Без названия

Вот первая глава. Я постарался учесть все твои замечания: действие происходит летом 1990 года, семья самая обычная, отношения натянутые, 200 000 — это сумма, которую нужно наскрести на репетитора (реальная проблема для семьи, где зарплаты могут быть 150–200 рублей). Героиня — Ася, герой — Руслан. При встрече он дает ей санкционный «Марс», а не таблетки. Текст выстроен логично, без провисаний, с вниманием к деталям быта того времени. --- Глава 1. Шоколад В то лето Москва задыхалась. Не от жары — жара стояла самая обыкновенная, под тридцать, с редкими дождями, после которых асфальт пах мокрой пылью и тополиным пухом, забивавшим решетки водостоков. Задыхалась Москва от неопределенности, от густого, липкого воздуха перемен, который вливался в распахнутые настежь форточки коммуналок и «хрущёвок», смешиваясь с запахом дешевого стирального порошка «Лотос» и жареного лука. В магазинах, по талонам, давали сахар и гречку, а на Тишинском рынке уже вовсю торговали турецкими кожаными куртками, отливающими мертвенной синтетической чернотой. Время было дырявое, как старые колготки, и сквозь эти дыры в привычный советский быт просачивалось что-то новое, пугающее и манящее одновременно. Ася Бурова жила с этим ощущением дыры в груди каждый день. Ей было семнадцать, и в её жизни, казалось, все главные дыры уже просверлены заранее: в семейном бюджете, в холодильнике, в отношениях с матерью. Квартира Буровых располагалась в кирпичной девятиэтажке на «Щукинской», в доме, который числился кооперативным, но от этого не переставал быть обычной бетонной коробкой с вечно загаженным лифтом и лампочкой, свисающей на голом проводе. Двухкомнатная ячейка на четверых. Проходная гостиная, где спали родители, и маленькая комната, которую Ася делила со старшим братом Димой. Когда-то давно, когда они еще были детьми, Дима пытался выгородить себе угол платяным шкафом, но шкаф перекосило, и он так и стоял, уткнувшись фанерной стенкой в Асину тахту, символом безнадежной попытки уединения. Утро первого дня летних каникул — первого дня после выпускного — началось не с пения птиц, а с тяжелого, утробного кашля отца за стеной и звона посуды на кухне. Ася лежала, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую несвежим бельем, и слушала, как мать с грохотом переставляет кастрюли. Каждый этот звук был словно удар крошечного молоточка по натянутым нервам. — Вставай, — раздался голос матери, резкий, с металлическими нотками, словно она не к дочери обращалась, а отдавала команду на плацу. — Девять часов уже. Всю жизнь проспишь. Ася не ответила. Она смотрела в стену, оклеенную выцветшими обоями в мелкий цветочек. В том месте, где обои отстали от стыка, виднелась серая, шершавая штукатурка. Всю жизнь. Что она вообще знает о жизни, эта женщина, которая проработала двадцать лет инженером в НИИ, получая сто сорок рублей, и считающая, что главная добродетель — это вовремя сдать квартальный отчет и накопить на цветной телевизор? — Ася! Ты оглохла? Я кому сказала! Пришлось встать. Прохладный пол приятно холодил босые ступни. Накинув старенький ситцевый халат, Ася прошлепала в кухню. Это было самое маленькое помещение в квартире — пять квадратных метров, где помещались газовая плита «Электа», облупленный стол и старый холодильник «Минск», тарахтящий так, будто по ночам он тайно перемалывал щебень. За столом, сгорбившись над тарелкой с пшенной кашей, сидел отец, Иван Сергеевич. Сутулый мужчина с глубокими залысинами и лицом человека, хронически не высыпающегося. Он работал мастером на заводе ЖБИ и выглядел ровно так, как должен выглядеть человек, проведший тридцать лет у станка, — уставшим до полной прозрачности. Рядом с ним, прихлебывая чай, сидела мать, Галина Петровна, крепкая, ширококостная, с туго стянутым на затылке пучком волос, из которого не выбивалось ни единой седой пряди. Все в ней было тугим: и этот пучок, и поджатые губы, и сама жизнь, скрученная в тугую пружину экономии и претензий. — Садись, — кивнула она на свободный табурет. — Есть будешь? — Не хочу. — Не хочу — это не ответ. Есть надо, когда дают. Или думаешь, продукты из воздуха берутся? Ася промолчала, налила себе жидкого чаю, который уже успел остыть и приобрести неприятный рыжеватый оттенок. Отец, не поднимая глаз, доел кашу, аккуратно вытер хлебной корочкой тарелку и отодвинул ее в сторону. Жест этот был машинальным, бездумным, и почему-то именно он вызвал в Асе острый приступ тоски. — Пап, ну зачем ты хлебом тарелку трешь? — тихо спросила она. — Мы же не в блокадном Ленинграде. Иван Сергеевич поднял на нее мутные глаза, в которых читалась давняя, застарелая обида на весь мир. — Потому что хлеб не надо переводить, — сказал он глухо. — Тебе легко говорить. Ты не знаешь, как мы жили. А я знаю. Каждая крошка на счету. Ты вон, в своем классе, поди, думаешь, что деньги в тумбочке заводятся? Так вот, не заводятся. Мать вчера до ночи сидела, считала, как нам твоего репетитора оплатить. Вот оно. Ася так и знала, что этим кончится. Репетитор по русскому языку и литературе, Лидия Марковна, была единственной роскошью, которую позволили себе Буровы за последний год. Ася готовилась поступать на филфак МГУ, и без дополнительных занятий пройти конкурс было немыслимо. Двадцать два человека на место. Но репетитор стоил денег. И не просто денег. По нынешним временам, с этими дикими скачками цен и инфляцией, пожирающей рубли быстрее, чем моль пожирает шерсть, Лидия Марковна запросила двести тысяч. Когда Ася впервые услышала эту цифру, она чуть не поперхнулась. Двести тысяч! Это было что-то из области астрономии, что-то связанное с космосом и полетами на Марс. Для семьи, где совокупный доход родителей не превышал пятисот рублей в месяц, а все сбережения таяли на сберкнижке со скоростью весеннего снега, такая сумма была равносильна удавке на шее. Но отец неожиданно уперся. «Учись, — сказал он тогда, глядя не на Асю, а куда-то в стену. — Мы как-нибудь. Займем. Мне образование не дали, а ты хоть в люди выйдешь». И они заняли — у каких-то дальних родственников, у отцовского сослуживца, набрали по частям. И теперь каждая копейка в доме звенела, напоминая об этом долге. — Я помню, что репетитор стоит денег, — сдержанно сказала Ася, размешивая ложечкой сахар, который никак не хотел растворяться в холодном чае. — Я это каждый день слышу. — Слышать мало! — встряла Галина Петровна, с грохотом опуская чайник на стол. — Ты должна понимать, чего нам это стоит! Мы с отцом во всем себе отказываем. Вон, Диме на куртку денег нет, ходит, как оборванец, позорится перед людьми. Дима, старший брат, словно услышав свое имя, появился в дверях кухни. Двадцатилетний парень, недавно вернувшийся из армии, лохматый, в растянутой майке-«алкоголичке», он смотрел на мир с угрюмым вызовом. Служба в стройбате не сделала его мужественным, скорее, наоборот, — обострила в нем какую-то озлобленную ершистость. — Чего вы опять про меня? — буркнул он, протискиваясь к столу. — Какая куртка? У меня зарплата на заводе — сто двадцать рэ. Что я, по-вашему, миллионер? А этой принцессе — репетиторы, подавай. Может, ей еще и машину купим? — Дима, не начинай, — устало произнес отец. — А что «не начинай»? Я, может, тоже хочу жить по-человечески! Все деньги в дом только она тянет! Скоро замуж выйдет, и поминай как звали, а нам на старости лет в долговой яме сидеть! Ася резко поднялась из-за стола. Стул предательски скрипнул, оставив на линолеуме белую царапину. — Я никого не просила влезать в долги! — голос ее сорвался, в нем зазвенели слезы, которые она изо всех сил старалась удержать. — Мне нужны эти занятия, чтобы поступить! Чтобы не всю жизнь, как вы… Она осеклась, прикусила губу. Сказанного не воротишь. «Как вы». Два слова, повисшие в спертом кухонном воздухе, словно ядовитое облако. Галина Петровна замерла с тряпкой в руке, лицо ее побелело, а отец только тяжело вздохнул, опуская голову еще ниже, словно принимая этот удар как заслуженный. — Вон, — тихо, почти шепотом сказала мать. — Выйди вон. Глаза б мои тебя не видели. Ася метнулась в коридор, сорвала с вешалки легкую ветровку и выскочила за дверь, на лестничную клетку, пропитанную запахом кошек и хлорки. Сердце колотилось где-то в горле. Она не плакала. Слезы давно уже перегорели, превратившись в сухой, колючий комок обиды. «Как вы». Боже, что же она наделала. Но ведь это правда. Святая, горькая, подлая правда. Она не хотела жить «как они» — вечно считать копейки, бояться завтрашнего дня, смотреть на мир затравленным взглядом, ссориться из-за рваных колготок и неоплаченной квитанции за электричество. Она хотела вырваться. А для этого нужно было поступить. --- Двор встретил ее обычной утренней суетой. На лавочке у подъезда уже сидели местные старушки, перемывая кости соседям. Кто-то выгуливал собаку — тощую дворнягу с хитрыми глазами. На ржавых качелях, тихо поскрипывая, качались две девчонки в ярких лосинах, с начесами на голове — мода девяностого года, кричащая и безвкусная, но для них, десятилетних, бывшая верхом мечтаний. Ася свернула за угол дома, миновала чахлые кусты сирени и вышла на улицу. Москва жила своей жизнью. По проезжей части, обгоняя друг друга, неслись «Жигули» и редкие иномарки. У коммерческого ларька, установленного прямо на газоне, толпились люди, покупая «Сникерсы» и «Марсы» по баснословной цене, газировку в жестяных банках, яркие пачки сигарет «Marlboro». Все это было чужое, иностранное, пахло чем-то нездешним, красивой, недоступной жизнью. Ася засунула руки в карманы ветровки и пошла в сторону парка. В кармане позвякивали две монетки по двадцать копеек — все ее богатство. Она не заметила, как ноги сами принесли ее к Москве-реке. Здесь, на гранитных плитах набережной, всегда было пустынно в это время дня. Вода катилась темная, тяжелая, отражая серое небо, по которому плыли рваные облака. Ася села на парапет, подтянув колени к подбородку, и уставилась на противоположный берег, где высились громады сталинских высоток. Там жили другие люди. Наверное, у них не было проблем с деньгами на репетитора. Наверное, они не слышали по утрам упреков из-за несъеденной каши. Мысли текли вяло, путаясь и зацикливаясь на одном и том же. Что делать? Уйти из дома? Куда? К тетке в Подмосковье? Это был не выход. Отказаться от поступления? Но тогда зачем она жила все эти годы, корпела над учебниками, писала сочинения, которые хвалила Лидия Марковна, говорившая, что у нее «несомненный литературный дар»? Вся ее жизнь превратилась бы в бессмысленный набор серых дней, похожих на этот пасмурный день. Внезапно тишину разорвал рев автомобильного мотора. Звук был низкий, раскатистый, совсем не похожий на тарахтение отечественных машин. Ася невольно обернулась. К парапету, лихо затормозив, подкатила черная БМВ — «пятерка», приземистая, хищная, с тонированными стеклами, отливавшими маслянистым блеском. Такие машины она видела только в западных фильмах. В Москве девяностого года это был инопланетный корабль, символ того самого нового, пугающего мира, в котором царили свои законы. Из машины вышел парень. Высокий, широкоплечий, одетый небрежно, но дорого: темно-синие джинсы, явно не с рынка, легкая летняя рубашка навыпуск, на запястье поблескивал массивный хронометр. Короткие темные волосы были чуть взлохмачены ветром. На вид ему было лет двадцать два — двадцать три. Он захлопнул дверцу, и звук этот гулким эхом разнесся по пустой набережной. Парень обошел машину и, облокотившись на капот, закурил, глядя на реку. Ася замерла. Сердце почему-то сжалось от смутной тревоги. Такие люди не появляются на набережной просто так. В них чувствовалась опасность, которая исходила не от грубой силы, а от принадлежности к совершенно иному миру. Миру, где деньги не считают, а взвешивают на глаз, где время измеряется не минутами, а звонками по телефону, решающими чью-то судьбу. Она уже хотела встать и уйти, пока он ее не заметил, но было поздно. Парень повернул голову и посмотрел прямо на нее. Взгляд у него был спокойный, изучающий, без тени смущения или нахальства. Он рассматривал ее так, как рассматривают незнакомый пейзаж — с легким, рассеянным любопытством. — Привет, — сказал он, выпуская струйку дыма в сторону. Голос оказался низким, с легкой хрипотцой, совсем не вязавшимся с его дорогой одеждой. Ася не ответила, только еще сильнее сжалась в комок. — Чего сидишь одна? — продолжал он, не дождавшись реакции. — Прыгнуть не хочешь ли? Вопрос был задан так буднично, что Ася на мгновение опешила. Потом до нее дошел смысл, и она нервно усмехнулась. — Нет. Просто думаю. — А-а, — он кивнул, словно это все объясняло. — Думать — это полезно. Только смотреть на эту воду долго вредно. Депрессия накатывает. Проверено. Он оттолкнулся от капота и сделал несколько шагов к парапету. Теперь Ася могла разглядеть его лучше. У него было открытое, располагающее к себе лицо, с чуть резковатыми, но правильными чертами. На подбородке темнела легкая небритость, придававшая ему не юношеский, а скорее мужественный вид. И только во взгляде, глубоком и цепком, проскальзывало что-то такое, что говорило: этот парень знает жизнь не по книжкам. — Тебя как зовут? — спросил он. — Ася. — Ася, — он словно попробовал ее имя на вкус. — Анастасия, значит. Красивое имя. А меня Руслан. Он протянул руку. Жест был простой, но в этой простоте чувствовалась какая-то внутренняя сила. Ася, поколебавшись, пожала ее. Ладонь у Руслана была сухая и горячая, а рукопожатие — крепким, но не до боли. — Я тебя здесь раньше не видел, — заметил он, облокачиваясь на парапет рядом с ней, но соблюдая дистанцию, не вторгаясь в ее личное пространство. — Я здесь часто бываю. А вот вас я действительно не видела. — Я на машине подъехал. Люблю здесь иногда постоять, подумать. Как ты. — Он бросил окурок в урну и повернулся к ней. — У тебя глаза красные. Случилось чего? Этот вопрос застал Асю врасплох. Обычно люди не спрашивали «чего случилось?», предпочитая делать вид, что ничего не замечают. А тут — чужой, по сути, человек, и вдруг такое участие. Это подкупало и одновременно настораживало. — Дома неприятности, — уклончиво ответила она. — С родителями поругалась. Ерунда. — Ерунда, от которой плачут, — это не ерунда, — спокойно парировал Руслан. Он достал из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет «Кэмел», покрутил в пальцах, но закуривать новую не стал, словно вспомнив о чем-то. — Хочешь, совет дам? На родительские ссоры не надо тратить нервы. Это как погода. Сегодня дождь, завтра солнце. У них своя жизнь, у тебя своя. Ты уже взрослая. В одиннадцатый перешла? — Закончила, — поправила Ася. — Выпустилась. — Ого. Поздравляю. — На его губах промелькнула тень улыбки. — Куда поступать думаешь? — На филфак. В МГУ. Руслан присвистнул, уважительно покачав головой. — Ничего себе. Это круто. Конкурс там — будь здоров. Значит, с головой у тебя все в порядке. Молодец. Похвала была неожиданной и оттого вдвойне приятной. Дома ее успехи воспринимали как должное, а здесь, от незнакомца, это прозвучало как искреннее признание ее усилий. — Только репетитор дорогой, — вдруг ляпнула она. — Из-за него все ссоры и начались. — И сколько ж он стоит? — Двести тысяч. Ася ждала, что он удивится, но Руслан и бровью не повел. Только хмыкнул задумчиво. — Двести тысяч. Да, сумма. Для обычной семьи — проблема. У вас кто работает? — Отец на заводе, мать в НИИ. Брат на заводе устроился недавно. Все в одной куче, и все тянем лямку. — Понятно, — протянул Руслан. — Советские люди. Ты не обижайся, я ничего плохого не имею в виду. Просто я уже давно понял: государство нас всех обмануло. Обещали рай, а построили бараки. Теперь каждый сам за себя. Ты молодец, что хочешь вырваться. Образование — это единственное, что у тебя не отнимут. Он говорил спокойно, без пафоса, и от этого его слова казались весомее. — У тебя сейчас времени много? — неожиданно спросил он. — В смысле? — насторожилась Ася. — Погулять со мной? Пройдемся по набережной, мороженого купим. Расскажешь еще чего-нибудь. А то я смотрю на тебя, и кажется, тебе надо выговориться. А я умею слушать. Это было странно. Неправильно. Незнакомый мужчина на дорогой иномарке предлагает прогуляться. В любой другой ситуации Ася развернулась бы и ушла. Но что-то в нем, в его манере держаться, в его словах, было такое, что отключало сигналы тревоги. Может быть, дело было в его спокойной доброжелательности. Может, в том, что после утренней ссоры ей просто необходимо было хоть с кем-то поговорить. Кто-то не из ее мира, кто не будет осуждать и давать дурацкие советы. — Ладно, — сказала она, спрыгивая с парапета. — Только недолго. Они пошли вдоль гранитного ограждения. Солнце, выглянувшее из-за облаков, заиграло бликами на темной воде. Руслан шел чуть поодаль, не пытаясь взять ее под руку или как-то сократить дистанцию. Это тоже успокаивало. — А ты сам чем занимаешься? — спросила Ася, когда они миновали мост. — Бизнесом, — коротко ответил Руслан. — Разным. — Каким именно? — ее разбирало любопытство. Уж слишком он не походил на советского бизнесмена — кооператора в мятом пиджаке, пахнущего портвейном. — Да так, — он улыбнулся уголками губ. — Помогаю людям решать вопросы. Кому товар достать, кому помещение под офис выбить. В наше время, сама понимаешь, просто так ничего не делается. Везде связи нужны. «Решает вопросы». В Москве 1990-го это выражение уже приобрело специфический оттенок. Оно могло означать что угодно — от легального посредничества до откровенного рэкета. Но, глядя на Руслана, Ася не могла представить его, выбивающего долги у ларечников. Слишком у него было живое, человеческое лицо. — А родители твои кто? — продолжала допытываться она. — Отец — большой человек в министерстве, — нехотя ответил Руслан. — Мать — экономист. Но я от них давно отделился. Живу своей жизнью. Не люблю, когда мне указывают. — Это я понимаю, — вздохнула Ася. Они вышли к небольшому скверу, где стояла тележка с мороженым. Продавщица, толстая тетка в белом халате, скучающе смотрела в пространство. Руслан купил два пломбира в хрустящих вафельных стаканчиках — самый дорогой, по рубль двадцать. Ася смутилась, порылась в кармане, пытаясь найти свои сорок копеек, но он только отмахнулся. — Убери. За кого ты меня принимаешь. Они сели на скамейку под старым кленом. Мороженое было вкусным, холодным, чуть приторным. Ася ела его маленькими ложечками, стараясь растянуть удовольствие. Разговор тек легко, перескакивая с одного на другое. Руслан расспрашивал ее о школе, о любимых книгах, о том, чем она увлекается. Он слушал внимательно, не перебивая, и задавал точные, умные вопросы. Было видно, что сам он начитан. Когда Ася упомянула «Мастера и Маргариту», он кивнул и процитировал по памяти: «Трусость — самый страшный порок». — Откуда знаешь? — удивилась она. — Читал. Я вообще много читал, пока время было. Сейчас уже меньше. Дела закрутили. Но Булгакова люблю. Он про нас писал, про нынешних. Про ту нечистую силу, что в Москве завелась. Ася не нашлась, что ответить. Она просто смотрела на него и чувствовала, как с каждой минутой первоначальная настороженность тает, сменяясь каким-то теплым, почти забытым чувством покоя. Он не пытался ее впечатлить, не рисовался, не кичился деньгами. Он просто был собой. Когда мороженое закончилось, Руслан вдруг полез в карман джинсов и достал оттуда шоколадный батончик. Яркая обертка с красными буквами «Mars» сразу бросилась в глаза. Это был тот самый санкционный шоколад, который продавался в коммерческих ларьках за бешеные деньги и который Ася ни разу в жизни не пробовала. Позволить себе такое могли только очень обеспеченные люди. — Держи, — он протянул батончик ей. — Что это? Зачем? — растерялась она, уставившись на шоколадку, словно на какую-то диковину. — Шоколад. Санкционный, — усмехнулся Руслан. — Попробуй. Вкусная вещь. Сладкая. Говорят, от нервов помогает. — Я не могу… это слишком дорого. — Ася, — он взял ее руку и вложил в ладонь батончик. Пальцы у него были твердые, но прикосновение вышло осторожным. — Я тебе его дарю. Просто так. За хороший разговор. Это не взятка и не попытка тебя купить. Просто захотелось сделать тебе приятное. Ты сегодня расстроенная, а от сладкого, говорят, настроение поднимается. Дома-то, поди, родители «Мишку косолапого» в праздник покупают, да и то по талонам. Она растерянно вертела батончик в руках. Он был тяжелый, маслянистый на ощупь, сквозь обертку проступали очертания знаменитых «воздушных пузырьков», заключенных в шоколаде. Это была вещь из другого мира. Из того, который она видела только на импортных фотографиях и в видеосалонных фильмах. — Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как к щекам приливает краска. — На здоровье. Только не вздумай дома говорить, что от незнакомого парня получила. Скажи — подружка угостила. Меньше вопросов будет. Он поднялся со скамейки, бросил взгляд на часы. Солнце уже перевалило за полдень и начало припекать совсем по-летнему. — Ладно, Ася-Анастасия, мне пора. Дела, — сказал он, поправляя рубашку. — Рад был познакомиться. Если захочешь еще поговорить, или помощь какая понадобится, приезжай сюда. Я здесь часто бываю. Днем, как сегодня. — Я… приеду, — неожиданно для самой себя сказала она. Руслан кивнул и, не прощаясь больше, широким шагом направился к своей черной БМВ. Машина взревела мотором, мягко, по-кошачьи, тронулась с места и, набирая скорость, скрылась за поворотом. Ася осталась сидеть на скамейке, сжимая в руке санкционный «Марс». В голове был полный сумбур. Кто он такой? Почему он к ней подошел? Бандит? Коммерсант? Сын министерского работника? В Москве девяностого года все эти категории перемешались так, что отличить одного от другого было почти невозможно. «Помогаю решать вопросы». Фраза зловещая, но произнесенная с таким простодушием, что не верилось в ее дурной смысл. Она осторожно развернула обертку. Шоколад пах умопомрачительно — какао, карамелью, чем-то нездешним и праздничным. Ася отломила маленький кусочек и положила в рот. Вкус взорвался на языке — сладкий, тягучий, с легкой солоноватой ноткой нуги. Такого она не ела никогда в жизни. Шоколад таял, обволакивая нёбо, и вместе с ним в душе таяло и утреннее отчаяние. «Этот мир, — вдруг подумала она, — не весь состоит из облезлых стен, ссор и подсчитанных до копейки рублей. В нем есть и такое. Вкусное. Запретное. Манящее». Следующие три дня пролетели серой вереницей. Дома обстановка была накалена до предела. После той ссоры на кухне мать разговаривала с Асей сквозь зубы, процеживая указания по хозяйству, как команды. «Сходи за хлебом». «Вымой пол». «Погладь отцу рубашки». Отец, вернувшись с завода, молча сидел перед телевизором, где показывали заседания Верховного Совета, и в его молчании было больше укора, чем в любых словах. Брат Дима демонстративно гремел ложкой о стакан, размешивая растворимый кофе, и бросал на Асю взгляды, полные злой иронии. Атмосфера была удушающая. И каждый раз, когда становилось совсем невмоготу, Ася пряталась в их комнате, доставала из-под подушки аккуратно свернутую обертку от «Марса» и вдыхала ее запах. Тонкий, почти выветрившийся аромат шоколада возвращал ее к тому разговору на набережной, к спокойному голосу Руслана, к его словам: «Ты уже взрослая. У них своя жизнь, у тебя своя». Эта обертка стала ее тайным талисманом, символом того, что где-то есть другая жизнь и другие люди. Стояло начало июня, и Москва готовилась к выборам и каким-то очередным политическим баталиям, о которых беспрерывно спорили на кухнях. Ася же готовилась к вступительным. У нее на столе лежали учебники, конспекты, томики русских классиков. Лидия Марковна, репетитор, приезжала два раза в неделю, сухая, строгая женщина с усталыми глазами, и безжалостно гоняла ее по всем разделам языкознания. Ася вгрызалась в гранит науки с отчаянием утопающего. Она понимала: другого шанса не будет. В один из таких дней, после особенно тяжелого занятия, когда в голове все гудело от фонетического разбора и стилистических фигур, Ася снова, повинуясь внезапному порыву, поехала на набережную. Она и сама не знала, зачем. Глупо было надеяться снова встретить там Руслана. Человек с такими делами, наверное, и думать о ней забыл. Но ноги сами несли ее по знакомому маршруту — мимо сквера, мимо тележки с мороженым, к тому месту у парапета, где они разговаривали. Набережная была пуста. Где-то вдалеке гудели катера, шуршали шинами редкие машины. Ася постояла минут десять, вглядываясь в темную воду. Чувство было глупое, похожее на грусть по тому, чего никогда не было и не будет. Она уже повернулась, чтобы уходить, как вдруг услышала знакомый рокот мотора. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстро-быстро, отдаваясь в висках. Она обернулась, еще не веря себе. Знакомая черная «пятерка» БМВ мягко притормозила у обочины. Дверца открылась, и из машины вышел Руслан. Он был в той же рубашке, но сегодня на нем были темные очки, которые он тут же снял, заметив ее. На лице его мелькнуло удивление, которое быстро сменилось открытой, дружеской улыбкой. — Ася! — воскликнул он, приближаясь. — Вот так встреча. А я думал, ты не придешь. — Я и сама не думала, — честно призналась она, чувствуя, что улыбается против воли. — Просто гуляла. Решила зайти. — Врешь, — мягко сказал он, остановившись в шаге от нее. — Глаза выдали. Случилось что-то опять? — Нет, ничего. Дома всё по-старому. То есть, всё плохо, но уже привычно, — она махнула рукой. — Просто после занятий голова кругом. — Понятно, — он кивнул и вдруг спохватился: — Слушай, я ведь опять с гостинцем. Он полез в машину, на заднее сиденье, и достал оттуда точно такой же шоколадный батончик «Марс». — Ты что, их ящиками скупаешь? — нервно засмеялась Ася, глядя на шоколадку. — Бывает, — усмехнулся Руслан, протягивая ей гостинец. — Я помню, что тебе понравилось. А ты думаешь, почему я их в машине вожу? Может, специально для тебя. Вдруг встречу — а у меня ничего нет. Неудобно. Это было сказано так просто, что у Аси снова потеплело внутри. Она взяла шоколадку, на этот раз без возражений. — Ты… это… специально меня ждал? — спросила она, глядя на свои облупленные туфли. — Ну, не то чтобы специально, — Руслан облокотился на парапет, снова принимая свою любимую позу. — Но надеялся. Мне почему-то захотелось узнать, как у тебя дела. Ты девушка интересная. С тобой можно нормально поговорить, без всех этих женских штучек. У меня не так много людей, с которыми можно просто помолчать или сказать то, что думаешь. Ася почувствовала, как внутри разливается предательское тепло. Вот так. Просто и без лишних слов. Он даже не пытался за ней ухаживать в обычном смысле. Он с ней разговаривал. Слушал. И это было ценнее любых комплиментов. — Спасибо, — сказала она, сжимая шоколадку. — Сам не знаешь, как ты меня выручаешь. — Я знаю, — серьезно ответил Руслан. — Моя мать тоже когда-то хотела поступить. И не поступила. Из-за денег, из-за семьи. И всю жизнь потом жалела, хотя и скрывала это. Я не хочу, чтобы у тебя было так же. Ты талантливая, я вижу. Ты должна поступить. Эти слова прозвучали как клятва. Ася посмотрела на него, на его мужественное, чуть усталое лицо, на темные круги под глазами (видимо, опять не спал ночь, «решая вопросы»), и вдруг поняла простую вещь. Мир не делится на черное и белое. Ее брат, работающий честно на заводе, может быть жестоким и несправедливым. А этот парень, про которого она не знает ничего, кроме имени, и который, скорее всего, занимается сомнительными делами, — он добрый. По-настоящему добрый. И это не было игрой напоказ. — Руслан, а почему ты такой? — вырвалось у нее. — Какой? — Добрый. Отзывчивый. Ведь твой мир, он же… жестокий, да? Он долго молчал, глядя на реку. Потом медленно заговорил: — Меня так научили. Был один человек. Он сказал мне: «Неважно, чем ты занимаешься. Важно, кем ты при этом остаешься. Можно быть бандитом и подлецом, а можно делать то же самое, но оставаться человеком. Помогай тем, кому можешь помочь. Это единственный способ не сгнить заживо». Я запомнил. Стараюсь жить по этим правилам. Хотя иногда бывает трудно. Очень трудно. Ася молчала, потрясенная его откровенностью. Такого разговора она не ожидала. — Ладно, — Руслан вдруг отлепился от парапета, и лицо его снова приняло привычное спокойно-ироничное выражение. — Пойдем, прокатимся? Покажу тебе Москву. Настоящую. Не эту, с очередями за колбасой, а ту, что по ночам не спит. — Я не могу, — заколебалась Ася. — Дома решат, что я невесть где шляюсь. — На полчаса, — пообещал он. — Никто и не заметит. И она согласилась. Потому что сидеть в душной квартире, слушая попреки матери и скрежет ложки брата, было выше ее сил. Они сели в машину. В салоне пахло кожей и каким-то дорогим, терпким освежителем. Руслан включил магнитолу, и из динамиков полилась западная музыка — мягкий, ритмичный саксофон. Машина плавно тронулась с места, и мир за окном поплыл, превращаясь в череду ярких огней. Они неслись по Кутузовскому, мимо Поклонной горы, и Руслан показывал ей дома, которые она видела сотни раз, но теперь они казались ей частью какой-то декорации к фильму о красивой жизни. Он ничего не говорил о своих делах, не хвастался, просто рассказывал смешные истории о городе, о людях, и Ася смеялась, впервые за много дней забыв о тяжести в груди. Когда они вернулись к тому месту на набережной, откуда начали свой маршрут, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежно-розовые тона. — Спасибо за прогулку, — сказала Ася, выходя из машины. — Не за что, — Руслан вышел следом. — Слушай, я хочу тебе кое-что подарить. На память. Он снова нырнул в салон и достал оттуда пластиковый пакет. Протянул ей. Ася заглянула внутрь и ахнула. Там лежало пять или шесть шоколадок — «Марсы», «Сникерсы», «Баунти». Целое состояние по нынешним меркам. — Ты что, с ума сошел? — она отшатнулась. — Я не возьму. Это же бешеных денег стоит! — Возьмешь, — твердо сказал Руслан, вкладывая пакет ей в руки. — Будешь по одной есть, когда совсем грустно станет. Это твоя подпитка. От мозгов и сердца. Ты должна понимать, что в этом городе есть не только серость и долги. Есть еще и сладкая жизнь. Ты дотянешься до нее. Обязательно дотянешься. А это просто маленькое напоминание. Ася стояла, держа в одной руке тяжелый пакет с шоколадом, а в другой — свой старенький портфель с учебниками. Слезы подступили к горлу, но это были не слезы обиды. Это были слезы благодарности. — Спасибо тебе, Руслан, — прошептала она. — Пожалуйста, Ася, — он вдруг сделал шаг и осторожно, почти невесомо, коснулся губами ее лба. — Удачи тебе на экзаменах. И помни: если что — ты знаешь, где меня найти. Приходи просто так. Поговорить. Я всегда рад. Он сел в машину. Мотор взревел, и черная БМВ, сверкнув на прощание фарами, растворилась в надвигающихся сумерках. Ася осталась на набережной одна. Она прижимала к груди пакет с санкционным шоколадом и чувствовала, что в ее жизни, в серой и безнадежной, как московский осенний дождь, вдруг появился просвет. Не любовь, нет. Что-то другое. Слабая, но отчетливая надежда на то, что даже в девяностом году, среди разрухи, инфляции и «блядской логики» выживания, можно встретить человека, который просто так, от чистого сердца, подарит тебе шоколадку. И скажет, что все будет хорошо. И ты ему поверишь. Обязательно поверишь.