For Better, For Worse

Первые четыре дня отпуска пролетают мгновенно. Большую часть времени они проводят на пляже: брызгаются в волнах, катаются на досках с веслами, а когда слишком устают — просто качаются на них по воде или едят фруктовый лед с ромом из буфета у своей пляжной беседки. Тилл усердно мажется солнцезащитным кремом, но солнце все равно схватывает верхушки его щек и бледные лопатки. Впрочем, ему везет гораздо больше, чем бедной Мизи, которая уже к обеду второго дня становится похожей на вареного рака. Хёна и Хёнву впитывают солнечные лучи, и их кожа лишь приобретает еще более насыщенный, глубокий коричневый оттенок, будто удерживая загар под поверхностью. У Хёны в волосах появляются золотистые пряди; она не брила свою здоровую ногу и не выщипывала брови с самого приезда, и все часы бодрствования проводит в бирюзовом купальнике, носясь кругом как маленький ребенок. Хёнву приходится постоянно напоминать ей, чтобы она как следует протирала свой протез после возвращения из воды, пока он сам, Исаак, Дьюи и даже Иван по очереди развлекают ее. Лука читает комиксы про мужскую любовь в прохладе и уюте своей беседки, а после обеда завороженно делает случайные снимки своей будущей жены. Время от времени Хёна возвращается к нему с ракушкой или камешком, который, по ее мнению, должен ему понравиться, и робко протягивает находку, словно маленькая сорока, таскающая блестящие вещицы из чужих гнезд. Лука сохраняет их все, после чего то заплетает, то расплетает косы Хёны, чтобы волосы не лезли ей в глаза. Иван и Суа тоже на удивление хорошо переносят солнце: их темные волосы выглядят глянцевыми и шелковистыми на фоне золотистого тона потемневшей кожи. Ивану становится скучно одним днем после того, как он битый час ходил за Тиллом вокруг каменистых луж, пока тот делал наброски. Изловив особенно склизкий пук морских водорослей, Иван заталкивает его за пазуху купальника своей младшей сестры. Такого громкого крика, какой издала Суа, Тилл из ее уст еще ни разу в жизни не слышал. Он наблюдает, как она выхватывает у Мизи лопатку, которой та строила замки из песка, запрыгивает Ивану на спину и начинает лупить его ею по голове. Похоже, Ивана больше бесят песчинки, застрявшие между шелковистыми прядями его тщательно уложенных волос, нежели шишка, которая теперь наверняка аккумулируется на его черепе. Он продолжает жаловаться на это, даже когда вечером они тащатся к себе в номер — утомленные солнцем и хмельные после барбекю на пляже. — Иван, ты закинул ей за спину самый мерзкий кусок водорослей, какой я только видел в своей жизни, — говорит Тилл сквозь зевок, открывая дверь в комнату и глубоко выдыхая, когда его обдает прохладой от кондиционера. — Будь я на ее месте, я бы сделал кое-что похуже, чем просто ударил тебя этой маленькой пластиковой лопаткой. Мгновенно заинтригованный, Иван приподнимает бровь, стягивая майку. — О-о-о, ну расскажи, — дразнящим тоном произносит он и вскрикивает от неожиданности, когда Тилл, проходя мимо, больно щипает его за живот. — Это была демо-версия? — Тебе обязательно нужно всё испортить своими пошлыми намеками, — отрезает Тилл, проверяя телефон и шумно опуская его на прикроватную тумбочку. Экран завален фотографиями с пляжа. Он падает на кушетку, перелистывая снимки и глупо улыбаясь самому себе. Не поднимая глаз, он бросает: — Иди в душ первый. А то ты весь с ног до головы в песке. — О, какой же ты милосердный бог, Тилл, — драматично бормочет Иван, заходя в ванную. Знакомый шум льющейся воды вкупе с паром, пробивающимся из-под двери, действует успокаивающе. Тилл чувствует себя настолько расслабленным, что готов уснуть прямо здесь. Он уже очень давно не чувствовал такого умиротворения — возможно, с тех самых пор, как учился в колледже с этой же бандой оболтусов. Он даже не замечает, как погружается в легкую дремоту, пока не чувствует мягкое прикосновение ладони Ивана к своей макушке. Тот аккуратно покачивает ладонью туда-сюда, заставляя Тилла проснуться без панических вздрагиваний. Эта техника была отточена за долгие годы, ведь Иван — единственный человек, в чьем присутствии Тилл может спокойно спать. Именно поэтому они все четыре года в колледже прожили в одной комнате общежития. Похоже, за эти два года Иван не растерял свой навык. — Можешь сразу ложиться спать, если хочешь, — тихо говорит Иван, слегка прополаскивая волосы полотенцем и присаживаясь на край кровати. На нем только спальные штаны в зелено-синюю клетку, по ощущениям — шелковые. Тилл протирает заспанные глаза, телефон сползает с его груди на кушетку, пока он принимает сидячее положение. — Нет… хочу смыть крем и все такое… — зевает он, уныло плетясь в ванную и с непривычным трудом стягивая пляжную одежду. Похоже, он выпил немного больше, чем думал. Тилл стоит под ровной струей душа, втирая в волосы дорогой шампунь Ивана (Иван практически потребовал, чтобы он пользовался именно им, заявив, что секущиеся кончики Тилла — это позор для самого понятия «волосы»). В голове приятная легкость, ровно та стадия опьянения, когда все кажется хорошим, и, смывая воду с тела, он ловит свое глуповатое выражение лица в зеркале. Кожа на плечах немного шелушится и покрывается веснушками; щеки розовые от сладких коктейлей, которые они глушили весь день; мешки под глазами наконец-то начинают уменьшаться. Он выглядит моложе, более живым и бодрым, несмотря на то, что его сладко клонит в сон. Выйдя из душа в спальной футболке и боксерах, он возвращается в комнату, лениво подсушивая волосы полотенцем. Иван уже сидит в кровати, уткнувшись в телефон — скорее всего, отвечает на срочные сообщения от своего менеджера, пиарщика и агента. Телефон Тилла уже стоит на зарядке. Тилл улыбается при виде этого — этой мелочи, которую Иван делает каждый день просто потому, что знает: сам Тилл никогда об этом не помнит. Тилл забирается под одеяло огромной кровати, пододвигается поближе к Ивану и заглядывает ему через плечо в экран. Иван на мгновение замирает. Всего на долю секунды, прежде чем теплые мышцы на его руке снова расслабляются, и он косится на макушку Тилла. Тилл не смотрит в ответ — его лицо сейчас горит явно не от алкоголя в крови. До этого момента им вполне удавалось делить эту королевскую кровать без происшествий. Иван обычно засыпал первым — его вечерний ритуал был доведен до абсолюта ради «максимального восстановления сил», как он выражался. Тилл немного ворочался, прежде чем отключиться, а потом спал, свернувшись калачиком в самом углу, как мокрица, так что они едва соприкасались на этом огромном пространстве. Иван тыкает Тилла пальцем в лоб, заставляя его поднять глаза. Взгляд Ивана теплый, под стать его золотистой коже, а на губах играет легкая, немного растерянная улыбка. Тилл смотрит в ответ, на секунду пропадая в бездонной ночной черноте ирисок Ивана, после чего снова утыкается в его телефон, насупившись. На экране открыт чат в зеленом мессенджере между Иваном и его менеджером: там висит фотка, где женщина сидит в ресторане китайского самовара и показывает пальцами знак мира рядом с симпатичной молодой девушкой. Даже не просто симпатичной — она настоящая красавица, с традиционной корейской внешностью, чем-то похожая на Суа: такие же большие темные оленьи глаза и шоколадные, блестящие волосы. — Тебе не стоит работать так поздно, — высокомерно замечает Тилл. Иван слегка шевелится рядом, словно хочет поднять руку и приобнять Тилла за плечи. Притянуть ближе. Позволить Тиллу прижаться к его боку. Они уже делали так в подростковом возрасте, когда сидели в комнате Ивана и смотрели фильмы после того, как няня велела ложиться спать. Они сворачивались точно так же, пока Тилл не засыпал, положив голову Ивану на колени, на грудь или уткнувшись в изгиб его шеи. Но он этого не делает. Он лишь осторожно наблюдает за Тиллом, словно перед ним дикий зверек, готовый отпрянуть в любую секунду. И Тилл не может его винить. «Это несправедливо», — шепчет подлый голосок предательства где-то на задворках его сознания. «Обращаться с ним так несправедливо после того, что ты сделал». Тилл игнорирует этот голос. За эти годы он стал мастером по части игнорирования неудобных мыслей в собственной голове. — Ты прав, — соглашается Иван. — Между этим местом и Сеулом два часа разницы, так что мой менеджер все еще на деловых ужинах, она просто хотела обсудить дела. — Ну, ты вообще-то в отпуске, — фыркает Тилл, смело протягивая руку и выхватывая телефон из пальцев Ивана. Он блокирует экран и швыряет трубку в изножье кровати. Какое-то время они оба смотрят на этот нарушающий покой предмет, а Тилл ковыряет ниточку на своей пижамной футболке, прежде чем снова заговорить. — Кто эта девушка? — спрашивает он. Ему кажется, что у него отлично получилось изобразить безразличие, просто идеально. В качестве награды он позволяет себе еще немного вжаться в бок Ивана, снова поднимая на него глаза. — Модель, с которой мой менеджер хочет меня свести, — честно отвечает он, на грани раздражения. Настолько раздраженно, насколько Иван вообще позволяет себе звучать. Он одаривает Тилла улыбкой — одной из тех пустых, дежурных улыбок. — Просто ради пиара; мы оба снимаемся в новых интернет-сериалах, и агентство хочет поднять немного шумихи перед премьерой. Тилл моргает от таких слов, его губы сжимаются в жесткую линию. — Ты снова это делаешь. Наигранная улыбка Ивана исчезает, лицо снова становится чистым листом, лишенным каких-либо эмоций. — Прости. Когда я говорю о той части своей жизни, маска натягивается сама собой. Я не хотел, — говорит он, и когда он улыбается на этот раз, улыбка выходит искренней, обнажающей зубы, с той самой едва уловимой ноткой угрозы, от которой настоящий вид Ивана никогда не может избавиться. От этого зрелища Тилл расслабляется еще сильнее, его веки становятся тяжелыми. — Но тебе ведь не нравятся девушки, — сонно бормочет Тилл, вслепую тыча пальцем в сторону телефона Ивана. Его глаза закрываются, когда он устраивается щекой прямо у Ивана на груди. — Не нравятся, — отзывается Иван, и его глубокий голос отдается вибрацией по всему телу Тилла. Это убаюкивает — настолько, что Тилл почти не замечает, как Иван все-таки заносит руку, обнимает его за плечи и притягивает к себе. Когда он заговаривает снова, его голос звучит еще тише, или, может, это Тилл уже окончательно проваливается в сон: — …Мне не нравятся девушки. — …Вот и скажи своему менеджеру… — Тилл не уверен, расслышал ли Иван его ценное указание, потому что он стремительно проигрывает битву со сном. Он чувствует, как в груди Ивана зарождается тихий смешок. Может, ему это кажется, но ему чудится, что именно мягкое поглаживание пальцев Ивана по его еще влажным волосам окончательно перевешивает чашу весов в пользу сна. Тилл просыпается с такой палаткой в трусах, что под ней мог бы разместиться отряд бойскаутов. Он моргает раз, другой, пытаясь сообразить, как его тело расположено на кровати, и болезненно осознавая, что каменный стояк вовсю упирается ему в живот. Иван прижат к нему: его твердое тело упирается Тиллу прямо в背 спину, а одна рука перекинута через его поясницу. Тилл слегка ворочается, сердце внезапно пускается в такой пляс, что он уверен — этот стук о ребра точно разбудит Ивана. У Ивана тоже стоит. Тилл чувствует его длину — раскаленную сквозь тонкую ткань шелковых пижамных штанов и внушительную. Тилл уже видел член Ивана раньше, он не святоша. Они прожили вместе четыре года, мылись вместе в душе после физкультуры на протяжении всех школьных лет. Он знает, что тот сложен как чертов жеребец, но все равно — это прикосновение эрекции между половинками его задницы настолько непривычно, что тело Тилла едва не реагирует само по себе. Его бедра так и подмывает качнуться назад, разбудить Ивана этим сладким трением, которому, как он знает, они оба были бы рады… Тилл резко садится в кровати, разом пробуждая Ивана. Он соскакивает со своей половины и, путаясь в ногах, как будто только что научился ходить, несется к ванной, пока Иван не успел толком продрать глаза и заметить его очевидную проблему. Он успевает влететь в ванную и прижимается спиной к двери, пытаясь сдержать подступающую паническую атаку. Однако проблема никуда не исчезает, сколько бы его сердце ни требовало перенаправить кровь из члена в тяжело дышащие легкие, так что он включает душ, скидывает одежду и забирается внутрь. Испытывая к себе отвращение, но не видя другого выхода, он наскоро кончает рукой. Он не думает об Иване. Или о члене Ивана. …Нет, ни в коем случае. Когда он заканчивает смывать весь этот позор со своего живота, а на смену приходит отрезвляющая ясность, он смотрит на свое отражение в зеркале и думает лишь об одном: «Я в своей чертовой жизни еще никогда не выглядел таким отдохнувшим». Он выходит из ванной и видит Ивана, который уже оделся в удобный домашний костюм, нацепил кепку с солнцезащитными очками и потягивает кофе из маленькой машинки в их баре. Никаких следов его собственной маленькой (а точнее, очень даже большой) проблемы не осталось. Он приподнимает брови, намеренно равнодушно спрашивая: — Все в порядке? Тилл стискивает зубы, хватает свой рюкзак и копается в нем в поисках последних чистых вещей. — Зашибись, — огрызается он в ответ, снова захлопывая дверь ванной, чтобы одеться. — Не забудь, что сразу после завтрака мы едем на примерку костюмов, — говорит Иван через дверь. — Так что убедись, что надел чистое белье. — Ах ты чертов… Я вообще-то купил новые трусы, ясно тебе?! Как и было обещано, после завтрака парни загружаются в минивэн, который арендовал Хёнву, а девушки отправляются в короткую пешую прогулку до свадебного салона. Они идут по дороге: Хёна посередине, а Суа и Мизи подпирают ее с боков, сцепившись руками. Когда они прибывают к портному — а свои мерки они выслали заранее — дело остается за малым: примерить костюмы и подогнать последние детали. Ателье небольшое, на входе нужно звонить в звонок, а внутри гостям сразу предлагают шампанское. Тилл отказывается, списывая свое вчерашнее нежное поведение в кровати (о котором он только сейчас нормально вспомнил и внутренне содрогнулся) и утреннюю реакцию тела на то количество алкоголя, которое он влил в себя за эту неделю. Вместо этого он пьет ледяную воду с кусочками огурца и клубники. Он уже начинает скучать по холодному кофе из круглосуточных магазинов и покупным треугольным роллам с рисом. После обеда у них назначена еще одна встреча с обувщиком, так что у портного нужно шевелиться. Поскольку ателье маленькое, примерочных всего три, и ради экономии времени парни решают разбиться по двое и переодеваться вместе. Паника внезапно охватывает Тилла: свежий шрам на верхней части бедра начинает ныть, словно клеймо на коже, хотя он уже давным-давно зажил. Он не хочет, чтобы Иван его увидел. Тот знаком со всеми остальными шрамами Тилла (пожалуй, даже слишком хорошо знаком, но сейчас не об этом), и если он заметит новое прибавление, то непременно начнет допытываться: когда он его получил, почему и что он вообще делал… — Мы с Тиллом займем эту, — внезапно командует Лука, вырывая его из пучины мыслей. Тилл растерянно оглядывается, как и Иван, который, похоже, на автомате собирался идти переодеваться с Тиллом. Лука кивает в сторону примерочной в самом углу ателье и нетерпеливо цыкает языком, когда Тилл просто тупо на нее таращится. — У нас нет на это целого дня, — гладко произносит он, дожидается, пока Тилл зайдет внутрь, забирает их костюмы у портного и запирает дверь на замок. Какое-то время Тилл и Лука просто смотрят друг на друга, после чего Лука закатывает глаза и отворачивается, расстегивая рубашку. — Мы с тобой не такие откровенные, как эти остальные дуболомы, — просто говорит он, скидывая рубашку и аккуратно вешая ее на плечики. Его кожа фарфорово-бледная и почти безупречная на узких плечах и выступающем позвоночнике. Он снимает парадную рубашку, осторожно просовывает руки в рукава и застегивает пуговицы, поворачиваясь к Тиллу усталым взглядом. — Не всем хочется выставлять всё напоказ перед каждым встречным. Верно? Взгляд Тилла невольно падает на грудь Луки. В отличие от спины, она вся покрыта шрамами — розовыми и сморщенными, точь-в-точь как те, что усыпают тело самого Тилла. Разница лишь в том, что у Луки это аккуратные прямые линии: рука идеального хирурга кромсала и зашивала его больше раз, чем можно сосчитать. В самом центре груди красуется самый большой шрам, пугающий лишь своими размерами и толщиной. Он уже давно превратился в бледную розовую полосу, навсегда запечатав сердце Луки от внешнего мира. — Сколько лет уже прошло? — спрашивает Тилл, кивая на шрам, просто потому, что не знает, что еще сказать. Светлые ресницы Луки отбрасывают густую тень на скулы, когда он криво усмехается на этот вопрос, картинным жестом запахивая рубашку. — Достаточно, чтобы люди перестали об этом спрашивать, — отвечает он. Тилл в общих чертах знаком со сложной медицинской историей Луки. Ребенок из пробирки, созданный по индивидуальному проекту — эмбрион для него отбирали вручную за идеальную жизнеспособность. Но из-за осложнений он родился глубоко недоношенным, получив целый букет врожденных патологий. Большая часть его детства прошла в больницах за бесконечными процедурами, апофеозом которых стала операция на открытом сердце, навсегда изменившая его жизнь. Лука на несколько лет старше Тилла и остальных, хотя в университет они поступили одновременно. Он многое упустил в жизни — и часто шутил, что именно для этого в его жизни появилась Хёна: чтобы помочь ему на максимальной скорости пережить все то, чего он был лишен в детстве. У нее был собственный опыт жизни с инвалидностью и воспоминания о том, как люди начинают обращаться с тобой как с хрустальной вазой, стоит им только все понять. Она ворвалась в жизнь Луки со всеми пушками наголо, найдя в нем родственную душу. — Понятно, — роняет Тилл, пытаясь подобрать более осмысленный ответ. Лука тем временем натягивает брюки на стройные ноги, проверяя в зеркале, как обтянута его задница. — А как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем люди перестанут спрашивать, сошлись ли вы снова с Иваном? Тилл резко отворачивается от Луки, мгновенно ощетинившись от его формулировки. Он поджимает губы, чувствуя, как от этой колкости, замаскированной под пустяковый комментарий, у него дергается челюсть. — С чего это… о чем ты вообще говоришь, «сошлись снова»? Между мной и Иваном все нормально. Мы отлично ладим, разве нет? — Тилл натягивает свои брюки, чуть не зацепив ширинкой боксеры в спешке поскорее скрыть бедро от чужих глаз. Он уверен, что Иван и Мизи делились какими-то деталями его прошлого с Хёной и Лукой, с которыми группа познакомилась только в студенческие годы, но устраивать тут наглядную демонстрацию он не намерен. — Прямо водой не разлить, — задумчиво напевает Лука. — Просто любопытно, что останется, когда эти две недели закончатся, и вы двое будете стоять посреди пепелища. Лука расплывается в улыбке, разворачивается и хватает Тилла за плечи, пока тот застегивает рубашку. — Как поэтично вышло, скажи? Из этого получился бы отличный текст для песни… так, где мой телефон… Отвлекшись, Лука бросает свой допрос ради поисков телефона, чтобы записать собственную высокопарную фразу. Тилл быстро заканчивает переодеваться, снова повернувшись к Луке спиной; его терпение на исходе. Ему очень не хочется сорваться и съездить Луке по его смазливому лицу всего за неделю до его свадьбы. И даже не ради Луки, а ради того, какую трепку ему потом устроит Хёна. Она повыше него будет, да и мышц у нее сейчас побольше. Какого черта Лука лезет к нему с такими вопросами? Они ведь даже не настолько близки — а это значит, что если Луке не все равно, то остальные обсуждают эту тему с такими подробностями, что он посчитал нужным вмешаться. Не говоря уже о его абсолютно неуместных комментариях. Они с Иваном вернулись к тому, какими были раньше, будто и не было этих лет. Да, Иван поначалу пытался строить из себя незнакомца с этим своим холодным, пустым выражением лица, и да, сам Тилл стал более дерганым, когда кто-то комментирует их отношения, но все это вообще никак не касается Луки. Как и всех остальных. Если бы его друзья просто перестали ковырять болячку на ране, которая уже давно затянулась, все было бы отлично. Они с Иваном без слов согласились не вспоминать о том, что произошло в ночь выпускного, оставить все это позади и вернуться к тому, как все было до той ночи. Вскоре Тилл понимает, что остался последним в примерочной, так что он наскоро застегивается и выходит наружу. Костюмы Исаака, Хёнву и Дьюи в общих чертах подходят к костюму Луки, отличаясь лишь цветом жилетов, чтобы обозначить их роли свидетелей и «подружек невесты» со стороны Хёны. На Луке льняной костюм — бледный и золотистый, под стать мягким кудрям его волос. Костюмы Тилла и Ивана тоже одинаковые, хотя Тилл чувствует себя школьником, играющим во взрослого, когда стоит в нем рядом с Иваном. Широкие плечи того занимают почти все место в зеркале, пока портной оценивает их силуэты, намечая мелком последние штрихи на рукавах и штанинах. Тилл неловко ворочается в пиджаке — кондиционер плохо спасает от того, как сильно ему не по себе. Он чувствует едва заметное прикосновение к пояснице: это не портной, это Иван ловит его взгляд в зеркале. Его выражение лица открытое, восхищенное. Он выглядит так, словно только что очнулся от сна, все еще немного пьяный от невозможного, ставшего явью в его мыслях. — Ты потрясающе выглядишь, Тилл, — говорит он настолько искренне, что Тилл снова впадает в краску. Он закатывает глаза, разглядывая что угодно, кроме элегантного отражения Ивана в зеркале. — Избавь меня от этого, — бормочет он, а его пальцы сами собой дергаются в поисках сигареты. Взгляд Ивана в зеркале обжигает, он не отворачивается, несмотря на все ужимки Тилла. Что-то от этого чувства оседает глубоко в груди Тилла, сменяя привычное инстинктивное смущение. Это другое тепло — уютное, домашнее, как будто ты упал в собственную постель после долгого отсутствия. «Видал?» — победоносно думает он про себя, бросив короткий взгляд на Луку в зеркале. «У нас все идеально». В конце концов портной заканчивает работу, и они переодеваются обратно в свои вещи, чтобы загрузиться в минивэн и поехать к обувщику. Там дела проходят куда быстрее, и им разрешают забрать туфли с собой, чтобы успеть немного разносить их. Когда они возвращаются в отель, обойдя половину острова, компания расходится, чтобы отдохнуть, принять душ и собраться позже. Иван уходит на пробежку с Хёнву, и Тилл делает все, чтобы к его возвращению не оказаться в номере. Он не знает точной причины, но ему нужен воздух. Нужно побыть одному. Телефон он тоже оставляет в комнате. Урак ничего не писал после того, как Тилл перевел ему ту небольшую сумму, но кажется, что если оставить телефон подальше, то неизбежные сообщения с требованиями добавки до него просто не долетят. Он спускается на пляж и принимается рисовать заходящее за горизонт солнце дешевым набором масляной пастели, который он позволил себе купить в магазине товаров для хобби. Цвета смешиваются не очень хорошо, но он доволен общей композицией, которая у него выходит: оранжевое садящееся солнце, краска которого растекается по океану. Он добавляет кайму из сочной зеленой зелени, обрамляющей весь остров, и мелкий белый песок, уходящий из-под его ног — его пальцы зарыты в тепло, которое земля накопила за день. — Красиво, — раздается над его плечом голос Мизи. Она утыкается подбородком ему в плечо, разглядывая рисунок поверх очков. — Очень красиво. Ты такой талантливый, Тилл. — На, держи, — грубовато бросает он, швыряя остатки мелков обратно в коробку, вырывая лист из блокнота и протягивая его через плечо. — Это тебе. Мизи шокированно открывает рот, не решаясь взять рисунок. — Тилл, я не могу! Тебе стоит продать его… — Мы же договорились не работать, помнишь? — шутливо поддевает он ее, ухмыляясь от того, как она засуетилась. Тилл уже давно перерос свою влюбленность в Мизи, но так и не смог избавиться от желания оберегать ее и заботиться о ней. Она так добра ко всем, мгновенно принимает любого человека независимо от обстоятельств — настоящий клей, который удерживает их странную компанию вместе. Подарить ей такой рисунок и увидеть, как ее золотые глаза загораются ярче заката — уже лучшая награда для него. Мизи без лишних споров забирает листок, мягко улыбаясь и пряча его в сумку. — Я буду беречь его! — обещает она, утапливая собственные пальцы ног в песок и устраиваясь рядом с Тиллом. Работники отеля уже начинают стягиваться к пляжу, разводя большой костер, вокруг которого они будут ужинать, и звуки их суеты приятно гармонируют с тихим приливом и отливом океана. Мизи легонько толкает Тилла плечом. — Ну как? — осторожно спрашивает она. Тилл набирает пригоршню песка, позволяя ему просочиться сквозь пальцы. — Что «как»?.. — переспрашивает он, вызывая у нее смешок. Мизи какое-то время наблюдает за струйкой песка, прежде чем снова заговорить. — Ну, как у вас все продвигается? С Иваном, я имею в виду? Тилл делает один глубокий вдох, затем другой. Изо всех сил старается не закатить глаза. В итоге он просто слегка щурится, глядя на пляж, где персонал отеля зажигает фонари, ведущие к самой кромке воды и подсвечивающие подступающее чернильное небо. Теперь он уверен на все сто. Они все это обсуждали. — В каком смысле? — осторожно уточняет Тилл, и в его голосе уже сквозит раздражение. — Ой, да не… не в каком-то таком смысле, просто… — она тут же теряется, вскидывая руки, словно защищаясь, и пытаясь подобрать слова, чтобы Тилл не замкнулся в себе. Тилл вздыхает: ему не нравится, как быстро она попятную дает, лишь бы не сталкиваться с его скверным характером. Он понимает, что вспыльчив, но его бесит, когда Мизи ведет себя так, будто он может развернуться и откусить ей руку при первой возможности. Хотя, наверное, он сам виноват. В юности, когда он еще не умел нормально выражать свои чувства к ней, он держал ее на расстоянии вытянутой руки из страха выставить себя дураком. Им потребовалось много лет после этого, чтобы построить хотя бы эту хрупкую дружбу. — Все идет нормально, — выдает наконец Тилл, натянув слабую улыбку для Мизи. Он рассеянно перебирает пальцами песок. — Мы общаемся точно так же, как раньше. В этом правда нет ничего такого. Мизи тепло улыбается, убирая выбившийся локон волос. Она обхватывает колени руками, утыкаясь в них подбородком. — Да, я заметила, что вы вроде как ладите. А вы… ты поговорил с ним о?.. — Мизи, — быстро перебивает Тилл, стараясь смотреть ей прямо в глаза во время разговора. Ему это не очень легко дается, ведь с самого детства его приучили, что смотреть кому-то в глаза — это вызов. Но с Мизи все иначе. Он знает, что ей важно, когда он пытается общаться открыто, от чистого сердца. Поэтому он ловит ее своим бирюзовым взглядом, пытается убрать всякую враждебность из своего тона и качает головой: — Нам не о чем говорить. Колледж был два года назад, мы оба теперь другие люди, и все это осталось в прошлом. Мы отлично ладим здесь и сейчас — разве этого мало? А когда мы уедем, ну… у Ивана своя жизнь, у меня своя. Лука сегодня сам сказал, мы как… как дом в огне. Или типа того… Все по-другому. Я изменился. Тилл не утруждает себя ложью о том, что Иван изменился, потому что это будет чистой воды враньем, и Мизи это знает. С каждым днем ему становится все очевиднее, что его собственные слова о том, что он стал другим за эти два года — тоже ложь; но ему всегда было проще прибегать к фальши, когда дело касалось его собственных чувств. Сказать, что он изменился, что все стало иначе и они оба выросли — куда более удобная отговорка, чтобы снова оттолкнуть Ивана, чем признать правду. Ничего из того, что он чувствует к Ивану, не изменилось с тех пор. И он понимает это все отчетливее с каждым новым утром, когда просыпается рядом с ним. В этом-то и проблема. Он сильно прикусывает нижнюю губу, чтобы не ляпнуть лишнего. Ему интересно, чувствует ли Иван то же самое, что и в ту ночь на выпускном — или же молчания Тилла в течение этих двух лет хватило, чтобы окончательно отвадить его от всего… этого. Внезапное ледяное прикосновение к его обгоревшей на солнце шее заставляет сильную дрожь пробежать по всему позвоночнику, холодная жидкость устремляется вниз, к самой пояснице. — Блядь! — вскрикивает он, резко разворачиваясь всем телом, чтобы посмотреть, какого черта происходит. Перед ним стоит Иван, уже переодевшийся к ужину, и прижимает бутылку пива, только что вытащенную из ледяного ящика, к коже Тилла. Тилл вырывает бутылку из его длинных пальцев, на долю секунды встречается с его обжигающим взглядом и тут же вынужден отвернуться. В этих глазах слишком много всего; слишком много, чтобы Тилл мог это переварить, слишком много, чтобы вообще пытаться. Они без слов давят на него, выпытывая правду. — Ты не изменился, — роняет Иван, устраиваясь на одном из шезлонгов у костра, открывая свое пиво и делая большой глоток. Капля конденсата пробегает по горлышку бутылки, падает в ямку на шее Ивана и замирает там. (Точь-в-точь как капля пота, которая упала с кончика носа Тилла, когда он извивался над своим лучшим другом, когда их выпускные мантии были отброшены в сторону, а прерывистое дыхание застревало между губ Ивана…) — Все так же боишься, — заканчивает Иван, утирая влагу с губ и одаривая Тилла абсолютно ядовитой улыбкой. — Я прав? — Мальчики! — раздается грозный голос Хёны в нескольких шагах за их спинами. — Мы тут ведем себя прилично? Мизи, они прилично себя ведут? — Очень прилично! — громко пищит Мизи, подскакивая со своего места с другой стороны от Тилла и пересаживаясь в шезлонг точно между ним и Иваном. — Посмотрите, какой рисунок пляжа сделал Тилл, разве не здорово?! Тилл не уверен, что именно его задело сильнее — горькая правда в словах Ивана или то, что тот так открыто выставил его дураком прямо при Мизи. Это разжигает в его груди то самое знакомое пламя ярости, которое всегда служит ему защитой от необходимости смотреть правде в глаза. Если Тилл будет орать достаточно громко, если он будет драться, кричать и отбиваться от истины, ему не придется с ней сталкиваться. С окончательно истощившимся терпением, но не желая устраивать сцену при Мизи, он съедает свой ужин в угрюмом молчании, после чего незаметно уходит от костра, даже не попрощавшись. И даже когда он скрывается внутри отеля, он все еще чувствует этот понимающий взгляд Ивана на своей шее. Тилл уже не уверен до конца, что тепло, скручивающее узлы у него в животе — это просто злость; это неловкое покалывание желания внутри заставляет его гореть всем телом, пока он забирается в душ уже второй раз за сегодняшний день. Хуже всего то, что этого он тоже боится.