А что если бы?

      Все началось очень давно. В те года я был обычным студентом, не отличником, но и на двойки я не учился. Жизнь текла размеренно: лекции, редкие подработки, вечера с наушниками, в которых гремел старый добрый рок. В один из таких дней я, как обычно, сидел на подоконнике в длинном университетском коридоре, отрешенно глядя на снующих мимо людей и слушая музыку. Внезапно мимо меня кто-то прошел, оставив за собой шлейф аромата, который выдернул меня из музыкального транса. Это был не сладкий цветочный запах и не резкий мужской одеколон. Это было что-то терпкое, с нотками сандала, кожи и чего-то еще, неуловимо притягательного. Запах, который ввел меня в ступор.       Я поднял взгляд и увидел его — Джона Дейви Харриса.       Он был на курс младше, но его имя гремело по всему факультету. Легенда, а не студент. Его ум всех вдохновлял и одновременно пугал. Он мог с легкостью решить задачу, над которой бился весь поток, а потом объяснить ее так, что даже самый отъявленный двоечник все понимал. Да, он, конечно, был с характером. Острый на язык, саркастичный, он любил подкалывать, и его шутки всегда били точно в цель. А особенно меня цепляло то, что он называл меня «симпапусик» или «красотка».       Каждый раз, проходя мимо, он бросал одну из этих фраз с легкой, едва заметной ухмылкой, от которой у меня по спине бежали мурашки. Я делал вид, что меня это раздражает, фыркал, закатывал глаза, но в глубине души… в глубине души что-то трепетало. Это было странно, неправильно, но я ничего не мог с собой поделать. Мы не были особо близки, до одного дня.       Это был конец семестра, время курсовых и зачетов. Я сидел в библиотеке до поздней ночи, пытаясь одолеть проект по теоретической механике. Цифры и формулы плясали перед глазами, мозг отказывался работать. Я уже был готов сдаться и пойти на пересдачу, когда рядом со мной на стул кто-то бесшумно опустился. Я почувствовал знакомый запах сандала еще до того, как поднял голову.       — Что, красотка, не дается гранит науки? — голос Джона был тихим, почти шепотом, но в нем, как всегда, сквозили насмешливые нотки.       — Отвали, Харрис, — пробормотал я, не отрывая взгляда от чертежа. — Не до тебя.       Он хмыкнул и придвинулся ближе, заглядывая в мои расчеты. Я почувствовал тепло его плеча рядом со своим.       — Ну-ка, дай поглядеть… Так, тут у тебя ошибка в исходных данных. Ты не учел коэффициент трения. И вот здесь… момент инерции рассчитан неверно.       Он взял карандаш из моих ослабевших пальцев и начал быстро, уверенно вносить правки прямо в мои черновики. Его рука двигалась легко и изящно. Я смотрел, затаив дыхание, не на формулы, а на его сосредоточенное лицо, на то, как он прикусывает нижнюю губу, когда думает. В тусклом свете библиотечной лампы его волосы казались почти черными, а глаза горели азартом.       Мы просидели так почти два часа. Он не просто исправил мои ошибки, он объяснил мне логику каждого шага, заставил мой мозг наконец-то заработать. Когда последняя цифра была вписана, он откинулся на спинку стула и с удовлетворением посмотрел на результат.       — Вот так, симпапусик. Не так уж и сложно, правда?       Впервые за все время нашего знакомства в его голосе не было издевки. Только легкая усталость и… что-то еще. Что-то теплое.       — Спасибо, — искренне сказал я, чувствуя, как краснеют уши. — Я твой должник.       — Пустяки, — он махнул рукой и вдруг зевнул, прикрыв рот ладонью. — Ладно, пора домой. Уже почти полночь.       Мы молча собирали вещи. Тишина в огромном зале библиотеки казалась оглушающей. Когда мы вышли на улицу, нас окутала прохладная ночная свежесть. Шел мелкий дождь.       — Черт, я зонт не взял, — пробормотал я.       — Я тоже, — Джон пожал плечами. — Побежим? Мое общежитие ближе.       И мы побежали. Смеясь, перепрыгивая через лужи, мы неслись по пустым улицам под светом фонарей. Капли дождя стекали по лицу, одежда промокла насквозь, но мне было все равно. Рядом бежал он, и в этот момент не было ничего важнее.       В его комнате пахло так же, как и от него самого — сандалом, старыми книгами и кофе. Он бросил мне полотенце и включил чайник.       — Располагайся, красотка. Сейчас согреемся.       Мы сидели на его кровати, закутавшись в пледы, и пили горячий чай из больших кружек. Дождь барабанил по стеклу. Разговор как-то сам собой перетек с учебы на музыку, фильмы, на какие-то совершенно отвлеченные темы. Я узнал, что он обожает старые нуарные детективы и умеет играть на гитаре. Он с удивлением выяснил, что я пишу стихи, и даже заставил меня прочитать одно из них.       Я смотрел на него и понимал, что вся его язвительность, весь сарказм — это лишь броня. А под ней скрывался человек, с которым мне было невероятно легко и интересно.       В какой-то момент наши взгляды встретились, и мы замолчали. Пауза затягивалась. Он медленно поставил свою кружку на пол и приблизился ко мне. Мое сердце заколотилось так громко, что, казалось, его стук заполняет всю комнату.       — Знаешь, — прошептал он, его лицо было совсем близко, — я ведь не просто так тебя дразню.       — А как? — едва слышно спросил я.       Вместо ответа он коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми. А потом он меня поцеловал. Нежно, почти невесомо, словно пробуя на вкус, словно боясь спугнуть. И в этот самый миг я понял, что все эти подколки, все эти «симпапусики» и «красотки» были его неуклюжим способом привлечь мое внимание.       Тот поцелуй перевернул все с ног на голову. Он был коротким, почти целомудренным, но в нем было больше смысла, чем во всех формулах, которые мы выводили вечером. Джон отстранился, внимательно вглядываясь в мое лицо, словно пытаясь прочитать ответ на незаданный вопрос. Я, наверное, выглядел совершенно ошарашенным, потому что уголки его губ снова тронула знакомая ухмылка, но на этот раз она была другой — мягкой, почти неуверенной.       — Что, симпапусик, язык проглотил? — его голос был хриплым шепотом.       Я не нашел ничего лучше, чем просто кивнуть. Слова застряли где-то в горле. Он тихо рассмеялся, и этот смех, лишенный всякой язвительности, окончательно снес все мои внутренние барьеры. Я сам подался вперед и поцеловал его снова, на этот раз смелее, настойчивее, вкладывая в этот поцелуй все то непонятное волнение, что копилось во мне месяцами.       Мы не спали почти до самого утра. Говорили обо всем и ни о чем, лежа на его узкой кровати под одним пледом. Дождь за окном то стихал, то начинал барабанить с новой силой, отмеряя время нашего нового, общего мира. Я узнал, что его отец — военный, и семья постоянно переезжала, поэтому Джон так и не научился заводить близких друзей, предпочитая держать всех на расстоянии с помощью своего острого языка. А я рассказал ему о своей мечте — после университета уехать в маленький прибрежный городок и открыть там книжный магазин. Он слушал внимательно, не перебивая, и в его взгляде я видел не насмешку, а искренний интерес.       С той ночи все изменилось. Наши встречи перестали быть случайными. Он мог подсесть ко мне в столовой, молча поставив на мой поднос чашку кофе. Я мог «случайно» оказаться у дверей аудитории, где у него заканчивалась пара. Его «красотка» и «симпапусик» остались, но теперь они звучали иначе — как код, понятный только нам двоим. Это стало нашей игрой, нашим маленьким секретом в шумных университетских коридорах.       Конечно, это не осталось незамеченным. Поползли слухи. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с откровенным осуждением. Меня это смущало, я инстинктивно пытался отстраниться на людях, стать незаметнее. Джону же, казалось, было абсолютно все равно. Более того, его словно забавляла реакция окружающих. Однажды, когда какой-то старшекурсник отпустил в нашу сторону едкий комментарий, Джон просто обнял меня за плечи прямо посреди холла и, глядя нахально в глаза обидчику, громко сказал:       — Завидуешь моей красотке? Могу понять.       Старшекурсник побагровел и ретировался, а я стоял, пылая от смущения и странной, пьянящей гордости. В этом был весь Джон — провокатор, гений, человек, который жил по своим правилам и учил этому меня.       Наши лучшие моменты проходили вдали от чужих глаз. В его комнате, где мы слушали виниловые пластинки его отца и спорили о фильмах. На крыше общежития, куда он притащил старый телескоп, чтобы показать мне созвездия. Он рассказывал о туманности Андромеды с таким же азартом, с каким доказывал теоремы, и я понимал, что влюбляюсь не только в его ум, но и в его безграничную страсть к познанию мира.       Но чем ближе подходило окончание моего последнего курса, тем чаще в наших разговорах стала появляться тревожная нотка. Мне предстояло уехать, вернуться в свой родной город. А он должен был остаться здесь еще на год. Мы оба старательно избегали этой темы, словно молчаливое соглашение не говорить о будущем могло его отменить. Но оно неумолимо приближалось, отсчитывая последние недели нашего хрупкого, выстроенного в стенах университета счастья.       Последний месяц пролетел как один день, смазанный, лихорадочный, наполненный одновременно нежностью и отчаянием. Мы пытались впихнуть в эти короткие недели целую жизнь. Каждая встреча, каждый поцелуй, каждый совместный вечер в его комнате под тихую музыку были окрашены горечью грядущей разлуки. Мы оба это чувствовали, но упрямо молчали, боясь, что произнесенные вслух слова сделают расставание реальным.       День защиты моего диплома стал точкой невозврата. Джон сидел в последнем ряду аудитории, невозмутимый, со скрещенными на груди руками. Но я ловил его взгляд, и в нем было столько поддержки, что я, запинавшийся и нервничавший вначале, вдруг обрел уверенность. Я защитился на «отлично». Когда я вышел в коридор, оглушенный поздравлениями одногруппников, он просто подошел, взял меня за руку и увел прочь от толпы.       Мы оказались на нашей крыше. Вечерний город расстилался под нами, переливаясь тысячами огней.       — Я горжусь тобой, красотка, — тихо сказал он, глядя куда-то вдаль. В его голосе не было ни капли привычной иронии.       — Это и твоя заслуга, — ответил я, переплетая наши пальцы. — Если бы не ты тогда в библиотеке…       — Пустяки, — он отмахнулся, но не посмотрел на меня. — Что теперь? Билет уже купил?       Вопрос, которого мы так боялись, прозвучал оглушительно громко в вечерней тишине.       — На послезавтра, — выдохнул я.       Джон кивнул, крепче сжимая мою руку. Мы долго стояли молча, и это молчание было тяжелее любых слов. Я понимал, что он не из тех, кто будет умолять остаться или давать громкие обещания. Его гордость, его броня, не позволили бы ему этого. А я… я не мог найти в себе силы, чтобы разрушить все планы, пойти против воли родителей, которые уже ждали моего возвращения. Мы оказались в ловушке обстоятельств, слишком молодые и нерешительные, чтобы бороться.       — Ты напишешь? — спросил я, нарушая тишину.       — А ты будешь читать мои письма, симпапусик? — он наконец повернулся ко мне. В свете заходящего солнца я увидел в его глазах то, чего никогда не видел раньше — растерянность и почти детскую уязвимость.       — Каждый день, — пообещал я.       В ту ночь мы не спали. Мы не говорили о будущем, о расстоянии, о том, что будет через год. Мы просто были вместе, пытаясь запомнить друг друга: тепло кожи, изгиб губ, запах сандала, который, казалось, уже навсегда впитался в меня.       Проводы на вокзале были скомканными и неловкими. Суета, объявления диктора, чужие люди. Джон пришел один. Он не принес ни цветов, ни подарков. Просто сунул мне в руку небольшой, тяжелый предмет. Это был его старый компас в латунном корпусе.       — Чтобы не заблудился по дороге к своему книжному магазину у моря, — сказал он с кривой усмешкой.       — Я не заблужусь, — мой голос дрогнул.       Когда объявили посадку, он притянул меня к себе и крепко обнял, уткнувшись лицом в мои волосы. Это длилось всего несколько секунд, но в этом объятии было все: наше прошлое и наше так и не случившееся будущее.       — Удачи, красотка, — прошептал он мне на ухо и отступил на шаг.       Я зашел в вагон и до последнего смотрел в окно. Он стоял на перроне, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на меня. Все тот же самоуверенный, саркастичный Джон Дейви Харрис. Но когда поезд тронулся, и его фигура начала удаляться, мне показалось, что он поднял руку и быстро смахнул что-то с щеки. А может, мне это только показалось.       Первые месяцы мы писали. Длинные электронные письма, полные новостей, шуток, воспоминаний. Потом письма становились короче, ответы — реже. У него началась своя жизнь, закрутилась учеба на последнем курсе, новые проекты. У меня — поиск работы, бытовые проблемы, давление семьи. Расстояние и время делали свое дело, медленно, но верно размывая наши образы в памяти друг друга. Наш диалог затих, оборвавшись на полуслове, как будто мы оба поняли тщетность этих попыток удержать то, что уже ушло.       Прошло пять лет. Я так и не открыл книжный магазин у моря. Я работал инженером в крупной компании в своем родном городе. Жизнь снова стала размеренной и предсказуемой, как до него. Иногда, в тихие вечера, я доставал из ящика стола старый латунный компас. Запах сандала давно выветрился, но я все еще помнил его. Я вспоминал насмешливую ухмылку, горящие азартом глаза и шепот: «Что, красотка, не дается гранит науки?». И тогда на меня накатывала такая острая, всепоглощающая тоска, что становилось трудно дышать. Я так и не узнал, что стало с гением моего факультета, Джоном Дейви Харрисом. Наша история, начавшаяся так ярко, просто растворилась во времени, оставив после себя лишь едва уловимый шлейф воспоминаний и вечный вопрос: «А что, если бы?..»