сынмина. Он знал все укромные уголки базы, все места, куда можно спрятаться, чтобы выплакать свою боль в одиночестве. Он проверял пустые лаборатории, заглядывал в потаённые уголки у запасных выходов, прислушивался к тишине в тире.       Нашёл он Сынмина там, где и предполагал — в одном из самых безлюдных и заброшенных закоулков базы. Тот сидел на холодных бетонных ступенях у запасного пожарного выхода, встроенного в глухую стену. Единственным светом был тусклый, мигающий аварийный фонарь, отбрасывающий на его согнутую спину длинные, дрожащие тени. Он был похож на раненого зверя, забившегося в самую дальнюю нору.       Джисон ничего не сказал, не спросил: «Что случилось?» — ответ был и так очевиден. Не произнёс утешений — они были бы пусты и фальшивы. Он просто молча опустился на ступеньку рядом, сохраняя дистанцию, но находясь достаточно близко, чтобы его присутствие было ощутимо.       Они сидели так долго, в полной тишине, нарушаемой лишь шипением неисправного светильника и прерывистым, сдавленным дыханием Сынмина. А затем, из темноты, прозвучал голос — тусклый, безжизненный, сорванный до хрипа: — Я так больше не могу…       И тогда Джисон сделал единственное, что мог. Он негромко вздохнул и осторожно, но твёрдо обнял Сынмина за плечи, притянув его к себе. Это был не порыв жалости, а молчаливое предложение разделить тяжесть того состояния, что лежало грузом на сердце.       И этого оказалось достаточно. Сынмин обмяк в этом объятии и позволил себе то, что сдерживал, возможно, годами — он разрыдался: громко, надрывно, без стыда и прикрас. Всхлипы вырывались из самой глубины его существа, сотрясая всё тело. Он выплёскивал всё: унизительную боль отвергнутых чувств, ярость на собственную глупость и надежду, горькую злость на Чанбина и на весь несправедливый мир, и ту зияющую пустоту, что остаётся после того, как любовь превращается в яд.       Джисон не говорил ни слова. Он просто держал его, его рука лежала на вздрагивающей спине, его подбородок касался макушки плачущего. Слова были бы сейчас лишними шумами, бессмысленным фоном для такой искренней агонии. Да и что он мог сказать? В своей-то собственной жизни он сам ни черта не понимал, блуждая в лабиринте неразделённых чувств к Феликсу. Давать советы было бессмысленно. Но он мог быть. Просто быть рядом.

***

      Тишина в квартире Минхо была обволакивающей и приятной, как тёплое одеяло после долгого дня. Хёнджин лежал под ним неподвижный, прислушиваясь к собственному сердцебиению, которое постепенно замедлялось. В голове, словно на экране, прокручивались кадры прошедшего дня: безумная гонка по полигону с Чанбином, его громкий смех, ощущение полёта и свободы на мотоцикле, когда страх отступал перед чистым адреналином. Давно, очень давно он не чувствовал такого всепоглощающего, почти детского восторга. Его переполняла тихая, глубокая благодарность — к Чанбину, к ребятам, которые приняли его в свой узкий круг, и, конечно, к командиру, чья твёрдая рука вытащила его из ужаса и мрака.       Его взгляд упал на Минхо. Тот спал, сидя в кровати, голова его была откинута на спинку. Видимо, сказалась тяжесть дня. В рассеянном, голубоватом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь шторы, лицо Минхо казалось не просто красивым — оно было благородным, неповторимым, идеальным. Хёнджин замер, боясь пошевельнуться, боясь даже слишком громко вздохнуть, чтобы не нарушить хрупкую магию этого момента — тишины, безопасности, присутствия любимого командира рядом с ним. Он и сам не заметил, как это спокойствие перенесло его в объятия сна.       Но покой длился недолго.       Холодный подвал. Воздух густой, спёртый, пропитанный запахом застоявшейся плесени, пота, мочи и крови. Его руки и ноги, онемевшие и пульсирующие ноющей болью, были пристёгнуты наручами к узкой железной скамейке. Время потеряло смысл. Струйка слюны, которую он не в силах был сглотнуть из-за кляпа, текла по разбитым губам. Он мог лишь тихо стонать, и эти звуки никто не услышал бы всё равно. А если и услышал бы — для тех, кто здесь находился, это было бы лишь приятным саундтреком.       Сколько прошло часов? Дней? Месяцев? Он не знал. Его мир сузился до боли и липкого ужаса. Мысль о том, что отец не придёт, а ребята из его отряда уже мертвы, давно прочно поселилась внутри него.       Раздались грубые, тяжёлые шаги, эхом отдававшиеся в сыром помещении. Вокруг собирался гомон из голосов. Кто-то присел перед ним. Железные наручи с лязгом отстегнулись от одной руки, её с силой выпрямили, и в вену впилась острая игла. Затем освободили от оков другую руку, а потом и ноги. Его грубо схватили за волосы и швырнули на грязный, холодный пол. Колени с хрустом ударились о бетон, из горла вырывался протяжный, животный скулёж.       «Скоро наша генеральская шлюшка будет ползать у наших ног и выпрашивать, чтобы её оттрахали», — раздался чей-то хриплый голос. Его подхватил дружный, похабный хохот. Хёнджин с леденящим душу ужасом осознал, что ему вкололи. Снова стимулятор. Его глаза расширились от паники, он пытался отползти, но в бок и спину впились один за другим носки тяжёлых армейских берцев.       Жар начинался где-то глубоко внутри и разливался по всему телу. Он был сжигающий, невыносимый. Потом резко накатывали волны холода. Сознание путалось, плыли стены, лица истязателей расплывались в кошмарные маски. А потом пришло другое ощущение: унизительное, животное, неконтролируемое. Эрекция, усиливающаяся с каждой секундой, лишь наполняла его новым, чудовищным страхом.       В следующее мгновение его руки болезненно заломили за спину, и его самого поставили в коленно-локтевую позу на грязном полу. Отчаяние сжало горло…       Хёнджин весь сжался в комок и закричал. Звук вырвался хриплый, полный чистого, немого ужаса.       — Джинни. Проснись. Проснись, говорю. Ты слышишь меня? Мой хороший, — тихий, но твёрдый голос командира прорвался сквозь толщу кошмара, как луч света в кромешной тьме.       Хёнджин дёрнулся, его колотило, как в лихорадке. Ему было невыносимо холодно, зубы стучали. По кусочкам, словно склеивая разбитое зеркало, он возвращался в реальность: в тёплую комнату, в мягкую кровать. И тут же, с новой волной унижения, накрывшей его с головой, он осознал, что он возбуждён. Физическая реакция тела на жуткие воспоминания была отвратительна и стыдна. Он мычал, пытаясь вырваться из объятий, не дать понять…       Но было поздно. В его судорожном движении одеяло сползло на пол, и в следующую секунду его тело, всё ещё находящееся во власти кошмарного эха, предательски выдало его. Очевидный, неприкрытый стояк упёрся в бедро Минхо, который, не отпуская его, пытался успокоить.       Воздух в комнате застыл. Хёнджин замер, ощущая, как жгучий стыд заливает его с головы до ног, превращая в беспомощный, трясущийся комок позора. Он не смел поднять глаза. Это был конец.       — Командир, простите, сейчас всё пройдёт, я не могу… я ничего не могу с этим поделать, — слова Хёнджина вылетали сбивчиво, путались, он проглатывал окончания, его голос дрожал от стыда и ужаса.       Минхо не отпустил его. Напротив, его объятия стали крепче, сильнее, давая необходимую защиту и толику успокоения.       — Чшшш, всё хорошо, — голос Минхо прозвучал низко, но негромко, прямо у его уха. — Дыши. Сначала просто дыши.       Хёнджин пытался, но его дыхание было рваным, прерывистым, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Паника достигла пика, затуманивая разум.       Тогда Минхо отпустил одну руку и твёрдо обхватил его подбородок пальцами, зафиксировав лицо, не давая отвернуться. Он заставил его поднять взгляд. Их глаза встретились в полумраке.       — У тебя были сексуальные контакты после плена? — вопрос прозвучал прямо и без прикрас.       Хёнджин замер. Его губы задрожали.       — Я… мне… Я не могу…       — Хёнджин, — голос Минхо стал твёрже. — Ответь на вопрос. Были или нет?       Слёзы снова навернулись на глаза Хёнджина. Он попытался вырваться, но захват командира был жёстким.       — Я… я возбуждаюсь и могу кончить только когда… когда со мной обращаются грубо, — слова вырывались с трудом. — Это последствия… плена и того, что со мной там делали. Я пробовал со случайными партнёрами… они сбегали. Я сам не могу. Дрочить… не получается. Либо больно и не спадает, но нет разрядки. Либо… просто не встаёт.       Он замолчал, не в силах больше говорить, и опустил глаза, сгорая от стыда.       Минхо чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное и яростное. Перед его внутренним взором всплыло лицо генерала Хвана — холодное, надменное, равнодушное. Он бы с удовольствием избил этого ублюдка до полусмерти. Его сын был буквально собран из искорёженных деталей, и никто даже не попытался их починить. Минхо с силой выдохнул, мысленно приказывая себе взять под контроль ярость. Сейчас приоритет был другим: прямо здесь, в его руках, дрожал сломанный человек.       — Хёнджин, — его голос стал тише, но в нём появились решительные нотки. — Если позволишь… я тебе помогу.       Глаза Хёнджина распахнулись в немом ужасе. Он замотал головой.       — Нет! Нет, ничего не получится, я не могу… как нормальные люди… Я не хочу, чтобы вы… чтобы вы возненавидели меня ещё больше!       Минхо не стал ничего говорить в ответ. Его вторая рука, до этого лежавшая на спине Хёнджина, скользнула вниз. Его пальцы, тёплые и уверенные, обхватили напряжённый, стоящий колом член. Прикосновение было грубоватым, бесцеремонным.       Не давая Хёнджину опомниться от шока, Минхо убрал пальцы с его подбородка, резко и грубо толкнул его на спину, срывая с него боксеры одним движением и нависая над ним всем своим весом.       — Первое правило нахождения в моём отряде, — прошипел Минхо сквозь стиснутые зубы, его лицо было близко, дыхание обжигало кожу. — Если командир говорит «надо», значит — НАДО. Повтори, как понял.       Хёнджин, всё ещё в шоке, с трудом сфокусировался на его глазах. В них не было ни отвращения, ни насмешки — только твёрдая решимость довести начатое до конца.       — Я… понял, командир, — выдохнул он.       — Молодец, — короткая похвала прозвучала почти ласково на фоне происходящего.       Минхо возобновил движение рукой, начав дрочить ему в быстром, грубом, почти безжалостном темпе. Его свободная рука вцепилась в волосы Хёнджина, оттягивая голову назад. Он приблизил свои губы к его губам, но не коснулся их, лишь проговорил тихо на выдохе:       — Тебе ровно две минуты, чтобы кончить, Принцесса. Не зли меня и не испытывай моё терпение.       Дезориентированный, потерянный Хёнджин тихо скулил. Его мир перевернулся. Он не понимал, что происходит, но злая, агрессивная близость командира вызывала не только страх. Быстрые, решительные движения руки по его члену запускали внутри какую-то адскую, запретную цепную реакцию. Волны нарастающего, извращённого удовольствия начали подниматься из глубины живота, сметая стыд и страх.       Минхо работал рукой грубо, периодически надавливая на чувствительную головку ногтем, вызывая смесь боли и невыносимого наслаждения. Хёнджин бился под ним, но стальная хватка в его волосах не давала отвернуться, заставляя смотреть прямо в эти чёрные, обсидиановые глаза, которые теперь видели его насквозь.       Хёнджин был на самой грани, тело напряжено до дрожи, но долгожданная, мучительная разрядка всё никак не наступала, застревая где-то в паре сантиметров от небытия. Его дыхание было хриплым, полным отчаяния.       Тогда Минхо высвободил руку из его волос и, не церемонясь, сжал его губы пальцами, заставив перестать скулить. На лице командира появилась кривая, почти жестокая ухмылка. Он наклонился так близко, что их носы почти соприкасались.       — Давай же, шлюшка, — его шёпот был низким, хриплым и насквозь пропитанным грубой властностью. — Ну, кончай. Кончай для своего командира. Все твои грязные, маленькие желания написаны у тебя на лице. На этом развратном, похотливом личике. Ты хочешь, чтобы я перевернул тебя, трахал жёстко, вбивая в матрас, пока ты не взвоешь, а потом залил тебя своей спермой так, чтобы ты всю ночь чувствовал, как она вытекает…       Хёнджин даже не смог дослушать до конца. Эти слова, хлёсткие и унизительные, стали последней каплей, спусковым крючком, который сорвал все предохранители. Он дико, протяжно заскулил, его тело выгнулось в неестественной, судорожной дуге, словно лопнувшая струна, и его накрыло.       Оргазм был не просто сильным. Он был оглушительным, ослепляющим, почти болезненным в своей интенсивности. Хёнджин излился в тёплый, крепкий кулак командира, и мир вокруг него на секунду перестал существовать — пропали звуки, свет, осталось только это сотрясающее всё существо наслаждение, смешанное с глубочайшим стыдом и облегчением. Он засомневался, не умер ли он, не было ли это галлюцинацией на грани сознания.       Минхо разжал пальцы, выпустил его из своей железной хватки и одним плавным движением спрыгнул с кровати. Не оглядываясь, он направился в ванную. Там он включил воду, смочил тёплой водой мягкое полотенце и вернулся. Его движения теперь были совсем другими — размеренными, чёткими и спокойными. Он аккуратно, без лишнего давления, обтёр вздрагивающий живот и грудь Хёнджина, затем вытер свою руку и бросил полотенце на пол.       Только теперь, в относительной тишине, стало заметно, что и самого Минхо потряхивает. Слава богу, Хёнджин был слишком опустошён и дезориентирован, чтобы заметить отчётливый, напряжённый силуэт члена, вырисовывающийся даже сквозь тёмную ткань спортивных штанов командира. Минхо, стараясь дышать ровно, заботливо накрыл его одеялом, поправил подушку под его головой и, наклонившись, тихо произнёс:       — Прости… за то, что говорил. Это было необходимо. Надеюсь, ты понимаешь.       В ответ он услышал лишь ровное, глубокое сопение. Хёнджин, истощённый пережитым потрясением, уже снова провалился в сон, на этот раз, вероятно, более спокойный.       Минхо задержался на мгновение, глядя на его спокойное, наконец-то лишённое гримасы боли лицо. Потом, не теряя больше времени, развернулся и быстрым шагом отправился в душ. Холодная вода была ему сейчас необходима вдвойне. Его собственная, внезапно возникшая «проблема» тоже требовала срочного и решительного решения, и мысленное прокручивание только что произошедшего делало эту задачу мучительной и невероятно сложной.