Позывной "Принцесса"

      Утро наступило без тягостной неловкости, которой так боялся Хёнджин. Проснувшись, он какое-то время лежал неподвижно, прислушиваясь к тихим звукам из кухни и робко перебирая в памяти события прошлой ночи. Стыд попытался поднять голову, заставив кровь прилить к щекам, но он не дал ему завладеть собой. Вместо этого он сосредоточился на смущающих воспоминаниях о твёрдости рук, крепко державших его, о властном голосе, вернувшем его из кошмара, о таком долгожданном и наконец-то свершившемся облегчении.       Но где-то внутри он всё же немного стеснялся: сделал несколько ложных стартов, прежде чем решиться выйти из комнаты, остановился в дверном проёме кухни, не решаясь переступить порог.       И тогда Минхо, стоявший у плиты, обернулся. Глаза встретились с глазами, и в пронзительном взгляде командира не было ни намёка на смущение, осуждение или неловкость. В его тёмных омутах Хёнджин увидел лишь спокойное, тёплое принятие.       Эти мгновения стали для Хёнджина спасением, напряжение, сковывавшее его плечи, растаяло. Он расправил спину, сделал глубокий вдох, и на его губах появилась робкая, но совершенно искренняя улыбка.       Он переступил порог кухни, больше не боясь осуждающего взгляда и потенциально неловких вопросов. Его не ненавидели, не презирали за то, что он сломан, за то, что он стыдится этого, за дисфункции базовых процессов внутри него. Командир принимал его таким, какой он есть: со всеми трещинами, шрамами и призраками, которые он носил в себе.       Завтрак прошёл тихо и спокойно. Они обсуждали важные дела отряда, и Хёнджин радовался как ребёнок, когда его дополнительные предложения для силовых тренировок были приняты командиром с воодушевлением.       На текущий день Хёнджина отдали в полное распоряжение Сынмина. Вся остальная команда — Минхо, Чанбин, Феликс, Чонин и Джисон — уехала на дальний полигон на отработку тактической стрельбы. Расставаясь около переговорной, Минхо лишь коротко кивнул Сынмину. Это был жест глубочайшего доверия, он бы без сомнения вверил бы ему и свою жизнь. Командир был уверен: хладнокровный «Скорпион» справится с любой, даже самой непредсказуемой, внештатной ситуацией и, возможно, сумеет найти особый подход к Хёнджину.       Приглушённый свет лаборатории не давил на рецепторы, а постоянно поддерживаемая прохладная температура была комфортной. Пользуясь моментом относительного уединения и спокойной атмосферой, Сынмин, уже облачённый в белый халат, предложил:       — Давай возьмём твою кровь и посмотрим биохимию, общую картину. Нужно понять, что там наворочено у тебя, чем тебя пичкали, как выводить эту дрянь из организма.       Хёнджин, не раздумывая, кивнул. Он полностью доверял Сынмину, и это чувство перевешивало инстинктивную настороженность перед иглами.       Лаборатория Сынмина была впечатляющей. Вокруг пахло спиртом, озоном, сухими травами, сладковато-терпкими ароматами, которые не получалось идентифицировать. Повсюду стояли причудливые аппараты, тихо гудели инкубаторы, а на полках в строгом порядке были расставлены склянки с веществами всех цветов радуги. Но больше всего Хёнджина привлекали террариумы, расставленные вдоль одной стены.       Он прилип к стеклу, зачарованно наблюдая за плавными движениями королевского питона, свернувшегося в идеальный бублик. В соседней ёмкости, среди искусственной паутины, едва угадывалось мохнатое брюшко птицееда. В другом террариуме сколопендра с пугающей скоростью настигала мадагаскарского таракана, и Хёнджин не мог оторвать глаз от этого безжалостного акта охоты. Но дольше всего его взгляд задерживался на скорпионах. Они сидели неподвижно под ультрафиолетовой лампой, их хитиновые панцири отливали синеватым, призрачным светом, а ядовитые тельсоны замерли в готовности. В их смертоносной красоте была особая притягательность.       — Хочешь подержать кого-то? — тихий, ровный голос Сынмина прозвучал прямо у него за спиной. Он подошёл совершенно бесшумно. В его протянутой, защищённой тонкой латексной перчаткой руке, сидел один из тарантулов — не самый крупный, но с внушительными мохнатыми лапками. Существо было спокойным, почти инертным. Сынмин смотрел на Хёнджина с профессиональным интересом, словно проводя ещё один, только ему известный, опыт.       Сынмин, не отрывая взгляда от паука на своей ладони, задал вопрос тихим, ровным голосом, будто обсуждал погоду:       — Думаешь, может ли он укусить? — Он аккуратно провёл указательным пальцем другой руки по мохнатому тельцу существа. Тот лишь чуть шевельнул лапками. — Чисто теоретически — может. Но только в том случае, если почувствует панику или агрессию. А от его укуса ты не умрёшь. Будет местная аллергическая реакция, опухоль, боль. Как если бы тебя укусил шершень. Неприятно, но не смертельно. Ну так что? Решаешься?       Его взгляд скользнул с паука на лицо Хёнджина, изучая его реакцию. Вопрос был не столько о возможности подержать опасное существо, сколько о доверии, о контроле над эмоциями.       Хёнджин не колебался ни секунды. Его собственный страх перед людьми казался куда страшнее этого маленького, ядовитого существа. Он медленно, опасаясь сделать резкое движение, протянул свою руку — ладонью вверх, его пальцы были при этом максимально расслаблены.       Паук замер, почуяв новую поверхность. Его передние, более тонкие лапки осторожно, почти деликатно коснулись кожи на кончиках пальцев Хёнджина, словно пробуя её на вкус. Затем, с внезапной уверенностью, он перенёс свой вес. Его лапки, покрытые мельчайшими волосками, создавали на коже лёгкое, щекочущее ощущение. Хёнджину было любопытно, что будет дальше, и даже немного… приятно.       Существо двигалось неспешно, с достоинством, словно важный сановник, обходящий новые владения. Преодолев площадь открытой ладони, паук без колебаний перебрался на ткань худи, его лапки цепко цеплялись за складки материала. Он полз вверх по рукаву, и Хёнджин следил за ним, заворожённый, чувствуя странное спокойствие. В мире этого существа не было предательства, сложных эмоций или болезненных воспоминаний. Только инстинкты — простые, понятные вещи.       Лапки паука, похожие на чёрный бархат, уже коснулись ткани худи на плече Хёнджина, как вдруг существо замерло. Оно затихло, будто прислушиваясь к ритму его сердца, которое колотилось где-то в горле. Хёнджин не смел дышать, загипнотизированный этой хрупкой и опасной близостью.       — Ты ему понравился, — раздался рядом сдержанный, с лёгкой усмешкой голос Сынмина. Он наблюдал за сценой, скрестив руки на груди, и в его глазах плескалось нечто среднее между научным интересом и тихим развлечением. — Он чувствует твою скрытую силу… или, может, просто чистый адреналин. Для них он очень привлекателен.       Сынмин приблизился беззвучно, и его пальцы точным движением мягко обхватили тельце паука. Он бережно снял его с Хёнджина и вернул в стеклянный террариум.       Хёнджин выдохнул, но тревога не отпускала. Взгляд его скользнул по рядам террариумов, задерживаясь на одном, где в полумраке притаился угловатый, глянцево-чёрный силуэт с красными вкраплениями.       — Неужели ты их вообще не боишься? — вырвалось у него, и голос прозвучал менее уверенно, чем он хотел. — Ладно, этот… пушистый. Но там же есть бразильский «путешественник». Он же может на тот свет отправить за пару часов, я читал. И ты сам говорил про ядовитых змей в том углу… Это же безумие.       Вместо ответа Сынмин мягко, но настойчиво тронул его за локоть. Его прикосновение было уверенным, но не давящим. Он подвёл Хёнджина к массивному холодильнику с сенсорной панелью, больше похожему на шлюз из фантастического фильма. Дверцы распахнулись беззвучно, являя полки, освещённые холодным светом. Внутри, в идеальных рядах, лежали десятки ампул — маленькие стеклянные цилиндры с прозрачными или янтарными жидкостями, аккуратно промаркированные непонятными символами.       — Против каждого яда, что я изучал, есть своё противоядие, — голос Сынмина стал ровным, лекторским, почти менторским, но в его глубине звучала неприкрытая гордость. — И я не просто так химичил в пробирках. Почти всё это… — он провёл рукой вдоль ряда, словно по клавишам, — проверено на себе. Обитатели моей лаборатории не враги мне, Хёнджин. Они мои соавторы. Так что нет, я их не боюсь. Даже если они причинят боль, то у этого будет причина. Гораздо страшнее люди, я это уже давно понял. Они могут сделать больно просто так. Или потому что сегодня плохой день. Или потому что им скучно. Их яд не разольёшь по склянкам, и противоядия к нему не создашь.       Последние слова тяжело повисли в воздухе. Воцарилась тишина, оба уставились в трещинку на бетонном полу, но видели не её.       — А чем ты ещё занимаешься в лаборатории? — спросил Хёнджин, его голос, тихий, но настойчивый, наконец разрезал затянувшуюся тишину, повисшую после предыдущего откровения.       Сынмин медленно поднял голову. И случилось нечто удивительное: его сосредоточенное, обычно сдержанное лицо будто озарилось изнутри. Уголки губ дрогнули, затем потянулись вверх в редкой, искренней улыбке, которая добралась до его глаз, заставив их заблестеть. Это было похоже на вспышку — внезапную, яркую, как зажёгшаяся в темноте лампочка, раскалённая от неразбавленного, почти детского счастья. Ему, человеку, привыкшему к тишине пробирок и равнодушному жужжанию приборов, было сложно поверить, что кто-то заинтересовался им. И не ради каких-то корыстных целей или профессионального интереса, а просто, чтобы понять и стать ближе.       — П-присядь, — вырвалось у Сынмина, и его обычно точные движения стали немного суетливыми от волнения. Он мягко подтолкнул Хёнджина к креслу на колёсиках, сам метнулся к стене и провёл ладонью по сенсорной панели. Она отозвалась мелодичным звуком, и огромный экран ожил, заливая полумрак лаборатории голубоватым свечением. — Вот… смотри. Сейчас я тебе всё покажу.       И он начал рассказывать. Голос его, сначала сбивчивый, постепенно набирал уверенность и страсть учёного, погружённого в свою вселенную. Он листал проекты, схемы, графики — сложный мир формул и открытий. Хёнджин слушал, затаив дыхание, но больше всего его зацепил один проект. Сынмин вывел на экран схему молекулы и анимированную 3D-модель сердца.       — Это… сыворотка «Онейрос», — произнёс Сынмин с особой, почти благоговейной интонацией. — «Глубокий сон» — это слишком простое объяснение тому, на что она способна. Она даёт полное, абсолютное ощущение… смерти. — Он внимательно посмотрел на Хёнджина, проверяя реакцию. — Конечности холодеют за минуты, температура падает, сердцебиение замедляется до одного-двух ударов в минуту — словно эхо в пустой пещере. Дыхание становится таким поверхностным, что его не уловит даже зеркало. Человек погружается не в сон, а в… совершенную физиологическую иллюзию небытия. Практически это контролируемая летаргия.       Гордость в его голосе была практически осязаемой. Он выпрямился, его пальцы снова потянулись к холодильнику.       — Но любой самый глубокий сон должен иметь пробуждение, — продолжил он, и в его тоне появилась деловитая серьёзность. — Для этого есть антидот — «Эос» или заря рассвета. Его нужно ввести в течение 59 минут после инъекции «Онейроса». Не позже. 60-я минута — это точка невозврата. Биохимические процессы становятся необратимыми. Сердце останавливается уже навсегда. Это уже будет не сон, а смерть.       Он снова открыл массивную дверцу холодильника. Холодный пар вырвался наружу, обдав их лица. Сынмин указал на среднюю полку. Там, в идеальном порядке, словно драгоценные алмазы в королевской сокровищнице, лежали ряды пакетов-контейнеров со слегка мерцающей сапфировой жидкостью. Этикетки гласили «ΩΝΕΙΡΟΣ». Рядом лежали идентичные ёмкости с тёмной жидкостью, и, как понял Хёнджин, это был антидот «Ἕως».       — Вот она. Совершенная иллюзия конца, — прошептал он. Его взгляд оторвался от ампул, переметнувшись к лицу Хёнджина, в котором читался целый вихрь эмоций — от изумления до лёгкого ужаса.       Сынмин посмотрел на циферблат наручных часов, и его тело отреагировало быстрее его разума. Он вздрогнул, словно вынырнув из глубины своих мыслей.       — О, чёрт, — вырвалось у него, больше похожее на смущённый вздох, чем на ругательство. В его движениях появилась лёгкая, несвойственная ему суета. — Прости, у моих питомцев строгий график кормления. Не хочешь помочь? — Он бросил взгляд на Хёнджина, в котором смешались надежда и лёгкая тревога — словно он, приглашая другого в это интимное таинство, одновременно открывал дверь в самую уязвимую часть своего мира.       — Конечно, — кивнул Хёнджин, и его голос прозвучал на удивление плавно, почти естественно. Улыбка, которую он натянул, была тёплой и открытой.       Как только Сынмин скрылся за матовой стеклянной перегородкой, разделявшей лабораторию на зоны, воздух вокруг Хёнджина будто сгустился и перестал вибрировать. Всё его существо, секунду назад расслабленное, изменилось мгновенно. Плечи расправились, дыхание стало беззвучным, глубоким, а взгляд — острым и безэмоциональным. Словно глубокий, притворный сон сменился бесшумным, смертоносным пробуждением. Все навыки, годами оттачиваемые до мышечной памяти, ожили сами собой.       Его движения к холодильнику были бесшумными. Он не смотрел на массивную дверцу — его пальцы уже знали силу нажатия, нужную, чтобы открыть её без щелчка. Внутри, в стерильном свете, ряды ампул мерцали холодным сапфировым блеском. Он запустил руку внутрь, не задев ни одной соседней склянки. Подушечки пальцев нашли на ощупь маленькие, герметичные пакетики-контейнеры с мягкой подложкой. Он взял два — сыворотку и антидот. Одно плавное движение — и они исчезли во внутреннем кармане его джинсов.       «Зачем?» — этот вопрос молнией пронёсся в сознании, но был тут же откинут за ненадобностью. Логика работы наёмного убийцы была проста: эти сыворотки были очень ценны и обладали редкой силой, значит, могли пригодиться. Он знал это на уровне инстинктов.       Он позволил дверце холодильника закрыться с едва слышным выдохом уплотнителя и, не оборачиваясь, бегло окинул взглядом помещение. Схема расположения камер, изученная ещё при первом шаге в лабораторию под видом рассеянного любопытства, чётко всплыла перед внутренним взором. Сейчас он стоял в слепой зоне, в мёртвом угле, созданном стеллажом с журналами и углом термического шкафа.       Из-за перегородки донёсся лёгкий скрежет открывающихся пластиковых контейнеров и мягкий, убаюкивающий шёпот Сынмина, обращённый к его питомцам. Время, отведённое Хёнджину, истекло, и он двинулся на звук. Выражение его лица изменялось с каждым новым шагом: маска сосредоточенной холодности растаяла, уступив место лёгкому, заинтересованному оживлению. В уголках губ вновь заиграла тёплая, дружеская улыбка, а в глазах зажглось любопытство.       Он заглянул за перегородку. Сынмин, стоя спиной в защитном фартуке, с щипцами в руке, аккуратно пересаживал крупного, медлительного жука в свежую банку с субстратом.       — Вот это да, — произнёс Хёнджин, и его голос снова был полон непринуждённого участия. — Нужны руки?       Работа в лаборатории поглотила их целиком. Они провозились среди стекла, металла и тихого шевеления живых существ почти до самого вечера. Время текло странно: то сжимаясь в мгновения заинтересованного молчания, когда Хёнджин наблюдал за точными движениями Сынмина, то растягиваясь в неторопливые объяснения о метаболизме пауков или фазовых состояниях сывороток. Прервались они лишь однажды, чтобы заглянуть в общую столовую на базе. Это было длинное, безликое помещение с пластиковыми столами, пахнущее привычной и простой едой.       И именно здесь, среди приглушённого звона посуды и невнятного гула голосов, Хёнджина накрыло. Ему казалось, что сквозь этот шум пробивается отчётливый, шипящий шёпот. Что взгляды — острые, оценивающие, колючие — буквально прилипают к его спине, ползают по затылку, следят за каждым движением руки, подносящей ложку ко рту. Мурашки пробежали по коже. Он напрягся, стараясь не выдать своего дискомфорта, но пальцы сами сжались вокруг ручки столового ножа чуть сильнее необходимого. Наконец, не выдержав, он резко, будто отмахиваясь от невидимой мухи, обернулся.       И не увидел ничего. Точнее, всё было как всегда. Люди в военной форме ели, перебрасывались парой слов, устало смотрели в пространство. Хёнджин не встретил ни одного взгляда, устремлённого на него. Но это только усилило тревогу. Может, они просто более искусны, чем он? А может, это всего лишь он сам, со своим грузом проблем, проецирует подозрительность на нейтральную реальность?       Сынмин, сидевший напротив, наблюдал за ним молча. Он не спрашивал, в чём дело. Он видел: напряжённую линию плеч, беглый, сканирующий взгляд, едва уловимую дрожь в уголке губ. Он отодвинул свою тарелку и, не повышая голоса, сказал так тихо, что слова были едва слышны даже в метре от него:       — Хей, Хёнджин, оглядись. Здесь нет людей без собственной истории. У каждого за плечами — свой груз, своя тень, своя вина или своя потеря. Поверь, им бы в своей жизни разобраться, а не выискивать призраков в чужой.       Он сделал небольшую паузу, давая словам дойти до сознания Хёнджина.       — Распрями плечи. Дай спине отдохнуть от груза забот, что ты несёшь. И отбрось мысли. То, о чём мы думаем, что чувствуем кожей… не всегда является тем, чем кажется. Иногда это просто эхо от пережитого, но оно ничего не имеет общего с происходящим здесь и сейчас.       И Хёнджин, который всегда был недоверчив и насторожен, вдруг внезапно послушался. Он буквально ощутил, как давившая на него тяжесть ослабла, почти истончилась. Глубокий, неосознанный вдох наполнил лёгкие. Он позволил словам Сынмина стать истиной, которую он долго не мог обрести.       Он прибавил шаг, догнав Сынмина, который уже направлялся к выходу. И больше ему не хотелось размышлять ни о чём плохом. Острый, колючий мир подозрений отступил, сменившись странным ощущением удовольствия от того, что он просто идёт рядом с человеком, которому он не безразличен.       Сынмин был феноменом: удивительно сложным и одновременно странным в своей простоте. Он не пытался успокоить Хёнджина пустыми, сладкими словами, не впадал в сюсюкающую опеку, от которой тот внутренне сжимался. Он не надевал масок «понимающего друга» или «сильного защитника». Он просто был рядом. Хёнджин подумал, что он был похож на чистый химический реактив в прозрачной колбе.       Его сдержанность, даже некоторая отстранённость, которая могла бы показаться холодностью, на деле оказалась для Хёнджина благодатью. В ней не было давления. Хёнджину не нужно было делать хорошую мину при плохой игре, не нужно было притворяться в ответ, выжимая из себя нормальность или благодарность. В тихом, размеренном мире Сынмина не бушевали ураганные эмоции, которые так легко раскачивали его самого внутри.       Хёнджин наблюдал и видел в Сынмине спокойствие, но не равнодушие, уверенность, которая проистекала не из грубой силы, а из точности знания, из рук, которые никогда не дрогнут. В Сынмине была и холодная расчётливость, но не обескураживающая циничность. Сынмин был полон глубокого контроля, но он не давил на других, а скорее был обращён внутрь самого себя, создавая пространство предсказуемости и тишины.       Хёнджин уловил вайб, который он уже встречал ранее. Сынмин и Минхо были не идентичны, но очень похожи. Минхо был точен и спокоен, от него исходили доминантные флюиды, ему хотелось подчиняться, но не из-за статуса, а из-за ощущения мощи от него исходившей. А Сынмин не мог управлять другими, но зато мастерски управлял собой, умея отгораживаться от всего мира. И Хёнджин осознал, что его внутренние демоны, эти вечные, грызущие тени на стенах его сознания, вели себя рядом с этими двумя людьми странно. Они не исчезали, совсем нет. Но они притихали, боязливо пятились в угол, переставая визжать и скрежетать. В миг, когда они осмеливались поднять свои бесформенные головы, то делали это не с привычной наглой уверенностью, а с оглядкой, неуверенно, почти робко. Как будто натыкались на невидимый, но непреодолимый барьер из тихого авторитета и безупречного самообладания.       После столовой Сынмин и Хёнджин вернулись в прохладный полумрак лаборатории. Работа закипела снова, но оба знали, что рабочий день потихоньку подходит к концу. Сынмин бегло пробежался глазами по распечаткам с анализами Хёнджина, его лицо оставалось каменной маской, не выдавая ни единой эмоции. Ни одобрения, ни тревоги. Он не произнёс ни слова, только методично подшил листы в папку. Хёнджин ничего не стал спрашивать. Он вообще не был уверен, что хочет знать результаты. Они доделали текущие дела — вымыли стеклянную посуду, зафиксировали данные и решили закончить на сегодня и посвятить время друг другу теперь уже в неформальной обстановке.       Выйдя в просторный, освещённый холодными неоновыми лампами холл, они почти столкнулись с Чанбином. Тот стоял, будто ждал их уже продолжительное время, его осанка была напряжённой, а взгляд — потерянным. Сынмин едва заметно дрогнул, почти физически ощутив желание ускорить шаг, пройти мимо, раствориться в стенах, но не успел ничего сделать.       — Сынмин, — голос Чанбина был тихим, но настойчивым, его пальцы мягко сомкнулись вокруг запястья Сынмина, — послушай, мне нужно с тобой поговорить.       Сынмин резко остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Он медленно повернул голову, и его взгляд, обычно такой ясный и отстранённый, теперь полыхал холодным ядом.       — О, правда? — его голос прозвучал низко, с шипящей интонацией. — И о чём же? О степени интенсивности твоего траханья? Или, может, о твоей сексуальной ориентации? Ах, прости, уже даже каждая собака в будке знает, что ты по бабам.       Хёнджин, поняв, что стал невольным свидетелем чего-то глубоко личного и болезненного, сделал шаг вперёд, отходя на почтительную дистанцию. Он чувствовал спиной жар этого конфликта, но уставился на безликую стену, давая им иллюзию уединения.       — Сынмин, да что с тобой не так? — в голосе Чанбина закипела смесь боли и раздражения.       — Со мной, блять? Со мной и не так? — Сынмин вырвал запястье, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Внутри него бушевала буря, но внешне он был холоден. — Я, по крайней мере, честен с самим собой и знаю, чего хочу. А ещё я знаю, чего не могу больше терпеть. Отпусти меня. Нам не о чем говорить. Давай просто делать вид, что мы коллеги. Не трогай меня, не заговаривай со мной. Живи своей жизнью.       Чанбин поражённо замолчал. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. Сынмин не собирался ждать ответа. Он резко развернулся и зашагал к Хёнджину.       Каждый шаг отдавался болью в висках. «Как же чертовски больно», — пульсировало в голове и стучало в такт сердцу. — «И что ему опять надо? Пусть отстанет, пусть навсегда забудет».       Он боролся с собой, отчаянно глотая ком в горле, чувствуя, как предательская влага подступает к глазам. Но нет, он не позволит. Он был сильным. Он всегда был сильным. Сделав глубокий, почти судорожный вдох полной грудью, он выпрямил плечи. И уже за несколько шагов до лифта, где ждал Хёнджин, его лицо озарила лучезарная, натянутая до боли улыбка: столь же искусственная, сколь и яркая.       — Так вот, — голос его прозвучал на удивление легко, почти беззаботно. Он шагнул ближе и обнял Хёнджина за плечи — благодаря их одинаковому росту, этот жест ощущался удивительно естественно и комфортно. — Продолжим наше близкое знакомство. Как ты, вообще, относишься к кальяну?       Хёнджин тепло улыбнулся и утвердительно кивнул, соглашаясь.       Сынмин предложил пройтись пешком — его любимый клуб находился неподалёку, в переплетении узких, засыпанных искрящимся снегом улочек. Они двинулись в путь, и первое время шли молча, уткнувшись в пушистые шарфы. Иногда они синхронно поднимали голову, смотрели в чёрное небо, и от их лиц на морозе шёл лёгкий пар. Хёнджин искоса, будто краем зрения, изучал профиль Сынмина. Он искал в его чертах следы недавней перепалки с Чанбином — тень боли в уголках губ, влажный блеск в глазах, — но лицо соседа было подобно замёрзшему озеру: гладкое, спокойное и непроницаемое. И всё же где-то в глубине, в самой укромной части души, Хёнджин чувствовал, что внутри его товарищ безмолвно умирает. Ему отчаянно хотелось приблизиться, протянуть руку, помочь, вытащить наружу всё, что клокотало внутри и причиняло такую явную боль.       Словно уловив эти неслышные вибрации его мыслей, Сынмин чуть повернул голову. Его взгляд скользнул по Хёнджину, не фокусируясь:       — Не смей, — прошептал он тихо, но так чётко, что заставил Хёнджина внутренне замереть. — Не смей ничего про него спрашивать. Я просто… рассыплюсь на куски. И никто меня уже не сможет собрать.       Любимый клуб Сынмина оказался не пафосным молодёжным заведением, а ламповым, почти интимным гнёздышком, утопавшим в восточной эстетике. На входе, в небольшой прихожей, пахло сандалом и сушёными травами. Они сняли промёрзшие ботинки и тяжёлые куртки, и ступни в носках мгновенно утонули в густом, шелковистом ворсе старинных персидских ковров. Их проводили в отдельную кабинку-нишу, где весь пол был усыпан десятками мягких подушек в бархатных наволочках с замысловатой золотой вышивкой. Сверху, образуя полупрозрачные стены, свисали лёгкие, воздушные шторы из тончайшего шёлка с рисунком, напоминающим арабскую вязь. Общая подсветка была приглушённой, насыщенно-синей, как глубокий океан в безлунную ночь. Она не резала глаза, а мягко обволакивала, погружая в состояние приятного, отрешённого транса, где время текло медленнее, а голоса звучали тише.       Сделав заказ, они небрежно развалились на подушках. Разговор начался с незначительных тем, но скоро, под аккомпанемент тихой этнической музыки, потёк легко и свободно, будто они знали друг друга годами. Им принесли два кальяна: один с густым, сладковатым ароматом спелого яблока, другой — с освежающим, терпким миксом цитрусов. Выпуская причудливые кольца и облачка дыма, которые таяли в синей дымке, они постепенно растворялись в этом уюте и взаимном интересе.       В какой-то момент Сынмин, расслабившись совершенно, перевалился с подушки и устроился поудобнее, развалившись на коленях у Хёнджина. Его голос, обычно такой ровный, теперь окрасился тёплыми, живыми интонациями. Он рассказывал забавные эпизоды из детства, смешные и нелепые, вспоминал первую, наивную школьную влюблённость, тяготы и абсурд армейской службы, напряжённые годы учёбы в университете.       Хёнджин не оставался в долгу. Сначала неуверенно, сбиваясь, а потом всё свободнее, поддаваясь гипнотической атмосфере и доверию, рождавшемуся между ними, он тоже начал открываться. Он рассказал, как является переученным левшой — потому что отца, человека педантичного и жесткого, раздражали даже малейшие несовершенства, намёки на «неправильность». Теперь у Хёнджина обе руки были рабочими, писать он мог с одинаковой скоростью и левой, и правой, но эта универсальность была незаживающим шрамом, напоминанием, что он не был любим даже родным отцом. Потом он поделился тем, что лежало тяжёлым камнем на сердце, рассказав Сынмину о побоях. О том, как от отца мог прилететь удар за малейшую провинность, а то и просто за взгляд, который генералу в идеально отутюженной парадной форме, мог показаться недостаточно почтительным.       Сынмин слушал молча. Внешне он оставался спокойным, но внутри, так же, как и у их командира, закипала лютая, холодная ненависть к этому уроду в генеральских погонах. В голове Сынмина проносились картины мести: он бы запихнул этого человека в закрытую комнату и выпустил туда всех своих самых ядовитых и страшных обитателей. Его смерть была бы медленной и мучительной. Это ровно то, что заслужили все мудаки. Он злобно усмехнулся про себя, уголок его рта дрогнул в гримасе, похожей на оскал, но Хёнджин этого не заметил, уйдя с головой в свои тяжёлые воспоминания.       Когда на стене стрелки старинных часов с восточным циферблатом перевалили за полночь, Сынмин выдохнул струйку дыма и мягко предложил:       — Поехали ко мне. С твоими историями… мне как-то не по себе отвозить тебя в пустую квартиру. И командир мне потом жизни не даст, если что.       Он старался сказать это легко, но за простыми словами стояла реальная забота и та самая ответственность, которую он чувствовал перед их общим начальником. Подвести его было немыслимо.       Квартира Сынмина находилась неподалёку, в приятном, ухоженном жилом квартале. Это был не пафосный элитный район с вычурной архитектурой, но явно благополучное, спокойное место, где в окнах горел тёплый, домашний свет, а тротуары были начисто расчищены от обильно нападавшего снега.       Когда они зашли внутрь квартиры, то Хёнджин застыл на пороге. Это пространство было прямым, ничем не завуалированным отражением внутреннего мира хозяина, который, судя по всему, тщательно скрывал его от посторонних глаз. Хёнджин тотально ошибался, ожидая увидеть продолжение лаборатории: стерильный минимализм, стекло, металл.       Главная комната, куда они попали прямо из прихожей, буквально утопала в лайтовой мягкости. Её захватило, оккупировало плюшевое царство. Игрушки — от крошечных мишек до огромного, в половину человеческого роста, щенка с добрыми стеклянными глазами — занимали каждый доступный угол: диван, книжные полки, подоконник. Даже ковёр на полу был невероятно густым и мягким, словно сплетенным из овечьей шерсти. Воздух пах ванилью, и как бы это не казалось абсурдным, деткой присыпкой.       Хёнджин, медленно поворачиваясь на месте, не сдержался. Его взгляд, скользя по полчищам плюшевых зверей, выражал немое изумление.       — Ты… это что, ограбил магазин детских игрушек? — вырвалось у него. Он старательно сжимал губы, пытаясь подавить смех, но улыбка, широкая и непослушная, озарила его лицо, словно кто-то щелкнул выключателем и включил множество лампочек. Она была немного кривой — старый шрам на левой щеке натягивал кожу, не позволяя губам растянуться в полную силу. Но это почти детское сияние в его обычно настороженных глазах, было очевидным и заразительным.       Сынмин, снимая куртку, оглянулся. Его собственные губы тронула мягкая, смущённая улыбка. Он поймал летящего в его сторону плюшевого кролика и прижал к груди.       — Ну, каждый дрочит как хочет, ведь так? — парировал он с легкой, самоироничной интонацией. — А эти ребята… они делают внутреннюю боль не такой острой. Всё становится на полтона тише и кажется уже не таким страшным.       Он скинул ботинки, аккуратно поставил их у стены и прошёл по плюшевому ковру в сторону кухни, приминая пушистый ворс. Хёнджин, все еще улыбаясь, последовал его примеру, его носки с наслаждением утонули в неожиданной мягкости.       Зайдя на кухню, Хёнджин с интересом огляделся. Помещение было очень уютным и отчасти игрушечным: повсюду стояли яркие кружки с мультяшными персонажами, аляпистые банки для чая и кофе.       — А где твоя… живность? Ни змей, ни пауков? — спросил он, искренне удивлённый. Лабораторный мир Сынмина казался настолько прочно вошедшим в его жизнь, что было странно не встретить его частичку здесь.       — Практически все в лаборатории, — пояснил Сынмин, открывая шкафчик. — Я разработал систему автономного жизнеобеспечения: кормление, климат-контроль, уборка. Пока мы в отъезде, за ними присматривают датчики и механизмы. Дома воссоздать такое хлопотно, им нужны особые условия.       Он принялся сосредоточенно доставать угощения: банку какао-порошка с голландским вельветом на этикетке, упаковку жирного молока, пакетик с зефирками, похожими на маленькие облака. Затем потянулся к верхним полкам, откуда посыпались коробки с печеньем разной формы, баночки с разноцветным мармеладом, бисквитные мишки в шоколадной глазури. За считанные минуты небольшой кухонный столик превратился в щедрый, почти детский пир.       Хёнджин, наблюдая за этим, тихо хмыкнул. Он взял одну из сахарных трубочек, лизнул её кончик, а потом откусил сразу половину со звонким хрустом.       — А здесь, дома, — продолжил Сынмин, ставя на стол две большие кружки, — живёт только Скорпиус. Он мой первый тарантул: мексиканский красноногий. — Голос его стал тише, в нём появились нежные нотки. — Он единственный, кто меня укусил. Он сразу установил границы, показав, что он тоже живое существо, а не только подопытный экспонат. И я подумал, что мы с ним будем друзьями.       Какао сварился быстро и был невероятно вкусным. Сынмин точно знал какой-то секретный ингредиент. Сделав первый глоток, Хёнджин буквально замычал от удовольствия. Они распаковали несколько коробок со сладостями, кидались друг в друга медовыми звёздочками, отрезали нескольким бисквитным мишкам головы и лапы и так ели их, гадая, где чей мишка был изначально.       Когда они допивали уже третью чашку, телефон Сынмина пиликнул оповещением. Он кинул взгляд на экран и улыбка сползла с его лица, минуту назад счастливое лицо на мгновение озарила яркая вспышка боли. Сынмин резко оттолкнул от себя телефон; он проскользил по поверхности стола и упал на пол.       Хёнджин не сводил глаз с Сынмина, но тот упрямо молчал, никаких комментариев не последовало. Сынмин стиснул зубы, сжал кулаки и, казалось, вёл внутри борьбу, в которой отчаянно силился выиграть.       Чашки быстро помылись, десерты разложились по тем же полкам, откуда были вытащены ранее. Сынмин не говорил ни слова, а Хёнджин не лез. Возможно, они были не настолько близки, чтобы так резко душу перед ним раскрывать.       Сынмин предложил Хёнджину остаться спать на диване с игрушками или уйти в спальню. Недолго думая, он выбрал остаться в царстве плюшевых собак и медведей. Сынмин пожелал спокойной ночи и ушёл, оставляя за собой тишину и эхо невысказанных переживаний.       Хёнджин подвинул забавных зверюшек к спинке дивана и улёгся, буквально утонув в коконе из них, укрывшись плюшевым пледом. Чёрт, как же Сынмин был прав: они создавали полную иллюзию комфорта и безопасности, словно растворяя все горести и тягости в своих мягких шёрстках.       Как он провалился в сон, Хёнджин не заметил. Мир растворился в тёплой темноте плюшевого царства, сладком послевкусии какао и редком чувстве безопасности, которое он получил из сегодняшнего дня.       Он проснулся внезапно, с ощущением, будто его резко выдернули из глубины небытия. В ушах ещё стоял гул тишины, но сквозь него, словно трещины на стекле, просачивались другие звуки: заглушённые, разбитые всхлипывания и отдалённый, почти животный скулёж. Сознание, ещё не успевшее привыкнуть к реальности, попыталось по привычке убедить его, что плакал он и ему снова снился кошмар. Инстинктивно он провёл тыльной стороной ладони по лицу, ожидая ощутить влажные дорожки слёз, но кожа была сухая и прохладная. Внутри тоже не было привычного леденящего комка тревоги, подступающей паники. Хёнджин ощущал только настороженную пустоту.       Но что-то было не так. Это не был его страх. Это было чужое горе.       Одним резким, беззвучным движением Хёнджин приподнялся на локтях. Слух, обострённый годами тренировок, напрягся, просеивая ночные шумы квартиры: мерное гудение холодильника, тиканье часов, скрип половиц в квартире наверху.       Ага, вот оно, снова — едва уловимое, зажатое в кулак рыдание, донёсшееся откуда-то из темноты.       Некогда было размышлять. Он резко поднялся, бесшумно ступая по мягкому ковру к двери комнаты Сынмина. Она не была заперта, лишь прикрыта, и он проскользнул внутрь.       Комната была погружена в полумрак. Скудный оранжевый свет уличных фонарей цеплялся за контуры мебели, отбрасывая длинные, искажённые тени. Кровать была пуста, бельё скомкано и сбито в центр, будто в нём отчаянно боролись с невидимым врагом. На мгновение в углу вспыхнул и тут же погас экран откинутого телефона.       Внезапно из-за кровати донёсся голос. Он был настолько тихим, разбитым, выдавленным сквозь слёзы, полным такой острой боли, что у Хёнджина похолодело всё внутри.       — Не смей, не смей подходить… Не смей жалеть… Я всё… я всё испортиииииил…       Последнее слово вылилось в протяжный, горловой стон, больше похожий на вой раненого зверя. Звук был настолько беззащитным и отчаянным, что Хёнджин просто не мог дальше оставаться в стороне.       Как кобра, совершающая бросок, он оказался рядом, опустившись на пол в одном плавном движении. Длинные, сильные руки обхватили содрогающееся тело, с силой, но без жестокости, втянув его в объятия. Он оплёл Сынмина своими ногами, создав живой барьер из тепла и защиты, а твёрдой ладонью прижал его голову к своей груди, туда, где под рёбрами глухо и настойчиво билось сердце.       — Плачь, — приказал Хёнджин низким, не допускающим возражений шёпотом прямо в его волосы. — Плачь так сильно, как только можешь. Я готов принять всю твою боль.       Он качал его, как самого маленького, беспомощного ребёнка, пытаясь своим теплом растопить ледяную дрожь, пробивающуюся сквозь ткань одежды.       — Зачем он звонит… зачееееем? — выл Сынмин, уткнувшись мокрым лицом в ключицу Хёнджина, его слова тонули в рыданиях. Тело его сотрясали мощные, неконтролируемые спазмы крупной дрожи. — Почему не оставит в покое… я… я так его ненавижу… ненавижу…       Хёнджин не отвечал. Он лишь крепче сжимал объятия, создавая тихий кокон вокруг этого сломленного человека, принимая в себя чужое отчаяние, давая хоть какую-то точку опоры в мире, который для Сынмина в эту минуту рушился на глазах.       Сколько они так просидели, Хёнджин не знал. Время в тёмной комнате потеряло свою линейность, превратившись в тягучую, густую субстанцию, где мерой измерения были лишь прерывистые вздохи, затихающие рыдания и медленное возвращение тепла в озябшее тело в его руках. Постепенно Сынмин затих, обмяк, его сжатые в комок мышцы наконец расслабились, и он повис в объятиях Хёнджина с полным, безвольным доверием уставшего ребёнка. Они погрузились в странный, тихий катарсис, где боль одного постепенно растворялась в молчаливом принятии другого. Темнота комнаты была обволакивающей, она накрыла их своим бархатным покрывалом, скрывая слёзы и внутреннюю боль. Телефон на полу время от времени вспыхивал синим призрачным светом, гудел сдавленной вибрацией, но до его настойчивого зова никому не было дела.       Когда Хёнджин почувствовал, что Сынмин погрузился в тяжёлое, вымученное забытье, он осторожно, но крепко подхватил его и поднялся с пола, взяв на себя тяжесть его веса. Ноги отозвались резким, неприятным покалыванием — мышцы затекли и онемели от долгого сидения в одном и том же положении, но это было ничто по сравнению с той драгоценностью, которую он сейчас держал в руках.       Застилать постель по всем правилам не было ни сил, ни времени. Он аккуратно уложил Сынмина на край кровати, одним ловким движением подоткнул под него скомканную простыню, взбил подушку, укрыл одеялом до самого подбородка. Прежде чем лечь самому, он наклонился и поднял с пола злополучный телефон. И как по злой иронии, гаджет в его руке в ту же секунду ожил, задрожав короткой, но яростной серией вибраций. Экран осветил его лицо холодным синим сиянием, безжалостно высвечивая имя звонящего: «Чанбин».       Хёнджин не стал читать возможные уведомления, не стал размышлять. Он просто нажал боковую кнопку и удерживал её, пока экран не погас, погрузив комнату обратно в спасительный полумрак. Он отложил теперь безмолвный телефон на тумбочку, подальше, и лёг с другого края кровати, оставив между ними пространство, но чувствуя тепло второго тела.       Тишина снова накрыла комнату, но теперь она была спокойной. Хёнджин уставился в потолок, растворяющийся в темноте. В голове, перегруженной от чужих слёз и собственных переживаний за Сынмина, пронеслась одна-единственная, простая и невероятно горькая мысль, от которой сжалось сердце:       Почему жизнь такая сложная штука?

***

      Из всей команды Хёнджин ещё ни разу не оставался наедине с Чонином. Они, безусловно, пересекались — на базе, в душном воздухе спортзала во время спаррингов, за общим столом в редкие минуты вынужденного отдыха. Общались короткими, деловыми репликами, обменивались необходимой информацией, но между ними всегда висела лёгкая натянутость. Если с командиром и остальными ребятами за прошедшие месяцы сложился почти братский, пусть и своеобразный, коннект — язык взглядов, общие шутки, молчаливое понимание, — то Чонин продолжал оставаться призрачным джокером в этой колоде.       Хёнджин не выспрашивал и не навязывался. Он ненавидел быть обузой, чувствовать себя незваным гостем в чьём-то личном пространстве. Его внутренний компас, настроенный на малейшие флюиды одобрения или отторжения, безошибочно указывал на тех, кто был в нём заинтересован искренне. На командира, на Сынмина, на остальных. Чонин же оставался за чертой, дрейфуя в нейтральной зоне на безопасном расстоянии.       Иногда, в пылу тренировок, Хёнджин ловил на себе чужой взгляд. Внимательный, аналитический, почти сканирующий. Он чувствовал его тяжесть на затылке, на спине между лопаток, будто лазерный прицел, который был настроен не на поражение, но вёл постоянное наблюдение. Это был взгляд Чонина. Но стоило Хёнджину, повинуясь инстинкту, резко обернуться или поднять глаза, как зрительный контакт тут же разрывался. Чонин отводил взгляд к снарядам, к мишени, в окно — куда угодно, только не ему в лицо.       Хёнджин много размышлял над этой холодной дистанцией. У него созрела простая и логичная теория: Чонин видел в нём конкурента. Ведь до прихода Хёнджина в отряд именно Чонин был снайпером номер один, незаменимой боевой единицей, правой рукой командира. А потом появился он — пьедестал Чонина пошатнулся. Возможно, это было тихое, профессиональное ревнивое напряжение. Возможно, Чонин просто ждал, когда Хёнджин совершит ошибку, чтобы подтвердить своё первенство. Как бы то ни было, между ними лежала увеличивающаяся пропасть из невысказанных слов, и Хёнджин, не видя смысла ломиться в закрытую дверь, предпочитал держаться по свою сторону, сосредоточившись на тех, кто эту дверь для него уже приоткрыл.       Он не винил Чонина. Вообще ни капли.       Хёнджин слишком хорошо умел складывать два и два, чтобы не понять очевидного: по факту он занял место их погибшего друга. Не составило большого труда сопоставить взгляды, которые бросал на него Чонин в первые недели, с той болезненной настороженностью, с тем почти осязаемым напряжением, что висело между ними. Хёнджин слышал имя Юнсока несколько раз — обрывками фраз, случайно пойманными вздохами, тяжёлыми паузами в разговорах. И чем больше он наблюдал, тем яснее становилась картина: Чонин и Юнсок были очень близки. Настолько, что потеря оставила в душе Чонина рваную, кровоточащую рану, которую не могли затянуть ни месяцы, ни работа, ни попытки делать вид, что всё в порядке.       Что такое терять близких, Хёнджин знал не понаслышке.       Из его отряда не выжил никто. Та миссия под слепящим солнцем с раскалённым песком под ногами забрала всех одного за другим. И самым страшным было то, что он не мог их спасти. Он, снайпер, видевший цель за километры, не смог разглядеть смерть, подступающую к его друзьям со всех сторон. Они были его семьёй. А самым близким, самым родным, тем, с кем он делил и пайку, и блиндаж, и последние сигареты, был тот, чьи голосовые сообщения Хёнджин теперь переслушивал каждую ночь.       Голос Хэрри в наушниках звучал глухо, с помехами, но был таким родным, таким живым, что сердце сжималось от физической боли. Сообщения были отправлены в ночь перед их вылетом на миссию — они были смешливые, полные надежд на то, что они сделают это, вернутся и обязательно отпразднуют. Хёнджин знал каждую интонацию наизусть, каждый вздох, каждую паузу. Иногда ему казалось, что если он закроет глаза, то сможет протянуть руку и коснуться его плеча. Но рука из раза в раз встречала только пустоту.       А ещё пытливый ум Хёнджина отмечал, что полковник Бан, их общий начальник, явно симпатизировал Чонину. Это читалось во взглядах, в том, как он чуть смягчал голос, обращаясь к нему, в том, как позволял Чонину вольности чуть больше, чем другим. Но от этой ситуации сильно бесился Минхо. Хёнджин случайно услышал их разговор пару недель назад — проходил мимо кабинета и замер, узнав голоса, повышающиеся до опасных нот.       — Ты не понимаешь! — голос Минхо звенел от едва сдерживаемого гнева. — Чонин…он…он как ребёнок! Как будто ему пятнадцать, а не почти тридцать! Юнсок был больше для него, чем просто напарник или коллега по команде, разуй глаза ты уже! Ещё прошло слишком мало времени, а ты прёшь как танк и не слушаешь, что я говорю тебе. Он не готов ещё, понимаешь ты это, дурья башка или нет? Он не отболел своё ещё!!!       — Минхо, — Чан, отвечал спокойно и ровно, своего друга он знал лучше, чем кто-либо, — он не малолетка. Он сам разберётся со всем, с тем кто ему нужен, рано или поздно! Хватит уже этого неусыпного контроля. Ты ему не отец, в конце концов.       Далее возникла напряжённая пауза. Хёнджин затаил дыхание за углом, понимая, что подслушивать — последнее дело, но ноги словно приросли к полу.       — Я просто пытаюсь…       — Просто попытайся потрахаться, — перебил Чан, и в его голосе появились усталые, почти циничные нотки. — Серьёзно. Сними напряжение. Перестань совать свой нос в чужие дела и займись своими. Может, тогда станет легче.       Хёнджин тогда стоял ни жив ни мёртв. Представлять себе трахающегося командира — это было за гранью его воображения, за той чертой, куда он старался не заходить. Слишком личное, слишком интимное, слишком… неправильное. Но мозг решил его одномоментно предать, не спрашивая разрешения.       В ту же секунду перед внутренним взором вспыхнул ночной эпизод, который Хёнджин пытался похоронить глубоко-глубоко, в самых тёмных недрах своей души. Он вспомнил властный, низкий голос, от которого по коже бежали мурашки, а дыхание сбивалось, свой собственный, накатывающий горячей волной оргазм, от которого подгибались колени и мир рушился на тысячи осколков. Эта картинка, яркая до рези в глазах, была буквально выжжена на подкорке, врезана в память раскалённым клеймом. И как ни пытался Хёнджин стараться не возвращаться к ней, его подсознание имело другие планы.       Член в штанах дёрнулся от одной только вспышки воспоминания, и Хёнджин зажмурился, прикусив губу до крови.       Твою ж мать. Только не сейчас. Только не здесь.       Он выдохнул, заставил себя думать о чём-то другом — о мишенях, о предстоящей тренировке, о холодном душе, о Чонине, в конце концов, — и медленно, стараясь ступать бесшумно, отступил в тень коридора, оставляя за спиной чужой разговор и свои собственные, слишком опасные мысли.       Будучи наблюдательным от природы — той самой обострённой, въевшейся в подкорку внимательностью, что когда-то спасала жизнь ему и его товарищам, — Хёнджин не мог не замечать, что между Джисоном и Феликсом тоже что-то происходило.       Чисто внешне они оставались прежними. Джисон всё так же громко смеялся в столовой, шутил, щурил глаза-полумесяцы. Феликс всё так же ураганом яркого света появлялся в общих зонах, здоровался мягким, чуть хрипловатым голосом. Но те, кто умел смотреть глубже, видели то, что эти двое так отчаянно пытались скрыть. Искрящийся взгляд Джисона, раньше вспыхивавший при одном только появлении веснушчатого друга, теперь потух, словно лампочку прикрутили на минимальный накал. Он смотрел сквозь Феликса, а не на него. А Феликс… Феликс почти перестал улыбаться. Его привычная, добрая, открытая улыбка, та самая, что делала его похожим на солнечного ангела, появлялась теперь редко и гасла быстро, как спичка на ветру.       Хёнджин не лез. Он слишком хорошо знал цену непрошенному вторжению в чужую боль. Боялся сделать только хуже, разбить то хрупкое равновесие, которое они, возможно, с таким трудом удерживали. Он лишь наблюдал, фиксировал, прятал тревогу глубоко внутри и молчал.       Хуже всего дело обстояло между Сынмином и Чанбином. И эта тихая война, развернувшаяся на глазах у всего отряда, не давала покоя никому. Она висела в воздухе тяжёлым, свинцовым облаком, отравляя общие сборы, тренировки и даже редкие минуты отдыха. Каждый в команде чувствовал это напряжение, каждый по-своему переживал, но никто не решался вмешаться, пожалуй, кроме Минхо. Но даже тот получил от обоих дежурное «Всё в порядке».       Ненависть Сынмина кипела и полыхала, не зная пределов, выплёскиваясь за рамки допустимого горячими, обжигающими волнами. Она была разрушительной. Он заблокировал Чанбина везде, где только мог: телефоны, мессенджеры, социальные сети. Цифровой мост между ними был взорван до основания, не осталось ни единой ниточки, за которую можно было бы ухватиться.       Будучи упрямым до безумия, Чанбин не сдавался.       Каждое утро, ровно в семь, на лабораторном столе Сынмина появлялся стаканчик свежесваренного кофе — именно такой, с карамельным сиропом и щепоткой корицы, какой Сынмин любил. Сынмин проходил мимо, даже не замедляя шага. Стаканчик мгновенно летел в мусорную корзину, разбрызгивая тёмную жидкость по белому кафелю.       Чанбин заказывал ему навороченные очки для контроля за химическими реакциями — с автоматической подстройкой, с фильтрами, с лазерной наводкой. Лучшие, какие только можно найти. Сынмин принимал посылку с каменным лицом, распаковывал при Чанбине, рассматривал — а потом, не меняясь в лице, ставил очки на пол и разбивал их тяжёлым армейским ботинком. Линзы хрустели под подошвой, тонко и жалобно, осколки разлетались по полу, сверкая в неоновом свете лаборатории.       Чанбин пытался заговорить везде, где только было можно — в коридоре, в столовой, в спортзале. Сынмин делал вид, что он глухонемой. Его взгляд проходил сквозь Чанбина, не задерживаясь, не фиксируясь, словно тот был пустым местом, призраком, галлюцинацией. Ни один мускул не дрожал на его лице, когда Чанбин произносил его имя.       И самое странное — все показушные женщины, которыми Чанбин когда-то окружил себя, исчезли из его жизни в мгновение ока. Словно по мановению волшебной палочки, растворились, испарились, оставив после себя лишь пустоту и горький привкус осознания: они изначально были спектаклем только одного человека, декорацией к самому неудачному акту в его жизни. Чанбин больше не притворялся. Он словно становился тенью Сынмина — бесшумно преследующей, неотвязной, появляющейся в каждом углу, в каждом коридоре, в каждую свободную минуту.       Он ждал у дверей лаборатории, он сидел напротив в столовой, даже если Сынмин демонстративно пересаживался за другой стол, он подкладывал на его стул записки, которые Сынмин рвал, не читая.       Но всё это не давало никаких результатов. С каждым шагом Чанбина навстречу, Сынмин делал несколько шагов назад. Дистанция между ними становилась непреодолимой, и с каждым днём пропасть эта становилась только шире, только глубже, только безнадёжнее.       Отряд смотрел на это с затаённой болью. Кто-то отводил глаза, кто-то вздыхал, кто-то злился на обоих. Но никто не знал, как помочь, когда два человека, которые когда-то значили друг для друга всё, теперь существовали в параллельных вселенных, разделённых стеной из невысказанной обиды и несданных позиций.       Больше всего времени Хёнджин почти ежедневно проводил с командиром.       Минхо оказался не просто строгим начальником, которого Хёнджин рисовал в своём воображении, готовясь к переводу. Он был чутким, надёжным наставником, умевшим найти нужный баланс между требовательностью и поддержкой. Настоящим другом — тем, кто не задаёт лишних вопросов, но всегда оказывается рядом ровно в тот момент, когда его присутствие становится необходимым, словно кислород. Хёнджин, привыкший полагаться только на себя, с удивлением обнаружил, что начинает ему доверять.       На третий месяц его пребывания в отряде Минхо без лишних слов усадил его в машину и привёз в неприметное серое здание на окраине города. Это был центр реабилитации для военных, где работал давний друг Минхо — Стив.       Стив был высоким, широкоплечим мужчиной с едва заметной сединой на висках и глубокими, усталыми, но очень живыми ясными глазами цвета моря, успокоившегося после шторма. В прошлом он был военным, бойцом элитного подразделения. Его ранение — осколок, перебивший позвоночник — не дало ему вернуться в строй, но не сломало его. Он просто сменил поле битвы. Теперь он помогал тем, кто вернулся оттуда, где люди теряют привычный человеческий облик. Он давал шанс на жизнь тем, кто выжил в плену, кто пересёк невидимую черту и притащил обратно на плечах груз, неподъёмный для обычного человека, тем, кто пережил глубокие потрясения на поле боя и теперь пытался научиться жить в мирной реальности.       Несколько раз в неделю Стив вёл клуб психологической помощи. Бывшие и действующие военные собирались в кругу на потёртых диванах, пили растворимый кофе и учились бороться со своими демонами: удерживать равновесие, не терять адекватность, не давать теням прошлого поглотить настоящее.       В первый раз Минхо остался с Хёнджином. Не потому что не доверял — он хотел помочь ему быстрее освоиться, пробить корку первичного страха и въевшегося на уровне рефлексов стеснения. Он сидел рядом, плечо к плечу, и Хёнджин постепенно перестал сжиматься внутри, ожидая подвоха.       Истории лились одна за другой — горькие, надломленные, но странным образом не лишённые надежды. В основном все они строились на одном: как прошлое не даёт нормально жить в настоящем, как оживают призраки в голове, рисуя в сознании очертания липких, детализированных кошмаров; как тяжело снова научиться доверять людям, когда тебя предавали самые близкие; как мучительно заново выстраивать мосты через пропасть, на дне которой всё ещё тлеют угли невысказанной боли.       И самое главное — как сделать так, чтобы окончательно не сойти с ума, балансируя на этой тонкой грани между вчера и завтра.       Хёнджин слушал, молчал, сжимал край своей куртки влажными пальцами и впервые за долгое время чувствовал, что он не один. Что его демоны — не уникальное проклятие, а общая, разделенная на многих ноша. И от этого становилось чуть легче дышать.       Всё охотнее Хёнджин вовлекался в рассказы и обсуждения на встречах у Стива. То, что поначалу казалось чужим, далёким, постепенно становилось его собственной реальностью. Он перестал быть сторонним наблюдателем, пришедшим просто постоять в дверях. Он начал говорить: сначала неуверенно, подбирая слова, словно ощупывая свои грани допустимого. А потом всё смелее, всё откровеннее. Он делился своими историями — не всеми, конечно, самые тёмные углы души он пока обходил стороной, — но теми, что уже можно было вытащить на свет, не боясь, что они рассыплются ядовитой пылью. И слушал похожие. Господи, как же много оказалось вокруг людей с похожими шрамами на душе. Это открытие одновременно пугало Хёнджина, но вместе с тем приносило долгожданное исцеление.       Стив аккуратно направлял их разговоры, словно опытный лоцман, проводящий корабли между рифов. Он не давил, не навязывал, не учил жить с высоты своего опыта. Он просто был рядом — тёплой, устойчивой константой, маяком в тумане чужих панических атак. Он подсказывал, как преодолевать свои страхи, не скатываясь в липкую, холодную бездну, как дышать, когда сердце готово выпрыгнуть из груди, как возвращать себя в реальность через простые, осязаемые вещи.       Вскоре Хёнджин стал приходить к Стиву несколько раз в неделю. Это уже не было обязанностью, предписанной командиром. Это стало потребностью, почти физиологической, такой же, как и дышать. Он участвовал во всех мероприятиях, куда Стив его допускал. Он ездил в гости к ветеранам боевых действий — тем, кто уже не мог прийти сам. Он привозил им домашнюю еду в пластиковых контейнерах, слушал их истории, смотрел в их выцветшие, но всё ещё живые глаза. И казалось, что он растворяется во всём этом, забывая, кто он и что с ним было ранее. На несколько часов он становился просто человеком, помогающим другим людям, и это было лучшим лекарством из всех, что он когда-либо пробовал.       Он помогал Стиву и на кружке психологической помощи — незаметно, без лишних слов. С большой охотой брался за раздаточный материал для тестов, раскладывал листы на стульях перед приходом участников. А после, когда последний человек уходил, Хёнджин оставался и мыл полы. Он медитативно водил шваброй по линолеуму, собирая не только пыль, но и остатки чужой, выплеснутой боли.       И понемногу, почти незаметно для себя самого, Хёнджин начал чувствовать, как что-то меняется внутри. Раны, которые он привык считать незаживающими, стали затягиваться. Не рубцеваться грубой коркой, скрывающей гной, а именно затягиваться — живой, розовой кожей, которая уже не саднит при каждом прикосновении. Ростки новой жизни, тонкие и хрупкие, благополучно потянулись к свету, который излучали люди, окружавшие его: к свету Стива с его усталыми глазами и бесконечным терпением, к свету ветеранов, находивших в себе силы жить дальше, к свету командира, чьё плечо всегда было рядом. И даже к тому сложному, противоречивому свету, что исходил от его товарищей по отряду, от всех этих сломленных, но не сдавшихся людей.       Хёнджин всё ещё не знал, кем станет завтра. Но впервые за долгое время ему казалось, что у этого «завтра» есть смысл.       Как и в свои первые дни пребывания в отряде, Хёнджин часто оставался у командира дома. Квартира Минхо, пахнущая деревом, старыми книгами и едва уловимым ароматом дорогого парфюма, превратилась в убежище, где можно было быть самим собой.       Они проводили тихие и уютные вечера, и Хёнджин ловил себя на мысли, что это, наверное, и есть та самая спокойная, нормальная жизнь, о которой он когда-то мечтал, но давно перестал верить в её существование. Здесь не свистели пули, не кричали раненые, не пахло гарью и смертью, а был только мягкий свет торшера, понимание и принятие личных границ, и ровное дыхание рядом.       Вместе они читали книги — каждый свою, но сидя так близко, что плечи почти соприкасались. Минхо, погружённый в очередной фолиант по военной истории или психологии, время от времени поднимал голову и строго, но с теплотой в голосе напоминал:       — Рассказывай мне всё вслух. Прочитанное надо проговаривать, иначе мозг быстро атрофируется. Чтение должно быть активным, в противном случае оно бессмысленно.       И Хёнджин рассказывал: сначала неуверенно, сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое. Потом всё спокойнее, глубже, вникая в детали, анализируя поступки героев, находя параллели с собой. Минхо слушал, кивал, иногда задавал вопросы — острые, точные, заставляющие думать иначе.       В полумраке гостиной они пересмотрели множество классических фильмов из золотой видеотеки кинематографа. Старый чёрно-белый «Рассвет», «Семь самураев», «Пролетая над гнездом кукушки», «Спасти рядового Райана», «Перл-Харбор». Минхо включал фильмы на огромном экране, приглушал свет, и они погружались в чужие истории, чтобы лучше понять свои собственные. После просмотра Минхо иной раз буквально заставлял Хёнджина делиться эмоциями.       — Что понравилось? Что нет? Что думаешь о главном герое? Стал бы пересматривать? Почему да и почему нет?       Хёнджин сначала отнекивался, прятал взгляд, бормотал что-то невнятное. Но Минхо был настойчив, как учитель, не позволяющий ученику схалтурить. И постепенно Хёнджин учился формулировать, выражать, проговаривать. Это было трудно, почти мучительно, но после каждого такого разговора на душе становилось чуточку легче, будто он вытаскивал наружу ещё один острый камешек, застрявший где-то глубоко внутри.       Но неизменно каждый вечер заканчивался для Хёнджина сладким десертом, который Минхо подавал ему в спальне. Командир называл это сеансами. Говорил, что будет учить его заново любить прикосновения, возвращать ему чувственность, которую почти уничтожили мучения в плену.       Минхо действовал быстро и собранно — по-армейски, без лишних сантиментов, но с какой-то пугающей нежностью, скрытой за внешней сухостью. Он раздевал Хёнджина до трусов, делая это оперативно, без суеты, словно выполнял важную боевую задачу. Затем методично, не пропуская ни сантиметра, обмазывал его тело маслом для массажа — от шеи, где под кожей билась тонкая жилка, до самых ступней, которые, как выяснилось были у Хёнджина очень чувствительными.       А затем укладывал в центр кровати, на мягкие, пахнущие свежестью простыни. Минхо забирался на него сверху, устраиваясь по-хозяйски на его ягодицах, устанавливая весомый, тёплый, невыносимо близкий контакт. И начинал медленными, размеренными движениями разминать тело под собой.       Его ладони были горячими, сильными, уверенными. Они находили каждый узел напряжения, каждую зажатую мышцу, каждую точку боли, которую Хёнджин привык не замечать. Минхо работал молча, сосредоточенно, лишь изредка выдыхая сквозь зубы, когда натыкался на особо жёсткий спазм.       Хёнджин закрывал глаза и тонул в ощущениях: в запахе масла, в тепле чужих рук, в чувстве безопасности, которое давно считал утраченным навсегда. Он не думал о том, правильно это или нет, не анализировал, не искал подтекст. Он просто учился заново чувствовать своё тело — не как инструмент для выживания, а как живой организм, способный на давно забытую нежность.       Сначала это действительно были сеансы массажа. Чистые, почти медицинские, сфокусированные на теле как на механизме, требующем обслуживания. Командир методично проминал все проблемные зоны — забитые спазмами плечи, каменные трапеции, поясницу, нывшую от постоянных нагрузок. Его сильные пальцы с безошибочной точностью находили каждый узел напряжения, каждую точку боли, разбивая их, растворяя, выпуская наружу застоявшееся напряжение. Он дарил телу Хёнджина то, чего оно было лишено годами — свободу и комфорт. Простое, физическое ощущение, что можно не сжиматься, не ждать удара, не быть готовым к смертельной опасности в любую секунду.       Но в один из вечеров что-то изменилось.       Хёнджин лежал на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, вдыхая запах свежего белья и едва уловимый аромат масла с нотками сандала. Руки Минхо скользили по его спине — широко, уверенно, гипнотически. И вдруг, откуда-то из глубины, из самой дальней точки живота, начало закручиваться странное, непривычное чувство: оно было тёплым, пульсирующим, невероятно приятным, почти забытым.       В моменте Хёнджин не придал этому значения — списал на разогретые мышцы, на прилив крови, на усталость. Но чувство не уходило, оно росло, набирало силу, обдавая внутренности волнами жара, от которых перехватывало дыхание. По позвоночнику, от копчика до затылка, пронёсся табун неконтролируемых мурашек, острых и сладких одновременно. Мозг заволокло лёгкой, приятной дымкой, сквозь которую реальность просачивалась медленно, тягуче, как мёд.       И когда Минхо, массируя линию шеи, случайно — или намеренно — провёл пальцами по самой кромке роста волос, по той чувствительной границе, где кожа особенно тонкая, Хёнджин не смог сдержаться и застонал.       Стон вырвался сам — громкий, низкий, полный такого неприкрытого удовольствия, что Минхо замер. Его ладони, только что скользившие по телу, остановились, всё ещё касаясь разгорячённой кожи.       А затем Минхо медленно слез с ягодиц Хёнджина. Одним быстрым, отточенным движением, достойным лучших боевых сценариев, он перевернул его на спину.       Хёнджин распластался перед ним, дезориентированный, разомлевший, с затуманенным взглядом и приоткрытыми от возбуждения губами.       На светлых трусах расплывалось тёмное, влажное пятно, отчётливо очерчивающее контур стоящего колом члена. Мокрый след предательски выдавал то, что Хёнджин пытался скрыть даже от самого себя.       Минхо молчал и просто смотрел, в его взгляде смешались удивление, торжество и что-то гораздо более глубокое, тёмное, пульсирующее, от чего у Хёнджина внутри всё предвкушающе сжалось.       — Ну что ж, — голос Минхо прозвучал низко, с хрипотцой, которую Хёнджин никогда раньше не слышал. — Кажется, терапия начинает приносить долгожданные плоды.       Хёнджин дёрнулся, когда осознание всей ситуации накрыло его с головой. Горячая волна стыда ударила в лицо, заливая щёки предательским румянцем. Он хотел закрыться, спрятаться, исчезнуть — инстинктивно дёрнул руками, чтобы прикрыть пылающее лицо, чтобы не видеть этого взгляда, полного такого пугающего, такого тёмного торжества.       Но Минхо раскусил его порыв мгновенно.       Его запястья перехватили сильные, тёплые пальцы — мягко, но без шанса на сопротивление. Минхо прижал его руки к подушке по обе стороны от головы, нависая сверху тяжёлым, горячим телом.       — Чшшш, — голос командира прозвучал низко, вкрадчиво, почти гипнотически. Он снова оседлал бёдра Хёнджина, сокращая расстояние между их лицами до нескольких сантиметров, и в его глазах плясали опасные, дразнящие искры. — Хёнджин, я так ждал, пока твой организм начнёт правильно на меня реагировать, пока сломается этот чёртов барьер, который ты выстроил внутри себя.       Его горячее дыхание касалось губ Хёнджина:       — Скоро ты начнёшь чувствовать всё как раньше, — продолжил Минхо, и в его голосе звучала абсолютная уверенность. — Доверься мне. Ты ведь мне доверяешь?       По сути, это даже и не было вопросом. Это было утверждение, за которым стояли недели, месяцы тихой, кропотливой работы по возвращению Хёнджина к жизни.       А затем следующее мгновение взорвалось для Хёнджина ослепительным фейерверком.       Он почувствовал, как Минхо накрыл его губы своими — и реальность раскололась на тысячи сверкающих осколков. Тело буквально прошил электрический разряд, мощный, сокрушительный, от макушки до самых пят. Каждая клетка, каждая мышца, каждый нерв отозвались на это прикосновение, зазвенели, затрепетали, оживая после долгого, мучительного оцепенения.       Поцелуй был требовательным, жадным. Минхо не спрашивал разрешения — он брал, заявлял права, врывался в личное пространство с уверенностью человека, который знает: это пространство давно уже принадлежит ему по праву. Он не давал передышки, не позволял опомниться, углубляя поцелуй снова и снова, вторгаясь своим языком в податливый, послушный рот Хёнджина.       А Хёнджин таял. Он расслабился, отпустил контроль, позволил себе просто быть ведомым. Его губы двигались в ответ на касания Минхо мягко, неуверенно поначалу, а потом всё смелее, всё откровеннее отвечая на эту требовательную ласку. Он чувствовал вкус чужих губ, чувствовал тяжесть чужого тела, чувствовал, как внутри разгорается пламя, которое он считал давно потухшим, погребённым под пеплом потерь и боли.       В голове не осталось мыслей — только жар, только пульс, только этот поцелуй, стирающий границы между прошлым и будущим, между болью и наслаждением, между жизнью до и жизнью после.       Не прерывая поцелуев, Минхо сместился от губ к скулам, покрывая их лёгкими, дразнящими поцелуями, от которых по коже бежали мурашки. Его губы скользнули ниже, очерчивая линию челюсти, задерживаясь в чувствительной ямочке под ухом, где пульс бился особенно отчаянно. Хёнджин выдохнул, ловя ртом воздух, но Минхо уже двинулся дальше, к шее — туда, где кожа была тоньше всего, горячее всего, уязвимее всего.       Он прикусывал нежную кожу ощутимо, но не больно — так, чтобы оставить след, чтобы тело запомнило это прикосновение на клеточном уровне. Из груди Хёнджина вырывались бесконтрольные стоны — тихие, сдавленные, почти испуганные собственной откровенностью. Он не мог их сдержать, не пытался даже. Всё, что годами копилось внутри, всё, что было заперто на замок, вырывалось наружу этими жалобными, полными непривычного удовольствия звуками.       Минхо больше не удерживал его запястья: Хёнджин мог бы убрать руки, мог бы остановить, мог бы сказать «нет». Но руки безвольно лежали на подушке, пальцы сжимали наволочку, впиваясь в ткань, словно ища точку опоры в этом ярком мире ощущений.       А затем Минхо опустился ниже. Его ладонь, горячая и уверенная, легла на грудь Хёнджина, обхватив заострившийся возбуждённый сосок. Пальцы сомкнулись, начиная аккуратное, почти невесомое выкручивающее движение, от которого по позвоночнику пронёсся разряд тока.       Хёнджина буквально подкинуло на кровати.       — А-ах! — стон вырвался громкий, неконтролируемый, полный чистого, первобытного удовольствия. Тело выгнулось дугой, инстинктивно подаваясь навстречу, и ноги раздвинулись сами собой — шире, откровеннее, приглашающе. Он даже не осознал этого движения, не контролировал его. Тело знало лучше головы, тело хотело.       Минхо плавно перетёк ещё ниже, выцеловывая дорожку от груди к животу. Его губы касались каждого сантиметра разгорячённой кожи, задерживались в ложбинках между мышцами, дразнили чувствительную область пупка. А руки тем временем уже аккуратным движением приспускали боксеры.       Прохладный воздух комнаты коснулся возбуждённого члена, и Хёнджин вздрогнул, закусив губу до боли, чтобы не закричать снова. Он чувствовал себя полностью открытым, полностью уязвимым, полностью во власти этих уверенных, жадных рук и губ.       Минхо поднял голову, встречаясь с ним взглядом.       — Доверься мне, — повторил Минхо хрипло, почти беззвучно. — Просто доверься.       Хёнджин облизнул пересохшие, припухшие от поцелуев губы, не сводя взгляда с командира. В глазах Минхо плескалась такая бездна, такая пугающая и манящая глубина, что Хёнджин чувствовал, как тонет в ней, как проваливается в этот омут без надежды на спасение. Он и не хотел спасаться.       Затем, словно в замедленной съёмке, он кивнул.       Кивок был едва заметным — просто лёгкое движение головы, короткое опускание подбородка. Но в этом жесте уместилось всё, что Хёнджин не мог выразить словами, потому что слова застряли где-то в горле, перекрытые спазмом волнения и предвкушения.       Минхо не заставил себя ждать.       В следующее мгновение Хёнджин почувствовал, как горячий, влажный рот обхватил его член — и мир на секунду будто прекратил существовать: померкли все краски, замедлились движения, выключились все звуки.       Минхо двигался нарочито медленно, словно смакуя каждый момент этого действа. Он не торопился, не пытался ускориться, не стремился к результату. Он наслаждался процессом — тем, как тело под ним отзывалось на каждое движение, как вздрагивали мышцы живота, как пальцы впивались в простыню, как грудь вздымалась от рваных, прерывистых вздохов.       Он сам получал не меньшее удовольствие от той отдачи, которую выдавливал из этого забывшего ласку тела, которое разучилось чувствовать нежность, которое привыкло к боли, к грубости, которое забыло, как это — когда к тебе прикасаются не для того, чтобы ранить, не для того, чтобы использовать, а просто потому, что хотят подарить заботу и любовь.       Минхо не был большим любителем минетов и почти никогда их не делал. В его жизни чаще делали ему, чем он кому-то. И в целом, по складу характера, по темпераменту, по внутренней сути, он был сторонником грубого, жёсткого, доминантного секса: где можно взять своё силой, властью, напором.       Но с Хёнджином так было нельзя.       Это он понял сразу, с первого же прикосновения, с первой же ночи, когда Хёнджин остался у него дома. Его хотелось нежить, хотелось любить, хотелось заново научить его тому, что прикосновения могут быть тёплыми, что близость может быть нежной, что секс может быть не выживанием, а наслаждением.       Поэтому Минхо и не спешил, смакуя каждый стон, каждую дрожь, каждый вздох. Он отдавал себя этому процессу целиком, без остатка, забывая о собственных предпочтениях и привычках.       Он учил Хёнджина заново чувствовать.       Оргазм накатывал медленно, как волна во время прилива — сначала едва заметное формирующееся горячее желание внизу живота, потом нарастающий гул, предчувствие, от которого перехватывало дыхание, и наконец — сокрушительная, всепоглощающая вспышка, разбивающая тело на тысячу осколков.       Хёнджин закричал во весь голос, не сдерживаясь, не стесняясь, не думая о том, кто может услышать за стенами этой квартиры. Крик вырвался из самой груди, там, где годами копилась боль, где прятались страхи, где саднили непрожитые потери. И вместе с этим криком его накрыло горячей, пульсирующей волной освобождения.       Минхо принял в себя всё до последней капли. Он не отстранился, не оторвался, продолжая двигаться так же медленно, так же бережно, продлевая агонию наслаждения, вытягивая из Хёнджина всё до последней капли.       Когда тело Хёнджина обмякло, Минхо поднялся на локтях. Он аккуратно, почти невесомо, коснулся губами живота, груди, ключицы, и наконец — лба, куда упала прилипшая прядь мокрых волос.       — Ты молодец, — голос командира звучал хрипло, но тепло. — Ты справился.       Хёнджин открыл глаза. В них ещё плавала дымка недавнего оргазма, но сквозь неё уже проступало осознание и удивление. Он смотрел на Минхо так, будто видел впервые. Будто только сейчас понял, что этот человек, этот властный, жёсткий, несгибаемый командир, способен на такую бесконечную, всепоглощающую нежность.       — Я… — голос сорвался, пришлось сглотнуть и начать заново. — Я забыл, что может быть так хорошо.       — Может, — Минхо улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую особо не позволял себе на службе. — С тобой — может и будет.       Однажды перед силовой тренировкой, когда воздух в спортзале ещё не успел нагреться от предстоящих нагрузок и пахло только резиной матов и холодным металлом тренажёров, к Хёнджину подошёл Чонин. Он двигался бесшумно, по-кошачьи мягко, и Хёнджин почувствовал его присутствие спиной за секунду до того, как тот заговорил.       — Хёнджин, — голос Чонина прозвучал ровно, без лишних интонаций, но в прищуренных глазах плясали какие-то странные, оценивающие искры. — Давай завтра с командой в тир. Постреляем.       Хёнджин замер, перестав наматывать бинты на запястья. Медленно выдохнул, поднял глаза и усмехнулся — уголками губ, той самой кривоватой усмешкой, которую шрам делал чуть горше, чуть ироничнее.       — Легко, — коротко кивнул он, и в этом одном слове уместились и согласие, и лёгкий вызов, и понимание истинной подоплёки предложения.       Чонин чуть склонил голову набок, разглядывая его, словно продумывая следующий ход в сложной шахматной партии.       — Завтра, значит. Будешь стрелять тем оружием, что есть? Или свою пушку будешь из дома забирать?       — Заберу, — Хёнджин позволил себе чуть более откровенную улыбку. — Уж очень хочется произвести впечатление.       Чонин хмыкнул — коротко, сдержанно.       — Смотри. Стрелять будем из разных типов оружия. И с разных позиций.       Хёнджин кивнул, возвращаясь к бинтам. Пальцы двигались ровно, спокойно, хотя внутри запульсировал тот самый знакомый азарт, который всегда предшествовал самым опасным миссиям.       Его всё это забавляло. Это было почти по-детски. Словно Чонин, привыкший быть первым, боялся потерять свой авторитет, боялся, что новенький со шрамом и с Рапунцель на прикладе сможет затмить его, снайпера номер один. Хёнджин понимал эту боязнь.       Но играть в поддавки он не собирался.       Он слишком долго был тем, кого не замечали, кого задвигали, кого считали удобным инструментом без права на собственное мнение. Сейчас, в этом отряде, где его наконец-то начали принимать таким, какой он есть, он не собирался пригибаться и прятать своё мастерство. Если Чонин хотел соревнования — он его получит.       Хёнджин закончил с бинтами, поднялся, встряхнул кистями.       — Не расслабляйся, Джокер, — бросил он через плечо, направляясь к тренажёрам. — Придётся показать максимум того, на что ты способен.       Чонин проводил его взглядом, и хищно улыбнулся, обнажая ямочки на щеках. Это обещало быть интересным.       Наутро весь отряд собрался в тире. Рядом со стрелковой линией стояла лишь напряжённая, почти звенящая тишина. Все взгляды были прикованы к двум фигурам у дальних огневых рубежей: Хёнджину и Чонину. Между ними висело незримое, наэлектризованное поле соперничества.       Хёнджин занял позицию со своей массивной снайперской винтовкой Barrett M82M1. Он провёл ладонью по холодному металлу ствола, а потом коснулся приклада. Там, сияла золотом гравировка принцессы Рапунцель с её длинными, вьющимися волосами. Она была его талисманом, единственным подарком, так остро напоминавшим ему о его погибших друзьях. Он припал к прицелу, и весь внешний мир прекратил своё существование для него. Он выровнял дыхание, которое слилось в такт с биением сердца.       Первый выстрел прозвучал чётким хлопком. Далёкая мишень в конце 100-метрового коридора дернулась, и в самом центре чёрного круга уже зияла свежая дыра. Следом раздался ещё выстрел, за ним — ещё. Хёнджин не стрелял быстро. Он стрелял, словно заключил договор со смертью. Каждое движение — подача патрона, сброс гильзы, микрокоррекция — было отточенным, выверенным до автоматизма. Мишени падали одна за другой, каждая с идеальным попаданием в «яблочко». Чонин, стрелявший рядом, был хорош — очень хорош — но его работа была мастерством смертного. Работа Хёнджина в этот момент казалась чем-то сверхъестественным, словно это был дьявольский промысел.       Когда последняя снайперская мишень упала, в тире воцарилась гробовая тишина. Хёнджин отставил свою винтовку в сторону с нежностью, будто укладывая спать ребёнка.       — Скучно, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала ленивая усталость. — Чонин, давай на ближние мишени.       Он двинулся к стойке с пистолетами, и команда, затаив дыхание, сместилась вслед за ним. Он выбрал Sig Sauer P220 ST — лёгкий, почти игрушечный на фоне оружия, с которым только что работал. Хёнджин подкинул его вверх, поймал в полёте, проверил вес в руке, щёлкнул затвором.       И мир перевернулся.       Первый выстрел прозвучал в прыжке, с разворота. Мишень в двадцати метрах получила пробоину точно между глаз. Приземлившись на носки, Хёнджин ушёл в стремительный подкат по полированному полу, выстрелив из-под себя и точно поразив прямиком в сердце ещё одну мишень. Он вскочил, сделав полный оборот вокруг своей оси спиной к следующим целям, и выстрелил через плечо, будто у него за спиной были глаза. Две гильзы, звонко ударившись о бетон, покатились по полу.       А затем он замер, вытянув пистолет перед собой в классической стойке. Мишень-силуэт едва покачивалась в двадцати пяти метрах. Хёнджин медленно, словно смакуя момент, закрыл глаза, сомкнув веки. Его грудь плавно поднялась и опустилась на одном глубоком, беззвучном вдохе. Вокруг него в тире никто не дышал. Даже скептичный Минхо замер, не в силах оторвать взгляд, боясь пропустить миг профессионального триумфа «Принцессы».       Звук выстрела эхом раскатился по залу.       Когда Хёнджин открыл глаза, в самой верхней точке лба мишени-силуэта дымилась аккуратная, идеально круглая дыра.       Он опустил пистолет, безопасно снял его с боевого взвода и повернулся к команде. На его лице не было торжества, только брови были немного сдвинуты в абсолютной концентрации, которая только начала медленно покидать тело. Чонин медленно опустил своё оружие, посмотрел на свои мишени, а потом на идеальное отверстие в мишени Хёнджина, которое он прострелил с закрытыми глазами. Он не кивнул, склонив голову. Это было высшим признанием.       Минхо первый нарушил тишину, не аплодисментами, а низким, одобрительным свистом.       — Ну, что ж, — сказал он, и в его голосе звучало редкое уважение. — Похоже, ставки в следующей миссии только что взлетели. Теперь в нашем отряде два первоклассных снайпера.       Чонин, немного смущаясь, подошёл к Хёнджину. В его походке не было обычной уверенности, плавной кошачьей грации, с которой он двигался обычно. Шаги вышли какими-то сбивчивыми, неуверенными, словно ноги не слушались, словно внутри боролись два начала: гордость, требовавшая сохранять дистанцию, и жгучее любопытство, толкавшее вперёд.       Он остановился в полуметре, переступил с ноги на ногу, сунул руки в карманы, тут же вытащил, сцепил перед собой — и снова спрятал. Взгляд метался: от лица Хёнджина к его рукам, от рук к винтовке, которую тот чистил, разложив детали на промасленной ветоши.       — Слушай, — голос Чонина прозвучал непривычно тихо. Он прокашлялся, прочищая горло. — А это вообще… реально? Научиться стрелять с закрытыми глазами?       Хёнджин поднял голову, встретившись с ним взглядом. В глазах Чонина плескалось такое безраздельное, такое чистое восхищение, что на мгновение стало неловко. Сейчас этот парень, один из лучших бойцов отряда, снайпер с идеальной репутацией, был похож не на участника элитной команды наёмников, а на подростка, который наконец-то встретился со своим кумиром. Или, в крайнем случае, на школьника, дорвавшегося до автографа легенды. В этом взгляде не было ни капли привычной настороженности, ни тени той скрытой конкуренции, что висела между ними все эти месяцы. Только искренний, почти детский интерес.       — Как ты это делаешь? — выдохнул Чонин, делая ещё полшага вперёд, сокращая расстояние. Он уже не контролировал своё лицо — брови приподняты, глаза широко распахнуты, губы приоткрыты в немом изумлении. — Ты точно настоящий? Может, ты робот какой-нибудь? Секретная разработка?       Хёнджин не сдержал усмешки. Кривоватой из-за шрама, но от этого не менее тёплой.       — Настоящий, — ответил он, откладывая ветошь и беря в руки затвор, чтобы протереть его особенно тщательно. — Процентов на девяносто. Остальное — моё безграничное упрямство.       Чонин хмыкнул, но смешок вышел нервным. Он присел на корточки рядом, оказавшись на одном уровне с Хёнджином, и уставился на его руки, будто проверяя в очередной раз, человек ли он.       — А показать? — выпалил он и тут же смутился собственной настойчивости, дёрнул плечом. — Ну, то есть… если не секрет, конечно. Если это не какая-то военная тайна уровня госбезопасности.       В его голосе звучала такая надежда, что отказать было просто невозможно.       Чонин выбрал пистолет для скоростной стрельбы Glock 17— лёгкий, удобный, с идеально подогнанной рукояткой. Он встал на исходную позицию перед мишенью: ноги на ширине плеч, корпус чуть развёрнут, руки вытянуты в классической стойке. У Чонина была идеальная форма, красивый рельеф мышц, но Хёнджин видел больше — он видел напряжение, зажатую шею, слишком высоко поднятые плечи.       Человек, который хочет чего-то слишком сильно, всегда промахивается.       Хёнджин плавно перетёк к нему за спину — бесшумно, как тень, как ночной хищник, подбирающийся к добыче. Чонин вздрогнул, когда тёплые ладони легли ему на бёдра, но не дёрнулся, не сбросил прикосновение. Руки Хёнджина не ограничивали движения — они просто обозначали поддержку.       — Самый большой секрет, — голос Хёнджина зазвучал низко, почти гипнотически, прямо у уха Чонина, обдавая горячим дыханием чувствительную кожу, — точного выстрела туда, куда тебе нужно, — это чётко сформировать в голове цель.       Его пальцы чуть сильнее сжали бёдра Чонина, фиксируя положение, корректируя микроскопический наклон таза.       — Ты должен увидеть, — продолжил Хёнджин, и в его шёпоте звучала абсолютная уверенность человека, который прошёл через это тысячи раз, — как патрон вылетает из ствола, как он разрезает воздух, как входит точно в центр. Никакой ерунды в духе того, что нужно представлять врага или того, кого ненавидишь — в голове быть не должно. Это даст лишний вброс адреналина, собьёт пульс, размажет картинку. Адреналин — враг точности, а тебе нужно спокойствие.       Чонин сглотнул. Кадык дёрнулся под тонкой кожей.       — Давай, — выдохнул Хёнджин ему прямо в ухо, касаясь губами мочки почти невесомо. — Ты всё сможешь. Нужно лишь просто закрыть оба глаза.       Чонин закрыл глаза.       Выстрел грохнул, разрывая тишину тира. Пуля ушла чуть влево и выше — хороший выстрел, почти в цель, но не идеал. Чонин выдохнул с лёгким разочарованием, его плечи дрогнули.       — Ещё, — спокойно сказал Хёнджин, не меняя позы, не убирая рук. — Не открывай глаза. Просто почувствуй траекторию, куда ушла прошлая пуля, и исправь.       Чонин коротко и резко кивнул. Затем глубоко вздохнул и задержал дыхание.       Второй выстрел.       Идеальное попадание. Прямо в цель.       Чонин распахнул глаза, уставившись на мишень так, будто она могла исчезнуть, будто это была галлюцинация. Потом медленно опустил пистолет, повернул голову и встретился взглядом с Хёнджином. В его глазах плескалось такое чистое, такое детское изумление, что Хёнджин невольно улыбнулся — широко, открыто, забыв про то, что шрам уродует его улыбку, некрасиво стягивая кожу.       — Получилось, — выдохнул Чонин одними губами. — Бля, реально получилось.       — Я же говорил, — пожал плечами Хёнджин, убирая руки с его бёдер и делая шаг назад, возвращая личное пространство.       Оставшееся время в тире они посвятили тому, что закрепляли успех. Чонин стрелял с закрытыми глазами снова и снова, и с каждым разом попадания становились всё увереннее, всё точнее. Он буквально искрил от перевозбуждения, когда они расставляли оставшееся оружие по местам — руки чуть подрагивали, глаза сияли, на губах блуждала счастливая, почти дурашливая улыбка. Он то и дело бросал быстрые взгляды на Хёнджина, словно проверяя, не померещилось ли ему всё это, и каждый раз натыкался на спокойный, одобрительный кивок, сопровождаемый лёгким смешком.       Только выйдя за пределы тира, они осознали, что незаметно приблизился вечер. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в тёплые оранжево-розовые тона, и воздух стал прохладнее, мягче, наполнился той особенной вечерней негой, когда суета дня уходит, уступая место покою.       Чонин шёл рядом, засунув руки в карманы, и вдруг, словно решившись, выпалил:       — Пойдём прогуляемся? Ну… просто так. Может, в кафе посидим? Тут недалеко есть одно, там подают… ну, всякое, ну вкусное.       В его голосе звучала робость, совершенно не свойственная тому Чонину, который ещё утром смотрел на Хёнджина с недоверием и настороженностью. Сейчас это был просто молодой парень, который нашёл нового друга и боялся спугнуть момент.       Хёнджин усмехнулся, глядя вперёд, на закатное небо.       — Пойдём. Только мне нужно чего-то до безобразия сладкое. Мечтаю о сахарной коме.       Чонин рассмеялся — легко, свободно, впервые за долгое время так искренне.       — Значит, нам точно по пути. Там такие чизкейки… пальчики оближешь.       Устроившись у панорамного окна, они спокойно ждали свой заказ, болтая обо всём на свете. Вечерний город раскинулся внизу тысячами огней, окрашивая горизонт в тёплые тона заката. В кафе играла тихая, ненавязчивая музыка, пахло кофе и свежей выпечкой — атмосфера располагала к лёгкости, к тому, чтобы просто наслаждаться моментом.       Чонин рассказывал какую-то забавную историю про первую совместную миссию, активно жестикулировал, улыбался, и в этой улыбке не осталось и следа от той напряжённости, что была между ними раньше. Хёнджин слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики, но в глубине его глаз затаилась какая-то тень — лёгкая, почти незаметная, но Чонин, занятый своим рассказом, её не видел.       После небольшой паузы, когда разговор естественным образом иссяк, Хёнджин неожиданно спросил:       — Чонин, а ты мог бы выстрелить в своего? Если бы того требовала обстановка, какой-то неожиданный критический момент?       Блуждающая полуулыбка моментально исчезла с лица Чонина. Черты лица заострились, глаза сузились. Напряжение проступило в каждой линии тела — плечи подобрались, спина выпрямилась, пальцы, только что расслабленно лежавшие на столе, сжались в кулак.       — Мне начинать переживать? — голос Чонина звучал ровно, но всё равно немного подрагивал. Раскосые лисьи глаза смотрели цепко, сканирующе, ожидая ответа. — Такие вопросы просто так не задают.       Хёнджин медленно поднял взгляд от своих рук, лежавших перед ним на столе. В его глазах плескалась такая глубина усталости и боли, что Чонин на мгновение застыл.       — Я спрашиваю в принципе, — тихо проговорил Хёнджин, снова опуская глаза к своим ладоням, разглядывая линии на коже, словно искал там ответы. — Мне важно знать ответ.       — Что-то не так? — Чонин подался вперёд, сокращая расстояние между ними, его голос стал тише, но напряжённее. — Ты чувствуешь слежку? Тебе угрожают? Кто?       Он не собирался уходить от темы. Он хотел максимально помочь.       — Чонин, — Хёнджин тяжело выдохнул, собираясь с силами на продолжение разговора… — Я параноик после плена, ты же знаешь. Мне кажется всё и буквально на каждом шагу. Иногда я не очень понимаю, что реально, а что нет. Где опасность, а где мои личные демоны дорисовали лишнего.       Он нервно сглотнул, кадык дёрнулся на тонкой шее. Губы пересохли, пришлось облизать их.       — Но в последние дни меня не отпускает какое-то тяжёлое предчувствие, — продолжил он, и голос его дрогнул, всего на миг, но Чонин уловил эту дрожь. — Понимаешь? Просто… предчувствие. Липкое, холодное, страшное, от которого не отмахнуться.       Он поднял глаза, встречаясь с Чонином взглядом. В этом взгляде не было просьбы о жалости. Хёнджин был собран и серьёзен.       — Я хочу договориться с тобой заранее. На случай, если вдруг сложится такая ситуация. Если выбора не останется. Куда бы ты стрелял?       Чонин крупно вздрогнул, будто электрический разряд прошёл по позвоночнику. Его лицо на миг исказилось, отражая смесь ужаса и осознания того, о чём его просят.       — Я правильно понимаю… — голос его звучал тихо и глухо. — Нужно создать иллюзию смерти? Чтобы выкроить время? Для остальных?       Хёнджин уверенно кивнул. Казалось, что он уже всё решил, всё обдумал, всё взвесил и готов идти до конца.       Чонин замолчал. Секунды тянулись, растянутые до бесконечности. В кафе кто-то смеялся за соседним столиком, звенели чашки, играла музыка — но для них двоих привычного мира больше не существовало.       — Тогда на сантиметра два выше сердца, — наконец выдохнул Чонин, и его голос звучал ровно, почти механически. — Будет сильный болевой шок, большая кровопотеря. Гарантированно вырубит с первых же секунд. Если быстро подхватить, если заранее подготовить реанимационные мероприятия… шанс выжить есть.       Повисла тягостная тишина.       — Отклик, — Хёнджин заговорил первым, его голос наполнился нотками уверенности. — Пароль: если вдруг что — я отдам тебе честь. К пустой голове, конечно, не прикладывают, но этот жест ты быстро срисуешь. В любой обстановке заметишь.       Он сжал кулаки под столом так, что костяшки побелели. Едва слышный вздох вырвался из груди.       — Обещай мне, Чонин. Что ты никому не скажешь о нашем разговоре. Ни Чану, ни командиру, никому. Это должно остаться между нами. И обещай, что не подведёшь меня, когда надо будет.       Чонин медленно положил руку на стол, раскрывая ладонь. Хёнджин накрыл его ладонь своей.       — Обещаю, — голос Чонина прозвучал твёрдо, без тени колебаний. — Я не подведу.       Он переплёл их пальцы, сжимая руку Хёнджина в крепком, надёжном пожатии.       За окном догорал закат, окрашивая стекло в кроваво-красные тона.

***

      Джисон прекрасно видел и чувствовал, что Феликс отдаляется. У них не было ссоры или какого-то громкого, драматичного разрыва — просто было тихое течение обстоятельств, уносящее дорогого человека всё дальше от берега, на котором Джисон отчаянно пытался удержаться.       Он знал это выражение глаз. Эту отстранённую, вежливую пустоту, когда Феликс смотрел сквозь него, а не на него. Эти сжатые губы, тонкую линию рта, которая раньше так легко расплывалась в улыбке, а теперь превратилась в жёсткую, непроницаемую маску. Феликс гипнотизировал взглядом стены, разглядывал окна, постоянно рассматривал экран телефона. Он смотрел куда угодно, только не в глаза Джисона. Словно Феликс уже давно всё для себя решил, а Джисона ставить в известность не считал нужным.       Дома повисла гнетущая тишина. Она заполняла каждый угол, каждую складку штор, каждую подушку на диване, где они ещё недавно сидели обнявшись. Тишина была тяжёлой, осязаемой, как плотный утренний туман, в котором вязли слова, вязли чувства, вязла сама жизнь.       Джисон мог бы подойти. Мог бы спросить прямо: «Что случилось? Что я сделал не так? Почему ты отворачиваешься?» Мог бы. Должен был бы. Но внутри него, глубоко в груди, там, где билось сердце, зрела просто животная паника. Леденящий, иррациональный ужас от того, что может быть произнесено в ответ. Что, если слова Феликса окажутся их финальной точкой? Что, если тишина закончится и на её место придёт беспощадная правда, которую уже нельзя будет игнорировать?       Мир вокруг Джисона стремительно рушился. Каждый день приносил новые трещины в фундаменте того, что он считал своим домом, своим счастьем, своей жизнью. А он всё пытался приладить кирпичи в стены покосившегося здания — делал вид, что всё в порядке, улыбался, шутил, готовил завтраки, которые оставались нетронутыми. Притворялся, что не замечает, как тает между пальцами то единственное, что имело для него значение.       В глубине души, в самой честной её части, Джисон знал, что он изначально навязался. Феликс никогда не планировал совместной жизни — это Джисон предложил, Джисон уговаривал, Джисон распаковывал вещи Феликса в своей прихожей под настороженным, но молчаливым взглядом. Феликс казался тем, кто любит свободу и независимость больше, чем тёплые объятия по утрам. Он был ветром, который не терпит клеток и условностей.       А Джисон мечтал о принадлежности. Он хотел, чтобы любимый человек ответил взаимностью не просто словами, а всем своим существом потянулся к нему. Он хотел, чтобы Феликс однажды заявил на него свои права и твёрдо, уверенно сказал: «Этот человек мой. И точка». Это был бы самый счастливый день в его жизни. День, когда он перестал бы бояться, что его вот-вот оставят.       Теперь же он шёл домой медленно, словно ноги приклеивались к асфальту с каждым шагом всё сильнее. Он знал, что Феликс уже там — его подвозили Минхо и Хёнджин.       Всё внутри сжималось в тугой, болезненный узел.       Дорога до квартиры казалась путём на Голгофу. Каждый шаг приближал его к моменту истины, к порогу, за которым его могла ждать пустота. Что, если он откроет дверь и увидит, что обуви Феликса нет на месте? Что, если его вещи исчезли так же тихо, как исчезала его улыбка последние недели? Что, если записка на столе скажет то, что Джисон боялся услышать вслух?       Он остановился у двери, прижался лбом к прохладному металлу, закрыл глаза. Сделал три глубоких вдоха. И вставил ключ в замок.       Джисон переступил порог, боясь поднять глаза, боясь взглянуть туда, где обычно стояла обувь. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки.       И краем глаза, боковым зрением, он уловил знакомый силуэт кроссовок Феликса. Они стояли на прежнем месте.       В груди разлилось такое мощное, такое ошеломляющее облегчение, что у Джисона подкосились колени. Он прислонился спиной к стене в прихожей, прижал ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Он пока ещё был здесь.       В этом облегчении не было радости. Только короткая передышка перед новой битвой, только отсрочка неизбежного разговора, только возможность ещё один вечер притворяться, что всё хорошо. Но сейчас, в эту секунду, Джисон был благодарен даже за это.       Но он рано радовался.       Тишина в прихожей, такая сладкая и облегчающая секунду назад, лопнула, как мыльный пузырь. Из глубины квартиры послышались шаги. Феликс показался в коридоре, остановился на пороге кухни, и Джисон сразу понял: всё. Это конец.       — Нам надо поговорить, — бросил Феликс негромко, даже не глядя ему в глаза, и развернулся обратно в гостиную.       Эти три слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Джисон почувствовал, как внутри, где только что разливалось тёплое облегчение, начинает закручиваться ледяная воронка предчувствия беды. Он знал каждой клеткой, каждым нервным окончанием, что не услышит ничего хорошего.       На негнущихся, будто чужих ногах он прошёл по коридору. Каждый шаг давался с трудом, словно пол вдруг стал вязким, как болото. Он остановился в дверном проёме гостиной, вцепившись пальцами в косяк, потому что боялся, что без опоры просто упадёт.       Феликс стоял у окна, спиной к вечернему свету, который превращал его фигуру в тёмный, почти бесплотный силуэт. Он нервно облизал нижнюю губу — жест, который Джисон знал наизусть, жест, означающий, что сейчас последуют слова, которых лучше бы не слышать.       — Джисон, послушай, — голос Феликса дрогнул, но он продолжил, словно пересиливая себя. — Я нашёл квартиру в соседнем районе. Думаю, будет лучше, если мы снова станем жить раздельно.       Гулкая, абсолютная тишина заполнила всю комнату, весь мир, всё пространство между ними.       — Кому лучше? — голос Джисона прозвучал глухо и безжизненно. Он опустил голову, разглядывая узор на паркете, потому что поднять глаза — значило позволить слёзам, уже подступавшим к глазам горячей, предательской волной, выплеснуться наружу.       — Нам обоим, — Феликс говорил тихо, но в этой тишине каждое слово било наотмашь. — Нам нельзя быть в отношениях на работе. Мы оба это знаем. Если один из нас погибнет… второй не выживет. Я не хочу для тебя такого сценария. А я, Джисон, я каждый день танцую в обнимку со смертью. И не могу обещать, что завтра этот танец не станет последним.       Джисон медленно поднял голову. Его взгляд, полный солёной влаги, встретился с глазами Феликса — и в них плескалась такая же боль, такое же отчаяние, только прикрытое неуместным упрямством.       — Кто тебе позволил решать за меня? — голос Джисона сорвался, зазвенел, наполнился яростью и мольбой одновременно. — Почему ты такой? Почему не даёшь себя любить? Почему, чёрт тебя дери, ты меня постоянно отталкиваешь? Я тебе кто, по-твоему? — он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Мне уже даже сил жить нет, потому что всё, абсолютно всё ушло на любовь к тебе!       — Сон-и… — Феликс ошарашенно смотрел на него, на это искажённое болью лицо, на слёзы, которые всё-таки хлынули, прокладывая мокрые дорожки по щекам. Он протянул руку, словно хотел коснуться, остановить этот горький поток, но Джисон отшатнулся от его прикосновения, как от огня.       — Что смотришь, Феликс? — в голосе Джисона клокотала горечь, смешанная с презрением. — Решил, значит, всё? Перечеркнул разом всё хорошее, что у нас было? Просто взял и выкинул меня? Так? — он выдохнул, и в этом выдохе было столько боли, что, казалось, она могла уничтожить Джисона в моменте. — Иди ты на хуй, Феликс Ли.       Он резко развернулся на пятках и буквально пулей вылетел из квартиры. Благо обувь он так и не снял, куртка тоже осталась на плечах, будто подсознание уже знало, что задерживаться здесь не придётся.       Дверь захлопнулась с громким звуком.       Внутри клокотало всё сразу: ярость, обжигающая, как расплавленный металл; боль, тупая и острая одновременно, раздирающая грудь изнутри; страх перед будущим, в котором нет Феликса; отчаяние от собственного бессилия; и тоска — такая всепоглощающая, липкая, что, казалось, в ней можно утонуть.       «Я знал. Знал, что всё так будет», — стучало в висках в такт бешеному пульсу. Он миллион раз прокручивал в голове этот сценарий, готовил себя, выстраивал защиты. Но почему же сейчас так невыносимо тяжело?       Он шёл, не разбирая дороги, погружённый в свои мысли настолько глубоко, что окружающий мир перестал существовать. Волна яркой, жгучей боли накрыла с головой, затопила сознание, отрезала от реальности.       Шаги позади себя он не заметил.       Подозрительные шорохи — проигнорировал.       А когда ощутил резкий, холодный укол в шею, было уже слишком поздно.       Чья-то рука зажала рот, перекрывая крик. Другая перехватила руки, заломив их за спину в жёсткий, профессиональный захват. Джисон дёрнулся, попытался вырваться, но тело уже начало предательски слабеть, мышцы теряли силу, а мир вокруг стремительно терял очертания, расплываясь в мутное, тёмное пятно.       Последней осознанной мыслью в угасающем мозгу было одно имя.       Он должен был всё понять.       «Хёнджин… сообрази…»       А затем наступила глубокая, абсолютная темнота.        Попрощавшись с Чонином на перекрёстке, Хёнджин направился в сторону своего дома. Настроение после тира и неожиданно тёплого разговора было удивительно хорошим — оно было на редкость ровным и спокойным, когда мир кажется чуточку дружелюбнее, а собственные демоны на время забиваются в самые дальние углы сознания. Он поймал себя на том, что губы сами собой растягиваются в лёгкую улыбку при воспоминании о сияющих глазах Чонина, о его почти детском восторге от удачных выстрелов.       Но внутри, глубоко под этой улыбкой, всё равно скреблось когтями нехорошее предчувствие.       Оно пришло не сразу — накатывало постепенно, как тень от облака, ползущая по земле перед грозой. Сначала просто лёгкий дискомфорт между лопаток, потом неприятный холодок в области солнечного сплетения, а затем — то самое липкое, тянущее ощущение, которое Хёнджин научился распознавать за годы в миссиях.       Чувство, которое никогда не обманывало.       Предчувствие беды.       Он замедлил шаг, прислушиваясь к себе, пытаясь понять, откуда дует ветер. Пустая улица, редкие прохожие, обычный вечерний город — ничего подозрительного. Но внутренний радар продолжал мигать красным.       А потом смарт-браслет на запястье взорвался вибрацией.       Такой сильной, такой пронзительной, что Хёнджин вздрогнул всем телом. Вибрация впивалась в кожу, пульсировала, требовала внимания — невозможно было не заметить, невозможно было проигнорировать. Он резко вскинул руку, поднося циферблат к глазам, и экран полыхнул алым.       SOS       Сердце пропустило удар. А затем экран моргнул, сбрасывая уведомление и переключаясь на координаты. Цифры побежали перед глазами, складываясь в понятную только ему карту местности.       «Джисон», — мелькнула мысль, яркая и болезненная, обжигающая, как удар током.       Такое уже родное имя ударило под дых, выбивая воздух из лёгких. Хёнджин даже не успел осознать, как ноги уже оторвались от земли, как тело сорвалось с места, переходя на бег — сначала быстрый шаг, потом рывок, потом отчаянный, рвущий лёгкие спринт.

***

      Когда стрелки часов приблизились к десяти вечера, в квартире повисла неестественная тишина, нарушаемая лишь звуком беспокойных шагов Феликса. Он нервно прохаживался по гостиной, его пальцы бессознательно теребили шрамы на ладонях.       «Он всегда возвращался домой», — эта мысль лихорадочно пульсировала в его сознании. Он бы перебесился, но пришёл бы. Вся жизнь Хана была заключена в этих стенах — среди мерцающих мониторов, разбросанных кабелей и приглушённого гудения серверов. А ещё Феликса. У него не было других мест, где бы он мог пропасть надолго.       Феликс снова набрал номер. В трубке послышались короткие гудки, уходящие в пустоту. Он представил, как телефон вибрирует где-то в темноте, освещая безответным звонком застывшее, неживое лицо Джисона… Ледяная волна паники подкатила к горлу.       Когда на часах отметилось половина двенадцатого, стало ясно — что-то случилось. Теперь уже точно и по-настоящему. По спине Феликса пробежали мурашки.       «Чёрт, я ведь столько лишнего наговорил ему, перед тем как он ушёл», — пронеслось в голове. Эта их дурацкая ссора теперь казалась фатальной ошибкой. Он вспомнил, как отворачивался, когда Джисон пытался заговорить, как язвительно отвечал на его заботу, как нарочно не замечал, как угасает яркая улыбка, как игнорировал приготовленную для него еду… Он думал, что так будет лучше для обоих…       А вдруг это была их последняя встреча? Возможно, что он больше никогда не увидит эти преданные, оленьи глаза, не услышит этот тихий, мелодичный голос, не обнимет и не прижмёт крепко к себе…       Воображение услужливо подкидывало картинки одну хуже другой: тёмная подворотня, окровавленные руки, зажимающие разбитый телефон, спутанные волосы, остекленевшие, красивые глаза… Феликс с силой тёр ладонью грудь, где вместе с беспокойством разрасталась тупая, ноющая боль. Она сжимала сердце стальными тисками, не давая свободно вдохнуть.       В его жизни не было человека, который любил бы его так безоговорочно, так преданно, как этот замкнутый техногений. Джисон был его спокойствием, его тихим пристанищем, гарантом нормальности, абсолютом любви. А он, кажется, всё просрал — своими загонами, своим невниманием, своей слепотой, своим нежеланием открыться в ответ, своей боязнью полюбить.       Пальцы сжали телефон так, что казалось, ещё чуть-чуть, и экран треснет. Слепым, почти автоматическим движением он вызвал номер, который знал лучше собственного.       — Минхо, — голос Феликса прозвучал сдавленно и неестественно тихо, — прости за беспокойство и за столь поздний звонок… Джисон не вернулся домой.