А что если бы?

      В тот вечер я вернулся с работы совершенно разбитый. Лил холодный осенний дождь, точь-в-точь как в ту ночь в университете. Я заварил себе чай, сел у окна и смотрел на мокрый асфальт, блестевший в свете фонарей. Внезапно в дверь позвонили. Я никого не ждал. Раздраженно вздохнув, я поплелся в прихожую, думая, что это очередной рекламный агент.       Я открыл дверь и замер.       На пороге стоял он. Джон Дейви Харрис. Повзрослевший, с несколькими едва заметными морщинками у глаз, но все тот же. Он был без зонта, и капли дождя блестели в его темных волосах. Он смотрел на меня своим пронзительным взглядом, и в его глазах было все то же, что и пять лет назад на перроне — тоска и какая-то отчаянная решимость.       — Привет, красотка, — его голос был чуть ниже, глубже, чем я помнил.       Я не мог произнести ни слова. Я просто смотрел на него, и мир сузился до этой лестничной клетки, до шума дождя и до человека, стоящего передо мной.       — Можно войти? Я промок, — он чуть улыбнулся, той самой, его фирменной ухмылкой.       Я молча отступил в сторону, пропуская его в квартиру. Он вошел, и вместе с ним в мой дом ворвался тот самый, почти забытый, но до боли знакомый запах сандала, кожи и дождя.       — Что… как ты меня нашел? — наконец выдавил я из себя, закрывая дверь.       — О, это было не так уж и сложно, — он пожал плечами, стряхивая воду с куртки. — Пришлось применить пару навыков, которым в университете не учат. Я искал тебя.       Он повернулся ко мне. Пауза повисла в воздухе, тяжелая и звенящая.       — Зачем? — мой голос дрогнул.       Джон сделал шаг ко мне, сокращая расстояние, которое разделяло нас все эти годы. Он заглянул мне прямо в глаза, и вся его напускная ирония испарилась.       — Потому что я идиот, — сказал он тихо и серьезно. — Потому что пять лет назад на том вокзале я должен был не уйти, а сесть в поезд вместе с тобой. Я потратил пять лет, пытаясь доказать себе, что смогу без тебя. Не смог. Я больше не хочу пытаться.       Мое сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Он протянул руку и, как тогда, после библиотеки, коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными от дождя, но под ними кожа горела огнем.       — Я все еще твой симпапусик? — прошептал я, сам не веря, что говорю это.       Вместо ответа он улыбнулся — по-настоящему, открыто, без тени сарказма. И в этой улыбке было столько тепла, что его хватило бы, чтобы растопить лед всех прошедших лет.       — Ты всегда им был, — сказал он и поцеловал меня.       И в этот самый миг я понял, что моя размеренная взрослая жизнь только что закончилась. Поцелуй был совсем не таким, как те, студенческие — украденные, торопливые, полные юношеской неуверенности. Этот был глубоким, требовательным и в то же время отчаянно нежным. Он был пропитан горечью пятилетней разлуки, вкусом дождевых капель на его губах и соленой влагой, которую я не сразу осознал как собственные слезы. Я вцепился в его мокрую куртку, словно боясь, что он снова исчезнет, растворится, как призрак, которым был для меня все эти годы.       Он отстранился, но лишь на сантиметр, упираясь лбом в мой лоб. Его дыхание было прерывистым, горячим.       — Никогда больше, — выдохнул он, и это прозвучало как клятва. — Слышишь? Никогда больше я тебя не отпущу.       Я не мог говорить. Я просто кивнул, чувствуя, как по щекам продолжают катиться слезы — не от горя, а от какого-то оглушительного, невозможного счастья. Джон осторожно вытер их большими пальцами.       — Эй, красотка, ну ты чего? — в его голосе прозвучали знакомые дразнящие нотки, но теперь они были мягкими, как бархат. — Я же здесь. Все хорошо.       — Я думал… я думал, что больше никогда тебя не увижу, — прошептал я.       — Я тоже так думал, — признался он, и его взгляд стал серьезным. — Я пытался. Честно. Пытался жить правильно. Карьера, проекты, даже какие-то отношения… Все было пресным. Как будто из мира выключили все цвета, оставив только оттенки серого. В какой-то момент я понял, что обманываю сам себя. Что единственный цвет в моей жизни был связан с тобой. С запахом пыли в той библиотеке, со вкусом дешевого чая в общежитии и с тем, как ты краснеешь, когда я называю тебя «симпапусиком».       Он провел рукой по моим волосам, и я невольно прикрыл глаза от этого простого, но такого интимного жеста.       — Пойдем, ты промок до нитки, — спохватился я, наконец обретая способность мыслить здраво. — Тебе нужно согреться.       Я стащил с него мокрую куртку, повесил ее на вешалку и повел в ванную, вручив самое большое и пушистое полотенце, какое у меня было. Пока он был в душе, я стоял на кухне, прислонившись к столешнице, и пытался унять дрожь в руках. Это было нереально. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я боялся, что сейчас проснусь в своей холодной постели, и единственным напоминанием о нем будет лишь шум дождя за окном.       Но вот он вышел из ванной, закутанный в мой халат, который был ему немного коротковат, с растрепанными влажными волосами. Он выглядел до смешного домашним и до боли родным. Запах сандала смешался с запахом моего геля для душа, создавая новый, совершенно уникальный аромат — аромат нашего воссоединения.       — Чай будешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Буду, — он улыбнулся и сел за мой маленький кухонный стол, с любопытством оглядываясь. — Уютно у тебя. Одиноко, но уютно.       Я поставил перед ним кружку с горячим чаем. Наши пальцы соприкоснулись, когда он брал ее, и по телу снова пробежал электрический разряд. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь стуком ложечки о фарфор и шумом дождя, который все не унимался.       — Что теперь? — наконец спросил я, озвучив главный вопрос, висевший между нами.       Джон посмотрел на меня поверх кружки.       — Теперь? Теперь я остаюсь. Я уволился. Продал свою долю в стартапе. Собрал одну сумку и приехал сюда. К тебе.       Я ошеломленно уставился на него. Уволился? Продал?       — Ты… ты сумасшедший, Харрис.       — Всегда им был, — он усмехнулся. — Просто раньше мне не хватало смелости признать, из-за кого я схожу с ума. Я найду здесь работу. Сниму квартиру. Буду рядом. Если ты, конечно, позволишь.       Он смотрел на меня выжидающе, и в его взгляде больше не было ни капли самоуверенности. В нем была надежда и уязвимость, которую он никогда и никому не показывал.       Я встал, обошел стол и, остановившись за его спиной, обнял его за плечи, уткнувшись лицом в его влажные волосы. Он откинул голову назад, прижимаясь затылком к моей щеке.       — Не нужно снимать квартиру, — тихо сказал я. — Оставайся здесь.       Он ничего не ответил, лишь накрыл мои руки, лежавшие у него на груди, своей ладонью и крепко сжал. И в этом простом жесте было больше, чем в любых словах. Это было обещание. Обещание, что серость закончилась. Что впереди — новая жизнь, наполненная цветом, теплом и терпким запахом сандала, который я так боялся забыть и который, как оказалось, все это время вел его обратно ко мне.       — Мои вещи в машине, — наконец нарушил он тишину, его голос был приглушенным, почти интимным. — Одна сумка. Все, что мне нужно, я привез с собой.       — Тогда пойдем, — сказал я, нехотя выпуская его из объятий. — Негоже оставлять все твое состояние мокнуть под дождем.       Он рассмеялся, и этот звук наполнил мою тихую квартиру жизнью, которой ей так не хватало. Мы быстро оделись. Я накинул на него свою старую куртку, которая оказалась ему впору, и мы, схватив зонт, выбежали на улицу.       Под холодными струями дождя, в свете одинокого фонаря, мы тащили его сумку из машины. Она была тяжелой, набитой до отказа. Мы действовали слаженно, почти без слов, словно не было этих пяти лет разлуки, словно мы просто вернулись после долгой прогулки. Вернулись домой.       В квартире, пока Джон разбирал свои немногочисленные пожитки, я ходил за ним по пятам, боясь отвести взгляд. Вот он достает стопку книг — знакомые по студенчеству тома по физике и пара зачитанных до дыр нуарных детективов. Вот старая, потертая гитара в чехле. Он поймал мой взгляд.       — Думал, продать ее, — сказал он, бережно прислоняя гитару к стене. — Но не смог. Она помнит, как ты читал мне свои стихи.       Мое сердце сделало кульбит. Он помнил. Он все помнил.       — А ты… ты еще пишешь? — спросил он, обернувшись.       — Иногда, — признался я. — Когда становится особенно серо.       — Больше не будет, — твердо сказал Джон. — Я не позволю.       Той ночью мы не спали. Мы лежали в моей кровати, которая вдруг показалась невероятно просторной, и говорили. Говорили обо всем, что накопилось за эти годы. Он рассказывал о своих амбициозных проектах, о бессонных ночах над кодом, о людях, которые приходили и уходили из его жизни, не оставляя следа. Я рассказывал о своей монотонной работе, о редких встречах с друзьями, о тихих вечерах, когда тоска становилась почти физически ощутимой. Мы выкладывали друг перед другом свои жизни, как карты, и с удивлением обнаруживали, что у каждого в колоде не хватало одной, самой главной.       Под утро, когда дождь наконец прекратился, и первые робкие лучи солнца начали пробиваться сквозь жалюзи, Джон повернулся ко мне. В предрассветном полумраке его лицо казалось особенно юным.       — Знаешь, что самое смешное? — прошептал он. — Все эти годы я искал что-то, что заставит меня почувствовать себя живым. Сложные задачи, рискованные вложения, новые города… А оказалось, все, что мне было нужно — это найти одного упрямого «симпапусика», который пахнет дождем и старыми книгами.       Он притянул меня к себе и поцеловал — долго, глубоко, без тени сомнения.       Так прошёл почти год. Джон жил со мной, нашел работу и все было хорошо, до одного дня.

***

      Тишина, нарушаемая лишь тихим шипением масла на сковороде, взорвалась хлопком входной двери. Я вздрогнул, едва не выронив лопатку. Джон никогда не хлопал дверью. Он двигался по жизни с точностью и изяществом хирурга, каждый его жест был выверен и продуман. Этот резкий, рваный звук был чужеродным в нашей вселенной, которую мы так бережно отстроили заново за последний год.       Я вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. На пороге стоял Джон. Не тот Джон, который уходил сегодня утром, целуя меня в висок и обещая вернуться пораньше. Этот был сломлен. Его плечи, обычно прямые и уверенные, поникли под тяжестью невидимого груза. Дорогое пальто было расстегнуто, галстук съехал набок, а в глазах, которые я любил больше всего на свете, плескалась такая бездна отчаяния, что у меня перехватило дыхание.       — Джон? Что случилось? — мой голос прозвучал неуверенно.       Он поднял на меня взгляд, и я увидел, что глаза его влажные. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Он просто покачал головой, прошел мимо меня в гостиную и рухнул в кресло, закрыв лицо руками.       Я замер на мгновение, прокручивая в голове худшие сценарии. Провалился проект? Крупные финансовые потери? Предательство партнера? Все это было поправимо. Мы бы справились. Мы всегда справлялись.       — Милый, поговори со мной, — я опустился перед ним на колени, осторожно убирая его ладони от лица. — Что бы ни произошло, мы решим это. Вместе.       Он посмотрел на меня, и его губы дрогнули в жалкой попытке улыбнуться.       — С годовщиной, — прошептал он, и его голос сорвался.       Сердце болезненно сжалось. Я уже совсем забыл, что сегодня за день. Год. Целый год с того дождливого вечера, когда он вернулся. Год абсолютного, незамутненного счастья. Я приготовил его любимую пасту с морепродуктами, в холодильнике стояла бутылка просекко. Я хотел устроить нам маленький праздник, а вместо этого смотрел на руины самого дорогого мне человека.       — Джон, пожалуйста…       — Я был у врача, — наконец выдавил он. — Забрал результаты анализов. Помнишь, я жаловался на усталость в последнее время?       Я кивнул, чувствуя, как ледяной холод начинает расползаться по венам.       — Это рак, — сказал он. Просто, буднично, словно сообщал прогноз погоды. И это было страшнее любого крика. — Легких. Четвертая стадия.       Мир вокруг меня пошатнулся, потерял цвета и звуки. Шипение на кухне, тиканье часов, шум машин за окном — все слилось в один оглушающий гул. Рак. Четвертая стадия. Эти слова не имели смысла. Они не могли относиться к моему Джону. К гению, который строил IT-империю с нуля. К человеку, который мог часами играть на гитаре, вспоминая мелодии нашей юности. К тому, кто каждое утро называл меня «симпапусиком» и смеялся так заразительно, что хотелось смеяться вместе с ним вечно.       — Нет, — выдохнул я. — Нет, Джон. Они ошиблись. Это какая-то чудовищная ошибка. Мы пойдем к другим врачам, лучшим в мире…       — Ошибки нет, — он говорил тихо, но в его голосе была стальная определенность, та самая, что помогала ему заключать миллионные сделки. — Я уже все перепроверил. Метастазы. Они сказали… они сказали, что это месяцы. Может быть, полгода. Если повезет.       Пять лет. Пять лет я ждал его, умирая от тоски и одиночества. И вот, когда Вселенная наконец сжалилась и вернула мне его, она решила забрать его снова. На этот раз — навсегда. Это было не просто жестоко. Это было абсурдно, немыслимо, неправильно.       Слезы хлынули из моих глаз, горячие и злые. Я вцепился в его рубашку, утыкаясь лбом ему в колени, и меня затрясло от беззвучных рыданий. Я плакал не о нем. Я плакал о нас. О том будущем, которое казалось таким светлым в тот дождливый вечер. О стихах, которые я ему еще не прочитал. О путешествиях, в которые мы не съездили. О седине, которую я никогда не увижу в его волосах.       Джон молчал, его рука легла мне на голову, пальцы медленно и нежно перебирали мои волосы. Точно так же, как в ту первую ночь после его возвращения. В этом простом жесте было столько любви и боли, что я задохнулся.       Прошло несколько минут, а может, и целая вечность, прежде чем я смог поднять голову. Его лицо было мокрым от слез.       — Прости, — прошептал он. — Прости, что принес это в твой дом. Прости, что у меня так мало времени.       Я посмотрел в его глаза, полные вины и отчаяния, и понял одну простую вещь. Напряжение последних пяти лет разлуки отпустило меня в тот день, когда он вернулся. А сейчас, перед лицом этой новой, окончательной разлуки, меня отпускал страх. Страх будущего, страх одиночества. Все это стало неважным. Важным был только он. Здесь и сейчас.       — Не смей, — мой голос прозвучал твердо, и он удивленно вскинул брови. — Не смей извиняться. Ты слышишь меня, Джон? Ты привез с собой все, что тебе нужно. Помнишь? Одну сумку. И себя. И это все, что нужно мне. У нас есть месяцы? Полгода? Значит, мы проживем их так, как другие не живут и за целую жизнь.       Я поднялся с колен, взял его лицо в свои ладони и заставил посмотреть на меня.       — Мы не будем считать дни. Мы будем их жить. Каждую секунду. Ты будешь играть на гитаре, а я буду писать стихи. Мы поедем к морю. Мы будем встречать рассветы и говорить всю ночь напролет.       Он смотрел на меня, и в глубине его глаз, сквозь боль и страх, я увидел, как загорается крошечный огонек. Тот самый, который я полюбил много лет назад.       Он медленно кивнул.       — Хорошо, — прошептал он.       Я поцеловал его — нежно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все невысказанные слова, все обещания, всю свою любовь. На кухне безнадежно сгорел наш праздничный ужин. Но это было неважно. Наш настоящий праздник только начинался. Короткий, пронзительный, но от этого еще более драгоценный. Наш последний праздник.