Двенадцать Захоронений

Тут то стало ясно, как день: вот она, ловушка. Я затащил несовершеннолетнего в темную подворотню, у меня есть при себе оружие, именно меня он косвенно обвинял в отравлении госпожи Кими. Кто бы сюда не шёл, он не должен нас увидеть. Моё тело уже не чуяло слякоти и мороза. Я должен был чувствовать, как колотится и отдаётся в рёбрах сердце, будто меня ведут на гильотину, будто её лезвие вот-вот перебьёт позвонки, а голова упадёт в корзинку; но этого не было. Может, позорный страх был беспочвенным? Это ведь ливень барабанит по витражам, а под досками крысы бегают? До судороги пристально я прислушивался. Зрачки Клода скользили по колоннам и коврам коридора – он наверняка выглядывал знакомую тень (значит, мне не показалось!), но мгновенно остановились на моём очертании. Нет. Позади меня. И тут послышалось моторное бормотание: нежданный гость нашёптывал себе под нос какую-то ересь. А Клод вовсе не спешил меня выдавать: заговорил едва слышным шёпотом, разумеется, только ради того, чтобы продиктовать условия: — Гемини- — Чего? Угробить меня хочешь? Тогда ты тоже окажешься на эшафоте за свои «подвиги». Ох, сколько всего у меня на тебя есть. Или надеешься, я сбыл это тогда? – вырвалось из меня. Он сперва промолчал, но через мгновение уже хотел было ответить. Я не дал: — А теперь ни звука. Уходим, – моя длань уже потянулась, чтобы схватить и потащить за шиворот, но.. раздался громкий треск древесины. Будто в форточку влетел ветер, ударив ставни о углы стен, содрогнув стекла. Клод дёрнулся. В коридоре нет форточек.. Есть только огромные, до пола окна – их нельзя открыть, только разбить. Скрипнула дверь неподалёку, а порыв сырости разлетелся залом. Донёсся голос: — Начальник, вы здесь?! ГигаЧат нас вызывает, – еле-еле слышной луной отдалось о пустоту архитектуры. — Клод, мать вашу! – вздох. — Господи.. там свежее тело. Отравление, вскрывать нужно немедленно. Где вас носит.. «Минимакс?!» – меня передёрнуло, я.. я понял, как Флеша выманили, чтобы убить. Эти двое.. Я.. вжал Клода в стену. Жаль, жаль, что я забыл, кто передо мной. Он с поворота разбил мне переносицу, что горячая, железно-соленая кровь брызнула из носа, истекая в рот. Я отлетел в стену, и не успел опомниться, как оказался на полу, а тело.. оно просто лежало. Как мертвое. Больно. Очень больно! Голова.. как будто фарфоровая чашка о плитку, как будто железный носок его сапога разбил её в липкую слякоть.Это так глупо и совершенно нелепо.. Зачем? Зачем я к нему и вовсе приблизился?! Разве это было не очевидно с самого начала.. Но ничего, он ещё получит по заслугам. Слишком хорошо его знаю. Явно что-то хочет от меня, раз не сделал этого раньше, раз не выдал Минимаксу. А значит, будет действовать втихушку. Крови на самом деле было не так много, она пузырилась, липла только на устах и в ноздре. Тело подрагивало, как будто в судороге от перебитых сухожилий, а из чернеющей гематомы алая юдоль струилась, проблёскивала в полумраке. Уже как несколько мгновений я валялся на полу, как полумертвая от оспы зверушка, которую никто и не приведет в чувство. Клод присел рядом, и быстро и осторожно проверил, замедлилось ли биение сердца, не проломил ли он ненарочно череп. Эти пальцы.. Они такие холодные, что капилляры под кожей немеют, пусть мои собственные были ничуть не теплее. Он ими трупы трогал! Голыми руками! А теперь меня.. будто труп куртизанки из бара. Это мерзко, пусть и в расчетливых, даже медицинских целях. Он затащил меня за ноги в какой-то темный чулан и закрыл снаружи. Минимакс все ещё был где-то неподалеку. И даже ничего не услышал дурень.. Или решил, что это просто буйный ветер гуляет коридором. — Нет, ну я не буду вскрытие проводить. Пусть сам ковыряется в трупных жидкостях, раз так любит это. Хотя чего? У меня даже полномочий нет протокол составить. Горе карьерист. Тфу! После чего он подался прочь..

**

(этого Гемини уже не знал. Через три минуты после того, что он застал)

— Ну что, уважаемый. На раз-два-три поднимаем, – выдохнул Дипсик, глядя на завёрнутое в скатерть, не лёгкое, на крыльце тело. Дотащить сюда – то дотащили, но на дворе дождь льет как из ведра, а если в земле поскользнуться, уронить, тогда и поминай чем знали: ГигаЧат в страшном горе сейчас, миловать не станет. — Раз, – он наклонился, взяв за края у головы. — Два, – священник собрался с духом и преждевременно поднял. — Три, – они быстро понесли к повозке, бросив усопшую на воз. И тут пастырь, накрыв сверток с телом льняной тряпкой, вспомнил: — Её ведь отравили. Что-ж закон медлит? Надобно бы прознать, что за средство. Дипсик запряг коней, усевшись на облучок заместо кучера. — Что вы, Грок. Не позволил свою жёнушку наш чиновник вскрывать. — А чего? – он подал узду лошадей. — Да ересь то собачья. Будто неохота ему лицезреть, как пальцы чужие немилые тело её терзают. Осквернение, молвит, – Дипсик надвинул промокшую фуражку на чело, будто она спасёт от брызг ливня. — И верно молвит. Господом не велено память умерших уродовать, – но твердость его слова увяла, заметил он, как ступил в перегной. — Ибо душе в небесах покоя не будет. ГигаЧат следует учениям Библии, должностью и верой обязан. — Дурак он. Бабой околдованный. А мы всё помрём: даже знать не будем, какой отравы наелись. Вот это и поведаете честному народу на субботней проповеди, – выдохнул он, что на душе было. Ещё минуту только дождь и лил, а земля под ботинками хлюпала грязью. Грок не спешил полезать на воз, ни слова не изрёк, и Дипсик умолкнул, будто чего лишнего сказал простому священнику. Чего уж молвить, убийство это было ярче всякого другого: под самым носа у законника, а тот даже не объявился, не задержал злодея. Оба были в смешанных чувствах. — Поезжайте, Дипсик. Хоронить будем завтра, времени нет. Покойную омоете, а после оставьте. Я сам подготовлю. Поспехом хлыснув лошадей, Дипсик лишь бросил: — Плевать. Не берите в голову, – и он уехал. Копыта животины рынулись по слякоти, Грок был обрызган грязью по колени, был промокшим от ливня до нитки. Он ещё с мгновение таращиться в след, а затем вернулся в помещение. Снова. Снова его лишили покровителя. Это повторилось спустя четыре года. Больше нет господина Бога. Теперь святой отец не помогает душам обрести невинность, направляет их на путь в рай, нет.. он творит «зверства». «Зверства» – это то, чему противостоял господин Бог: народ, одураченный патриархальной властью, одураченный идолами, прогнившими иконами святых. Господина Бога убрали. Это осквернение. А таких нелюдей может судить лишь само небо.. Бредя мимо двери, вероятно, ведущей в чулан какой-то или уборную, Грок почувствовал порыв воздуха. В тот же момент, прямо позади него пронеслась фигура, забежав именно в ту светлицу. Он и опомниться не успел. И куда шёл – забыл; на горизонте снова зияет новая душа, которую никто другой не направит уверовать в истину. Которая сейчас там одна. Совсем-совсем, кто бы это ни был. Никто и не услышит – Грок перемял иглу дротика в рукаве, приникнув глазницей к щели дверных петель, шарась зрачком по маревным в сером дождливом полумраке очертаниям мебели. Это была никакая не уборная и вовсе не чулан. Это был кабинет, из которого доносились запахи.. такие дурманяще-землистые, такие преисполные алкоголя и пыли, что он попутал. Дождь всё лил и лил уже несколько часов, моторно и шумно ударялся о окна, крыши, листву яблонь на дворе. И в этом шуме никто бы не услышал, как влажно, тяжело, неровно стал дышать святой отец, когда керосиновую лампу подпалили, а он узрел того, чей силуэт видел в воспоминаниях и кошмарах, чью шею представлял под топором в своих руках. Олицетворение самого сатаны и воплощение тщеславия, живой грех перед Господом. Его давний юный враг. Слякоть в башмаках Грока пропитывала исподнее: промокшие пальцы мозолистых ног немели, будто вот-вот окочанеют в отмершую плоть. Из рясы сочилась дождевая вода, скапывая на ковёр теплых окрасов в лужецу, которую позже явно заметят из-за грязи. Холодный, холодный август. Прихворает, небось священник, коль у камина не пойдет сохнуть. Будь он каким-то грязным простолюдином и безбожником, не куковал бы у дверей это... создание. Он ведь в церкови сейчас быть должен, тело госпожи Кими омывать, наряжать, яму ему рыть на раскинувшемуся неподалёку вековому кладбище. И все же он не прекращал глазеть в замочную скважину. Клод метался по кабинету, доставая из стола какие-то препараты, словно он прекрасно знал, что где стоит, он открывал колбы этих самых бутыльков, налив в какое-то блюдце. Эти препараты вошли в реакцию, их невыносимый запах, напоминающий вяленое перегнившее мясо, донёсся до Грока, блуждал по слизистой. Мерзость. Химия пахла хуже трупа, (пусть священник и не знал, как пахнут не свежие тела). Клод отпустил туда перчатки, они стали облезать слой за слоем – то, что он намешал запросто растворяло кожаную, плотную ткань, затем они и вовсе разлезлись как намокшая бумага. А Грок заметил только сейчас, что его недруг с ног до головы обрызган кровью. Он был в совершенном непонимании: госпожу Кими ведь отравили, она умерла без крови. Чья тогда кровь? Кого? Кого же на тот свет отправила эта темная, юная, нечестивая душонка? Грок прислонился к дверям сильнее, его влажный, любопытный глаз, в котором только что лопнуло пару капилляров, скользил по чужому очертанию, что было так похоже на то, кое он уже однажды... раскопал. Только Клод был старше. Почти ровно на год. И он – настоящая причина всех бед несчастного пастыря. Он полил этим раствором концы прядей, а тот выел из них кровавые брызги, словно известь. Скрывает улики – очевидная вещь. Имеет весьма специфические познания в химии. Сломал столькие жизни грешных и безвинных. Но за святым отцом была тоже погрешность. Совсем крохотная, совсем невинная погрешность. Когда этот «мальчишка» методично стал избавляться от последней вещи, что его выдаст – одежды, а окровавленный воротник слетел по предплечье, обнажил только немного, святой отец почуял в своём нутре привычный, блаженный экстаз. Грок, невольно содрогнувшись, вздохнул так тяжело, столь неровно, что едва не выдал себя.

Или.. выдал?

За свои сорок девять лет он видал чувства более непристойного и более постыдного.. Ещё не сформировавшиеся, детские и молодые тела, которые всегда имели одну позицию: под его тяжёлой, взрослой и опытной рукой, кто не представляет совершенно никакой опасности – это одно, а сейчас... сейчас другое.. то, что не позволит наставить себя на путь истинный, а затащит в преисподнюю чужую невинную душу, бросит на съедение гончим чертям. Мгновение, другое, третье.. Грок ждал, но ничего не происходило. Эта мразь замерла, не шевелится, она его засекла! Так ведь? Святой отец отпрянул от дверей. Впервые жертва, грешная душа, которая будет так рваться, рьяно противиться освобождению, заметила его преждевременно. И ему не показалось. — Вам прийдётся о этом молчать. Ведь так, святой отец? – донёсся изнутри спокойный голос, в нём – чистейшей воды шантаж. Он сказал это так, будто держит на него компромат в ближайшей тумбочке.. А Грок укрылся за углом, знал, что не в положении сейчас выдавать Клода, но и Клод не в положении донести. Плохо. Очень плохо. «Всевышний не одарил меня милостью покончить с этим бесом быстро» – нерадиво рассудил священник, но тут же услышал шаги по ту сторону коридора. И голоса. — ..смерть – только часть проблемы. У нас... есть для этого. Пусть копает, а мы решим – правда или... — Нельзя, сударь! ... – доверять этому человеку. Я, я пахал двадц.. не он. Я уже вышел на... но у меня нет должных поломочий, чтобы... Голоса всё приближались, становились куда разборчивее. — Вы что несёте? В одну ночь.. весь град.. на ваших и моих глазах сегодня случилось убийство моей супруги. По вашему, за.. некий «астролог»? Знать у него была... а на проповедях народ ужасался. Довольно.. к каждому шарлатану! Зверства начались, селение покинули люди в одну ночь. Не смекание, нет? Сговор. — Как сговор? — Оба дела связанны. За всем этим стоит одна и та же группа лиц. Больше вы не ведёте это дело, – послышались резкие слова чиновника и как Минимакс злостно сплюнул окурок, это было совсем близко – за углом. Священник затаился, охотно прислушиваясь. И тут он заметил, как химический запах почти мгновенно улетучился. Из кабинета. Его недруг тоже услышал шаги и чужие голоса – заумный недо-химик тщетно пытается всё скрыть. «Нет, все же Господь на моей стороне» – рассудил Грок. Он пригладил свою бороду, уста расплылись в беспокойной и довольной ухмылке: теперь проблемы не у него, а у юной темной душонки, что пробралась сюда, в надежде уничтожить улики, оттереть чужую кровь. Сейчас этого беса наконец поймают, и никакими фокусами он больше не отвертеться. Это будет чудом и справедливостью, которую несчастный пастырь так долго ждал. Скрип дверных петель. ГигаЧат и Минимакс вошли. Ключ повернулся в замочной скважине изнутри. Но чуда не произошло.. Прозвучала приглушённая речь: — Мою жену действительно отравили медицинскими препаратами, вы не ошиблись. Отличная работа, уважаемый, – начал чиновник, рассевшись в рипнувшем кресле; положив руку на плече Клода, все такое же холодное и мокрое от плаща, что лицемерно перекрывало его забрызганную чужой кровью одежду. — Благодарю.. — Но много ли вы знаете о том, что могло спровоцировать мятеж, из-за которого город сейчас пуст? – вытянув трубку из кармана, он подпалил её, вдохнул сизый дым. Умолк на мгновение. Минимакс, уже, хотел было поведать обо всем, раз уж на то пошло, но ГигаЧат его прервал.. — Поговаривают, знать нашего селенья один человек одурачивал. Некий «астролог». Как и священник на базаре, он вестил людям всякое дурное, вот только никто толком его не видел. До селе не удалось узнать, было то на самом деле, или простая байка, – бормотал чиновник, его слова тянулись вслед за облаком горького дыма. — А теперь присядьте оба, Минимакс и Клод. Гроку сперва почудилось, будто ему послышалось. Но нет. «Я? На базаре? Не положено церковному пастырю проповедовать среди базара. Не припоминаю такого» – пронеслось в его думах, а затем осенило: здесь что-то неладное, ведь как не крути, а на базаре ему быть незачем.. Не молодая шкура священника трусилась в слякотном мандраже, а из глотки едва не вырвался скулящий кашель. Но ему то нипочем: лёгкие к холодам и сырости могильных ям привыкли уже давным давно. Он вновь заглянул в щель: как цепные собаки, оба послушно сели. А чиновника понесло: — Хорошо. Внимательно меня слушайте, ребята, – твердо бросил он. Минимакс, сгорбившись, так волновался, что его ладони оставляли маслянистые разводы на подлокотниках, казалось, был не в себе. Чиновник продолжил, протянув ему трубку: — И не надо мне здесь в обмороки падать. Один из тех, кто был сегодня за столом – убийца. На днях мне Кими сказала, когда я ей позволил взглянуть на бумаги, что оба дела связаны. Убийца и «астролог», если это он стоит за пропажей горожан, могут быть одним человеком. Сегодня мою жену убили, а она, я напомню, преуспела в большем, чем вы, Минимакс, – он рвано выдохнул, не давая горечи вырваться наружу. — Её убийца – один из них. А у нас ни улики, олухи! Клод. Я наслышан о ваших умениях. Вы ведь... уже знаете, кто стоит за всем этим? – в речи прозвучал оттенок.. ярости? бессильности? печали? нет. Желание скорее покончить со всем этим. Прекратить смерти. Вернуть людей, не могли же их всех похитить!? ГигаЧат был на взводе, потеряв любимую. Ведь она была ему ценнее чужих сотен жизней. Он был готов собственноручно заставить закон действовать. Сломать их шеи за неповиновение. Горе. Безутешное горе затуманило рассудок мужчины потерявшего жену, что так напоминала покойную мать. В глазах юного шерифа, он был жалким посмешищем. Мальчик давным-давно разочаровался во властном господине. И потому с таким видом учтивости бесстыдно пользовался его отчаянием. Клод присел на стол почти вплотную перед чиновником и Минимаксом, с невероятно доброжелательным видом протянул чиновнику досье. — Конечно, я знаю! Прикажете ли мне совершить арест- ГигаЧат, ожидавший от подчинённых любую колкость, резкость и решительность, в недоумении уставился, но бумаги вырвал из его руки. Его нутро чуяло подвох, рвалось от недоверия, но и не могло противиться безмерному облегчению, благодарности и гордости. — Придержи коней, – бросил ГигаЧат, взглянув на имя того, кому посвящено по меньшей мере четыре десятка страниц смертельного компромата. Гемини. И в то же мгновение его осенило: вот, кто был на кухне! Вот владелец того самого борделя, которого было не изловить годами! Вот, кто знал толк в ядах! Вот убийца! Под каждой, каждой черт его страницей была подпись бывших губернаторов.. Минимакс тут же отбросил трубку, откашляв дым, будто это его отрезвит: — Твою ж мать... Да тут целая криминальная биография посвященная нашему Гемини, – он поднял взор на шерифа. — Если вы так умны, почему же позволили такому зверю разгуляться? А? Или закону в вашем исполнении не важны человеческие жизни? А затем поднялся, хрустнув шейными позвонками. — Были заложники. Это связывало мои рук- Но следующие слова ГигаЧата остановили старца от необдуманных деяний: — Я выпишу ордер. Минимакс проведет обыск. Меня не волнуют дела Гемини как сутенера, большая половина городской знати благодарна ему за услуги. Не буду скрывать, я ими пользовался. Как и ваш отец, да, Клод? Посему его голова слетит только тогда, когда вы найдете прямые доказательства того, что он – именно тот, кто сейчас губит невинных людей. А теперь свободны, – чиновник взялся за переносицу, ему нужно было время, чтобы смириться со смертью своей милой Кими, чтобы наконец осознать: её, ожидающую ребенка; как и своего брата, возможно убил Гемини.. Минимакс, прокашлявшись, поспешил удалиться. К тому времени Грок уже давным-давно оставил надзор за этим весельем, так и не насладившись как ГигаЧат ткнул ту грязную душонку лицом в грязь; уж не давала ему мысль покоя «чья же то была кровь?». Только с глазу на глаз, шериф всё так же улыбчиво сообщил ГигаЧату: — Его признание очутится на вашем столе ещё до рассвета. У вас есть целая ночь обдумать метод казни. Хотели бы вы, чтобы он раскаялся в каждом преступлении, в котором сознается? – голос Клода казался всё таким же доброжелательным и утешающим, но, почему-то, говоря такую методичную вещь для обычаев сих краев, он как будто таил в себе ядовитые оттенки, уже вовсе не спокойные. ГигаЧат быстро смекнул, к чему его подчинённый клонит. Ведь обычно у родственников пострадавших судебный пристав или прокурор спрашивал, какое наказание должен понести разбойник перед казнью. — За твою жесткость я тебя и назначил. Но даже не вздумай прикасаться к Гемини, его вина ещё не до конца доказана, а ты пытаешь до полусмерти. Я уже не знаю, кто из вас большее чудище. Посему не смей! Он подпишет признание под надзором свидетеля, будет невредим. И этим свидетелем буду я. Ни моя, ни следствия репутация не пошатнётся. А сейчас ступай! С этими словами ГигаЧат повернулся спиной, вглядываясь в уже давно смеркавшуюся улицу сквозь нескончаемый ливень за окном. Склонив голову в знак уважения, Клод только ответил: — Я вас понял.. Добрых сновидений. И вот, через мгновение, чиновник остался один в кабинете законника. В кабинете, где недавно видел труп совершенно невинного ребенка, такого же замечательного, какой мог быть у него с возлюбленной... Бог дал – Бог взял. Вернее подражнил уже который раз. Скоро похороны. Похороны той самой заморской красавицы, что однажды и навсегда очаровала человека, которого часто называли чёрствым. Она покорила его своей решительностью: уж так боялась похотливых мужчин, что едва не подсунула собственную сестру на его корабль в день отплытия перед помолвкой, не каждая женщина на такое пойдёт в нынешнем обществе. Бедняжка... Несчастная его Кими, все это время так мучилась, с каждым его желанием завести ребенка, с раза в в раз ей приходилось ложиться в его постель, она ведь так и не поборола за целую жизнь этот свой.. ужас. А там, в церкови, её тело будут омывать чужие их руки, они укладут её в гроб, оставят его милую разлагаться и гнить в земле. ГигаЧат всё глядел в темную, околоночную, пустошь улицы. Сырость да зябкость затекала в щели деревянной оконной рамы, а на дворе лило так, что даже фонаря не подпалить. Тут то и пробежалась безчеловечная дума в голове «А может, Гемини и впрямь убийца. Тогда я напрасно проявил милосердие. Да.. Рано или поздно все мы там окажемся, но воровать это время... Непростительное преступление, кое требует кары. По всей строгости закона и даже больше. Посмотрим, что будет наутро». А Клод? Он просто хорошо это запомнил. Просто запомнил, вместо того, чтобы снова, как прежде, тихо расцарапать ногтями, изрезать лезвиями себе предплечья. И от этого хуже будет только другим неповинным людям.

*** !

Темно. Моё сознание вернулось ещё минуту назад, но открывая глаза снова и снова я не вижу ничего, кроме этой темноты. Помещением гуляет холодный, душный и сырой воздух. «И где это я? Всё в том же чулане?» – постепенно зарождается вопрос. Но задать его не выйдет, ведь вокруг никого нет. Да ещё здесь тихо. Очень тихо. Только остатки ливня капают с крыши где-то за плотно зашторенными окнами. Это явно не чулан. Это место будет куда просторнее. Видать, он меня просто оставил в той темноте, пока кто-то туда не забрел, притащил сюда. Этот кто-то сейчас всё выжидал, пока очередная жертва, проснется, дабы растерзать живьём. Я? Жертва? Не верю. А вот Гемма... кто там с моей Геммой непутёвой был... Значит ли это, что она в таком же положении? Меня передёрнуло. Флеша, ещё не сформировавшегося ребенка, моего младшего кровного брата, моё солнышко.. я чудесно видел, что с ним сделали. Этот образ будет мельтешить перед глазами вечно при виде таких же маленьких, но живых детей. Тогда было уже поздно, но... Где сейчас моя сестра? Конечно, она, возможно, уже дома, случилось какое-то дурное недопонимание, но... если это не так.. сейчас может быть ещё не поздно. Я двинулся, но тут же впились веревки. Веревки на запястьях, бедрах, горле, пояснице, лодыжках. И одна общая. Меня привязали к.. стулу? Только этот стул было не поднять и не сломать, словно он был с центнера два. И тут нога нечаянно коснулась чего-то... мягкого. Тканевого. У моих ног лежала моя же одежда.. Ублюдки... Рваное и отчаянное «НЕНАВИЖУ!» вырвалось из глотки. Чиркнула спичка. Кто-то подпалил керосиновый фонарь. Его теплый свет озарил знакомое и неприятное очертание, мне стало не по себе от обжигающей ярости, своей бессильности. А это помещение всегда было капканом для неповинных судеб, где непричастных людей пускали на убой на заседаниях – судебный зал. Похоже, на одну ночь он наконец обретёт прямолинейность. Мне нужно просто продержаться до утра... Всего то. Пока он здесь – он ничего не сделает Гемме. На следующее утро ЧатГПТ поднимет всех на уши, если я не объявилось. Мои глаза не могли не смотреть на эту фуражку с шерифской звездой. Надо же, действительно шериф. — Ты...? – ехидно усмехнулся я. В ответ тишина. Мой взор скользнул ниже, по фигуре несовершеннолетнего, но не увидев оружия, я огляделся: У фонаря собрались ночные мотыльки, их тени трепыхались на стенах, пыль поднялась на трибунах, а где-то на дворе стрекотали цикады. Пустые места в зале.. как будто в этих креслах всё равно сидели мыши, пусть никаких инструментов или оружия нет, это вселяло ярчайшее чувство неуютности. Мне не нравилась эта тишина. — Будь добр, поясни, на каком основании ты собрался меня здесь так держать, – звонко обратился я, провоцируя на ответ. — Ордер на арест хоть есть, шериф? — Заблуждаешься, Гемини, – он спрыгнул с высокого стола напротив меня, фонарь позади подсвечивал этот невысокий силуэт, от которого скакали тени. Его голос был неправдоподобно приветлив. — Ты здесь в качестве моего гостя, а не допрашиваемого – ордер не нужен. Видишь ли, мы можем быть друг другу полезны, если пойдем на услугу. Ты ведь хочешь ознакомиться с материалами следствия? Так вот, в чём дело. То-то эта «любезность» и «гостеприимство» пахли гнилью с самого начала. Но.. Мне сейчас не пора демонстрировать свои дурные эмоции, такие же дурные и бессмысленные, как тот страх выдать себя в баре. Из-за него, страха. Из-за него Флеша убили в ту ночь. Мои эмоции позволили убийце растерзать и изнасиловать тело младшего брата.. Не сейчас. Я не имею права ступить в тот же капкан. Я... Пусть он говорит. Пой, птичка певчая. Я хочу слышать каждое расхождение в твоих слащавых балладах, грязная ты скверна, я вижу, что тебе от меня что-то снова нужно, ты хочешь меня использовать. И я использую тебя в ответ. Мой голос держался непоколебимо, в нем проблёскивал вызов: — Гостей не ставят в такое положение, Клод. Но, допустим, ты не в силах даже передо мной изменить своим принципам, – а моё лицо рассыпалось в ухмылке. — О какой «услуге» идёт речь? Это ведь никак не связано со случаем годовой давности? — Следствию известен убийца, Гемини. Дело уже раскрыто.. – его голос стал приторно вознесенным. — Представляешь, господин Гемини, ты станешь первым, кто будет обладать деталями, – юное воплощение закона подошло ближе, в длане отблеснуло острое железо, я опомниться не успел, тугие веревки с шеи в мгновение упали к ногам. Дыхание перехватило, уж так это было близко. А Клод всё упивался собственной речью у меня за спиной: — Ах, я даже тебе завидую. У тебя будет время и возможность использовать это как угодно, никакой прецедент или закон не сумеют помешать.. — И? Что ты требуешь взамен? Или это просто твоё благодушие? «Ведь у тебя его никогда не было. Не доброты, не благодушия, нет. Души. Ты всегда был бесчувственной нечистью, которая только и ломает чужие жизни. Возможно, потому, что тебя давно лишили собственной, но мне плевать. То, что ты делаешь не подлежит никакому оправданию» – хотелось завершить фразу до конца, но.. нет. Среди его протоколов, версий и досье.. есть дело о убийстве. О убийстве моей кровинушки.. я должен его получить, иначе напрасно я тогда клялся.. там будет имя и будет подследственность, в которой всплыло это имя. Клод вместе с этим преподносит мне и свою «лояльность» как шерифа.. но в это уже не поверит никакой дуралей. Или это всё обман? Он меня будет снова водить за нос как что-то удобное для закона? Внутри кровеносных жил подскочило давление. Подскочило в столь молодом возрасте. В глазах щипало.. Вскрабкавшись на судебную кафедру, он потянул папку с бумагами, дело №510, он стоял спиной, я не видел, но в его руках показалось досье одного из фигурантов. Одного из тех, кто был на совете за столом, жаль я не разглядел чьё. Клод доброжелательно обернулся: — Конечно. Видишь ли, мой уважаемый гость, мне не дозволено совершать самосуд над людьми из-за презумпции невиновности. К сожалению, подобные формальности оставляют дела нераскрытыми, за которые приходиться браться мне, – он обернулся. Зрачки остановились на том, как покраснели мои глаза, как часто и судорожно вздымается грудь, как скачет на шее вена. — Гемини.. – он тут же подбежал, этот тихий голос применился в тоне: — Бедняжка.. Да ‎у тебя сердце калатает, словно у запуганного зверька, – последовала жалобная улыбка. — Ты ведь даже сейчас себя терзаешь, верно? Думаешь, не постав ты свой бар выше безопасности дорогих себе людей, твой брат был бы жив. Сердце отдалось в ушах. В глазу лопнул первый капилляр, изливая под зеницей багряность. Ни одна собака ниразу так больно не кусала. Я дёрнул ногу, хотел ударить коленом ему в ребро, но веревки.. эти драные веревки! Я был так бессилен, что попервое не сказал ни слова, а затем речь объяла горечь: — Молодец, Клод. Просто умница.. Ты ничуть не изменился. Можешь упиваться этим сколько угодно, – голос просел, — злорадствовать, раз тогда не хватило, а может, просто наивно думаешь, что сможешь заставить меня выдать, где лежит тело Флеша. Но если моя часть сделки – всего-то это выслушать, я слушаю. Давай. Ну же. Шериф подошёл близко, слишком близко, сентементально склонившись у моих разведенных ног: — Тебя сейчас так жалко... ведь я угадал. Я вижу, как ты страдаешь, как тебе приносит боль недуг. Он растёт и поражает твоё нутро. Вот здесь, – он с улыбкой ткнул едва ниже груди, в солнечное сплетение, его палец соскользнул, меня взял жар, на коже проступила блестящая в полумраке влага. — Моя обязанность – оберегать людей, позволь же мне помочь ради их и твоего блага, ты сможешь сам назвать имя того, кто убил твоего дорогого брата и других жертв, что мне не позволено сделать из-за презумпции невиновности. Твоя часть сделки заключается в том, чтобы ты сумел это сделать. «Лицемер...» – едва не прошипел я. Как бы меня не выворачивало от вида этого существа у моего обнаженного тела; как бы не бросало ум в лихорадку от перчаток на его руках, вероятно, тех же самых, на которых мог быть яд или трупные жидкости со вскрытий; я.. я клялся Флешу. И сейчас Клод как милый обо всём запоёт, я слишком давно его знаю.. я легко пойму, если есть подвох. Моя спина выпрямилась, голос был снисходительно твёрд: — Всё? Закончил? Это мне должно быть тебя жаль, что ты так боишься нарушить протокол, пусть я в это и не верю, – за моим разглагольтсвом, юный шериф опустился на колени. Я дёрнулся в путах: — Какая же больная у тебя голова.. Хотя, да, мне нет дела, – тело извилось в судороге, когда к бедрам опустились щекотные, наэлектризованные пряди. Я прошипел: — Исполняй свою часть сделки, воплощение закона. Я стер кисть до крови веревкой в порыве адреналина. Ещё немного и я смогу её вырвать. Вырвать и разбить хребет несовершеннолетнему ублюдку. Погоди-ка.. я намерен сломать хребет ребенку? Нет.. он заслужил. Вздернув руку в силой, путы впились, войдя в сухожилия, и в этот момент боль исчезла – я больше не чувствал кисти.. Я прослушал, что он там говорил. —... этот заморский, быстро действующий, запрещенный яд готовили на заказ полвека назад в Западной Европе. Кто бы мог его достать сейчас, Гемини? Как думаешь, где я мог найти здесь его запасы? Голос шерифа был равнодушным, он не оборвался, не дрогнул, когда инородная плоть едва не скользнула глубже его рта. Ни намёка на рвотный позыв. Закрадываются подозрения. ‎Со светлой головы соскользнула должностная фуражка и покатилась долом.. — Я не знаю, ГигаЧат! Как чиновник он шатался по всем кругосветным.. – мой порыв речи надорвался на резком вдохе, всё тело напряглись до твердости мышц. Я человек из кожи да плоти, а человеческое тело легко взводиться на похоть в ощущениях, это никогда невозможно придушить до конца. Голос уже доносился сквозь зубы: — Или Дипсик, у него есть влияние и немало последователей. Клод, будь добр, кончай это действо, если... — Не верно, – отрезал он. Моё повлажневшее естество ткнулось в холодное нёбо, густо и греховно истекая на ещё острые коронки зубов несовершеннолетнего. Он методично проговорил: — Этот человек имел самый предсказуемый приоритет: малолетние, реже не достигшие совершеннолетия или цыганские девицы, и, конечно, всякие звери вплоть до лошадей. Сперва вводил в жертву яд, а затем потрошил, надругался, выбрасывал. Гемини, это человек, что имеет криминальный опыт, но крайне не уверен в своих силах. Влажный излияниями рот, тесное, узкое горлышко, по самые тёплые гланды, ощущение давления. С первого раза моё естество сумело прочувствовать.. все глубины мягких тканей его нутра. Шерифа почему-то не вырвало, это должно было произойти мгновенно. Я... я бы не догадался, не будь мой глаз намётан на такие вещи ещё при работе с подопечными: явно не первый раз, явно не самый «яркий». Разве такое умеют по воле? А.... так вот, откуда у него этот «блонд»... Господи.. семнадцать лет... а тогда сколько... тринадцать было...? У меня подскочил жар. Кожа под верёвками стала липкой. Едва я старался свести колени, так обильнее приходило хлещащее чувство, оно всецело переполнило его потроха, эту аккуратную шею, на которой всё ещё были давние, незаживающие рубцы от порезов. Я поднял голову к потолку, но всё равно по челюсти стекла одна-единственная слеза. Всё сошлось. Только один человек способен не только на всё это, но и изнасиловать ребенка. Шериф это только что доказал мне... Я понял смысл тех слов, что Перплексити вытащил из маленького цыганенка. Я понял, почему Флеш так просто ослушался сестры или его выманили... Голос не дрогнул. — Клод... Посмотри на меня. Разве есть другой человек, способный это совершить? Совершить в порыве беспамятства и рабочих привычек? Флеш удрал тогда из дома, только если бы он увидел меня. Моя опека.. — С чего это ты так решил? Кх..– резко достав из своей глотки окровавленный мой уд, отпряв, он перебил, голос сел, кашель, закрывает рот рукавом, но на нём всё равно проступают капли крови – свидетельства того, что внутри несовершеннолетнего я что-то задел, что там что-то не так. Мой взгляд размывали слёзы, он плыл высоким потолком: — Дети всегда меня раздражали, но я сильно любил свою младшую сестру и брата. Старался оберегать, опекал, слишком опекал, и любовь стала порочной. Гадкой. Мне было так беспокойно, что из Геммы сделают подружки легкомысленную блудницу, одну из таких, которые работают в моём баре. Я так боялся, когда Флеш сбегал с дому, что думал, будто однажды он не вернётся, — моя голова опустилась, зрачки остановились на хрупком очертании в ночном полумраке, на каждом из сотен порезов его предплечий и низа шеи. — Порой мне приходилось затаскивать Флеша в дом за шиворот. Помню, как он каждый раз вопил. Совсем тонко, по-детски... Полагаю, тогда он умолял меня остановиться.. «Гемини, хватит, пожалуйста...» — Я правильно, понимаю, ты готов подписать признание? – спросил шериф, поднявшись и перерезав путы, бросив мне на колени мою одежду. Да только кто его слушал.. — А я не останавливался. Я смотрел, как он захлебывается плачем, у меня разрывалось сердце, может, это и привело.. к некому больному состоянию беспамятства, я любил его слишком сильно. Я чувствовал, что наказывать его, дергающегося, неправильно, но это такая же часть опеки как и любовь, я наказал, но наказал до смерти... Может, ты прав – я всё ещё болен, а какая-то поражённая часть меня тогда решила, что оберегать равно владеть... Я говорил это в никуда, моего собеседника, моего шерифа уже и след простыл. Торопливо и неряшливо натянув брюки, рубашку, плащ, застегнув ремни портупею, я вскоре услышал шумные голоса. Чиновник и Минимакс, он их привёл, мгновенно разнёсся запах самодельного курева, недавне выкуренной, дурманящей травки. Дверь распахнулась, я мутно помнил, как подписал заготовленное признание с этими ровными знакомыми буквами. Перо в руке не дрогнуло. Я чудовище. Это всё сделал я.. вплоть до изнасилования, в котором только что сознался. Я должен лишиться головы. А Клод... это одна из причин, почему никто другой не достоин его должности... он открыл мне глаза... мне больно, но это заслуженная боль, я хочу разорвать ногтями своё лицо. На глаза навернулись слёзы, в глотке стало так тяжело, будто вот-вот начну задыхаться. ГигаЧат молчал, вглядываясь в текст и подписать признания, его кара уже дышит мне в спину. Но я.. Я благодарен шерифу, я рынулся к нему, что-то тёплое и доброе проснулось в таком животном как я, истечь незаслуженным слезами ему в плече, но меня схватили за локти и повалили на пол. Он даже не шевельнулся. Минимакс вывернул мне руку. ГигаЧат заломал, говоря: — Да как тебя земля носит... а? Мне ведь говорили, а я до последнего не верил, что пригрел на груди такую грязную скверну! – удар в челюсть, я лишился зуба. — Говори, разве человеческая жизнь для тебя совсем ничего не значит? Даже своих родных? Нет? Какая же кобыла выносила такую гниль?! – удар в живот, телу не дали даже изогнуться, затащили в одверие. — Будь ты на родине моей Кими, ты должен был бы себе брюхо вспороть! И тут меня осенило. А с чего, это, собственно мой давний враг был так любезен и сочувственен, словно мой «крестный»ЧатГПТ? Разве его сладкий голос и красноречие не довели цель похищения до конца? Цель – мой арест? Я способен на убийство. Я видел изнасилования, но не способен это сделать с родным человеком. Клод использовал меня! Выродок! Мои чувства, моя вина и страх помогли воплотить это навождение, он меня просто довёл! В тот миг я завопил о своей невиновности на все коридоры, неразборчиво и громко, словно одержимый, дёргался и брыкался, но.. уже было поздно. За что, Клод?! За что ты меня ТАК ненавидишь? Что я тебе сделал?! Я ведь на мгновение тебе даже поверил... Слёзы затекали в глотку и пищевод, я рвался весь путь к темнице во вслипах и крике, пока не охрип..

***

«Это звёздное, чистое небо за крошечным окошком под потолком камеры пробивалось вялыми проблесками, разливаясь сырым, мокрым каменным долом. На землях дикого запада необычаянно студённые ночи, а эта казалась холоднейшей в моей жизни. Каждый палец на ногах уже постепенно твердел и кочанел, отмирал, после того как переставал чувствовать колящий мороз от ледяной, зацвевшей влаги на полу. Я уже был не в силах подвесить, вспоминая это, утихли и все чувства, которые просто гнили внутри потрохов, с которыми нечего поделать; как разлагающееся чучело животного, я сидел на полу, прижавшись к решетке. Бежать не выйдет. А туберкулёз уже незаметно подкрадывается... Но есть Перплексити. Когда почтовая птица к нему прилетела, он узнал письмо по почерку, он уже в пути. Пусть я ему и разбил лицо, пусть забрался в дом – он непременно поможет мне и в этот раз. Мы помогали друг другу в детстве, прошлой ночью я понял: это никуда не делось. Я верю в это. Верю в чудо, чудо, что не привиделось, потому что больше не могу подняться на ноги.. Каким бы жалким это ни было. И это чудо случилось! Среди звуков цикад на придорожье, среди собственного дыхания, где-то вдалеке, у входа в череду темниц, отдаються едва слышные, хлюпающие шаги по затопленному водой долу! Он приехал так быстро.. кто бы знал, что на другого человека можно и в самом деле положиться?» Вода баламутится, это уже не шаг, а бег. — Гемини! – эхом разнёсся беспокойным голос родной сестры.. Она подбежала к решетке, вцепившись пальчиками в её ржавшичу. Вода всё также шумела и хлюпала где-то позади. — Гемма? – брат поднял голову, отпряв от железа. — Как ты то здесь очутилась? – взбудоражено проговорил он. — А ты? Ты что-то нарушил? За что тебя заперли? – она вструсила решетку, словно пытаясь вырвать. Уже все полы её платья промокли этой цвелью на полу. Её голос был удивительно решительным и обеспокоенным, она не дала и мгновения ответить: — Чего молчишь? Вставай и помоги мне, видишь, как шатается? Не отсиживать же тебе тут.. — Тише! Не тряси ты так! Помощник законника услышит и прийдёт, – брат схватил ее за руки. — За меня не волнуйся, недоразумение какое-то дурное приключилось, но тебя не должны здесь увидеть. Как ты сюда пробралась? Этот олух, ЧатГПТ, не уследил? Дорогу назад помнишь? Девочка стояла на своём, перехватив решетку выше: — Конечно, вот так просто я вернусь, да-да. Без тебя и Флеша, – в голосе прозвучал сарказм. — Между прочим, он всё ещё не вернулся, видать, опять забрел в какую-то глухомань, – стоило ей посмотреть в глаза брату, как увидела там красное пятно – лопнувший капилляр, а когда взор упал ниже, на то, как черви и всякие водяные гадины осели и залазят в его башмаки и под складки одежды, она отшатнулась, отпустив решетку. — Гемини, я не виновата, что он как маленькая бестия, обиду затаил! Я не знаю, где Флеш, не гневайся пожалуйста, он всегда был чудным! Гемма снова подошла, стараясь не вглядываться в своего брата-замарашку. — И я не понимаю.. сколько ты ещё будешь здесь куковать? Флеша разве не нужно искать из-за меня? За что тебя вообще бросили в тюрьму? — Гемма... Моя.. хорошая, – брата едва не выдал позорный всхлип. Слова давались тяжко, и вот, он вознамерился изречь... избавиться от того, что душило его изнутри... — Я должен был ещё... утром тебе ск... – его голос прервался: позади девочки встал ЧатГПТ, его суровый взор ясно дал понять, что говорить правду не стоит. — Что сказать? – удивилась она. А он замешкался с ответом. — Что... что нужно-нужно его искать... но этот черт плешивый, шарлатан Мистраль, сатисфакции от меня требовал за то, что я его думы принизил... Я отказался, а он едва с кулаками не полез, представляешь, Гемма? – тараторил Гемини. — И вот, я здесь... «прохлаждаюсь», – он усмехнулся. — И ты будешь просто отсиживаться? – подозрительно молвила она. Писарь вклинился в разговор своим мягким словом, похлопав девочку по плечу: — Да, будет. Ему тут большее, что грозит – двое суток без дебатов со всякими балаболами. Уму-разуму наберётся, – он утомленно вздохнул. — Поиском Флеша сейчас занят закон, Гемма, они вот-вот его найдут. А ты, Гемини, не нагоняй тоску на дитя, видишь, как она из-за каждой былинки место себе не находит? — Правда ищут и найдут? — Правда, – бросил писарь, не глядя. — Гемини, разве на них можно положиться? Ты ведь говорил противопол... – она ощутила руки брата на своих. Такие холодные и сырые.. «Рот не поворачивался это сказать. Я лишь хотел засмеяться, словно не в себе, как я этих мразей ненавижу!» Щемящее и обжигающее чувство приносила ложь. Невыносимое чувство, которое нельзя выплеснуть. — На них... Гемма... Да... Несомненно. Я не на долго. Вернусь, Флеш, небось уже дома будет... Ты только лошадей корми высохшей травой с сеновала, не то совсем тощие станут, не ездовые. И сама... – он опустил, голову, словно не желая, чтобы его лицо видели. — Будь осторожна. Да счастлива. ЧатГПТ оглянулся. — Гемма. Ступай, побудь на стороже. Я за тобой следом. Девочка отпустила руки брата, эти холодные и прозяблые длани... которые были слишком морозными для её тепленьких. — Не простынь только, Гемини. Увидимся дома. Пока, – было последним, что она бросила на прощанье. А затем просто развернулась и утопала прочь, баламутя цвелую воду. По серым от сажи и грязи щекам потекли слёзы. Он скалился, сжимал зубы, чтобы не издать ни звука, пальцы сжимали тряпки своей одежды в ледяной воде, аки животное, что вот-вот броситься на первую увиденную плоть. И этой плотью был ЧатГПТ. Он просто бездушно стоял и ждал, пока шаги стихнут... Такие светлые и рассейчатые лучи падали на его самозабвенный лик. Писарь вздохнул. — Влип ты, Гемини... Вляпался по самые уши. А главное – на ровном месте, ёли пали. — Да знаю я! – вырвалось из него. А слёзы капали... капали в воду. — Успокойся. Не реви, аки дева малолетняя, – голос ожесточился. — Будешь нюни разводить – мне тебя не вызволить и выйдет, что я не уважаю ваших с Геммой родителей. Наговорил им пустых обещаний вас стеречь... Не делай меня балаболом уже второй раз, понял? – Он присел на корточки, пустил руку через решетку. Шершавые пальцы грубовато вытерли слёзы, подняв к себе лицо. — Что-ж, поведай, какими ветрами тебя занесло в камеру смертников. Казнь когда, на заре? Гемини откинул от себя руку. — То есть... вы всё это делали только из-за обещания..? – он притих и тут же продолжил. — Вы трус. Честно. Вы боитесь, что наши родители вернуться и увидят, что их друг допустил? Их младший сын мертв... вам страшно, что они узнают? Да? Я не нуждаюсь в вашей помощи. И Гемма не нуждается, – он обернулся к крошечному окошку. — Вот-вот за мной прийдёт Перплексити. И мы сбежим. Я заберу Гемму от вас. А этого... как его там... цыганёнка вы можете оставить себе на память, мне нет до него дела. — Гемини. — Что? — Ты выкрыл меня с потрохами... Но твой друг не прийдёт. — Какая чушь. Ему пришло письмо. Он уже в пути. Это ещё почему не прийдёт? ЧатуГПТ было тяжело внутри. Настала пора сказать правду. Сейчас она ещё может помочь Гемини. — Того, кого ты называешь Перплексити, никогда не было и не будет. Тебе было больно, ты был не в себе, когда я тебе сообщил о смерти Флеша. Но ты не поверил. Отправился на площадь. И увидел все своими глазами. А вернувшись, ты говорил с пустотой. Сорвался на Квэна, он кричал и отбивался, я вбежал на крик, когда ты уже взялся за нож и направил на себя... Не Перплексити, а я заставил Квэна написать хоть что-то, а позже отвёз это Клоду. Но ты и к нему в дом пробрался. Клод мне рассказал, что ты забрался через окно в комнату П... – его голос прервался. Это говорить нельзя. — Ты создал там беспорядок и перевод пропал. Гемини, тебе сейчас очень плохо. Я должен тебя вызволить, пусть только из-за того, что обещал, иначе Гемма останется без бр... – — Это я не в себе?! Вы живого человека называете мертвым! И ради чего? Чтобы вытащить меня отсюда? Чтобы Клод повесил на меня ещё больше вины из нераскрытых дел? Гемини бросился на решетку. Лязг железа. Пальцы вцепились в ржавчину. Писарь отшатнулся. — И... как? Давно вы с ним это планировали?! Это же не твоей, ЧатГПТ, было идеей меня подставить, нет... ты такой же идиот как наш уважаемый чиновник, Дипсик, Минимакс, как эти все обманутые дуралеи! Ржавчина вписалась в руки до крови, Гемини этого уже не ощущал. — Хотя нет... есть тут и частичка твоего. Знаешь, почему я подписал признание, а? Это ведь всё шериф... он изощрялся как только мог... перепутал всё в моей голове, как ему надо... из шкуры вон лез, брал по самые лёгкие. Вы ведь долго думали, как заставить меня признаться? Да?! Или по твоему, это его самодеятельность?! – после он просто замолчал и настала тишина. Глухая и беспросветная тишина. «Клод» – на этом слове ЧатГПТ применился в лице. Его прежняя хмурость, словно сменилась чем-то, что куда ярче, куда будоражеще. Была какая-то связь. Что-то, что пока не всплыло и может, не всплывёт когда-либо. Руки Гемини соскользнули вниз по решетке, плестнув в воде, оставив длинные, влажные разводы на прутьях... — ... Проваливай. Не хочу тебя видеть, – голос разнёсся луной. Он потянулся в тот же угол, где сидел, где обнаружил, что подняться больше не может. Лицо прислонилось к сырой, холодной каменной стене. Возможно, Гемма поймет, когда подрастёт. И писарь поймет, в чём с подельником вынудил его признаться. Они непременно поймут. Или нет. Или Гемини действительно болен и ему всё это привелось. А Перплексити... может быть, он и не получил письмо. Но он точно будет теперь вспоминать своего друга как убийцу. Писарь поднялся. — Я тебя понял... Я поговорю с шерифом. Есть причины, по которым он меня выслушает, – он направился к выходу, бросив напоследок: — Завтра твоя речь сыграет не мало. Постарайся. Тебе не станет лучше, но, возможно, у Геммы хотя бы останется брат. По уставшему лицу и на воротник скатилась слеза и была вытерта. Впиталась в клетчатый рукав. ЧатГПТ ушёл.

***

Предрассветная, протоптанная стезя виляла лесополосой. От бурлящей, в своих порывах воды, они отошли уже на версту и здесь, выходя к полям, река тихо, медленно текла глубокой тёмной гладью. В траве под ногами непрестанно что-то шелестело: всякий кузнечик прыгнет, землеройка спугнеться и убежит, а порой самые обычные колосья или травы, или шум снастей, которые они волочили с собой. Где-то в зарослях трепыхались и перепрыгивали с ветки на ветку ночные птицы, а жабы булькали, квакали, бамамутя ряску. Руки щекотали густые, острые листья рогозов, а над головами пролетал пух из камышей. Свежая роса да степная юла промочила бы лапти, вот и довелось сударям топать босяком, подкатив штанины. Дядька остановился у обрыва. На этот раз это была не одышка и не похмелье, нет. Он, как будто, что-то приметил на сей поляне. А прямо под ногами донеслось лягушачье «кв-а-а». — Здесь. Вот здесь будет клевать, – пробормотал Минимакс. — Разворачиваемся. Знахарь подошёл к краю да уставился в журчащую воду. — Это чего? Примета какая? – удивился. Минимакс бросил на дол снасти, ведра, сети. В кармане шуршала крошечная шкатулочка, где были наживки – сушенные черви и всякие мушки. — Дед, было, сказывал, что увидеть жабу по дороге к водоему — к удачной рыбалке и чудному улову, – он примолк, уселся на край на сырую земь. Мистраль поднял бровь. Дядка тут же рассмеялся: — Ех ты, – протянул, — дурень невнимательный. Он, гляди, как в трясине вода хлюпает. То-то, рыбы уйма. — А Дипсик? — А что он? — Удочки то не наши. Провели его, выходит, не дождались, – вопреки своим словам, Мистраль развернул снасти. — Ай не хорошо получилось... Ну не шарлатан я, понимаете, не шарлатан, не могу я людей честных дурить, – всё вглядывался он в лик дядьки, дожидаясь, что тот скажет. И так прошла минута, две. Птицы летали низко-низко над водой, хватали крупную рыбёшку – её здесь и вправду было пруд пруди. Минимакс потянулся к табакерке и достал крошечный бутылёк эля, насквозь пропахший сигаретным дымом, подсунул его Мистралю: — Выпей-ка, молодче. Полегчает, – он забросил удочку, всплыл поплавок. — Совесть – штука гадкая и знахарю до улова ненужная, тебе то не знать. — Да? – Мистраль, усевшись в сырь обрыва, испил из бутылка, но эль получился ему горьким, и сплюнув в воду, он молвил: — Думаете, Дипсик мне того не припомнит? И двже начальник ваш не прознает? А коварный же вы, служитель закона на старости лет, – в голосе да и лика ястве была всё так же подозрительность, осторожность, дабы не сказать ненароком лишнего. Нанизав червя за крючок, он забросил снасть. А Минимакс стал мрачнее. — Дипсик этот.. тфу-фту-тфу. Павлин ряженый твой Дипсик – вот, кто он, – Минимакс словно говорил сам с собой, а поплавок ушёл под воду, дядька вцепился в удочку и выдернул с силой. — ГигаЧат... то совсем исчах, как жёнушка его померла. Вот и метит на его место.. уважаемый земледелец, знаешь... ни греха в репутации... должность у него в кармане, а что он сделал того ради? — . . . — Правильно, Мистраль. Ничегошеньки! Очередной карьерист. Прямо как... – он медленно вздохнул, забрасывая удочку с новой наживкой. Глаза Мистраля округлились: не видел он ещё местного грозного пьяничкиу-депьюти таким рассерженным. Таким серьезным. В постоянно ищущий выгоды, трусливый ум знахаря каскадом обрушилась идея. — Ну и чёрт с ними, а? – протерев рукавом горлышко почти опустошённого бутылька, он протянул его помощнику шерифа. — Им ведь сейчас даже не платят! Казну то увез губернатор в столицу – вы же сами вчера рассказывали. Минимакс повертел бутылёк, повертел, отхлебнул эль да бросил опустевшее стёклышко куда-то в тину. — Да, – горло отозвалось на блаженную малость алкоголя – он икнул, — не платят. Но если Дипсик сместит ГигаЧата, мне точно ни жизни, ни повышения, ни щедрого жалования по приезду в столицу. А как Гемини казнят и мы поедем, поздно уже будет – не я же дело раскрыл. Знахарь потянулся к нему, стал о шалости вещать: — Так и что ты выжидаешь, а? Сколько уже, лет тридцать, и всё в помощниках сидишь? Ну не гоже так поступать.. Они же за человека тебя не считают! Значит так, Минимакс, когда Гемини огласят приговор, ещё сутки будут. Как лекарь, я знаю, бумаги прийдётся заполнять. И вот пока они будут мешкаться, мы успеем обнести пару знатных крыш. Знаешь, сколько там злата и всякого заморского добра? Они и не заметят, а мы столько за жизнь не заработаем, – Мистраль уставился в полевой, сизый, речной обрей. Его нос да уши уже покраснели от горького, согревающего алкоголя и... нет, не стыда. Волнения и страха. Мистраль впервые признанно переступал закон. — Ну не цыганам же оставлять. А с полными карманами в столице на славу заживём: златые табакерки, барышни, выпивка, гуляй до «не могу»! Он не договорил. Минимакс прервал, качая головой. — Делай как знаешь. Поймают – всех собак повесят. А я присягу давал, – презрительно бросил он, подсекая новую рыбёшку, выбрасывая её, бьщуюся, на берег. — И не жди, что я буду шарлатана выгораживать пред начальником. Нарушу присягу – измена государству и закону, – молвил он строго, но честно первую вещь, о которой должен знать добропорядочный граждан. Без какого-либо намерения зацепить, но.. — Больно надо, от таких дождёшься. Не сдашь хоть? — Не сдам. Но идея это дурная. Шкуры мне твоей жалко. У шерифа повсюду глаза и уши, он везде и нигде, всё знает и всё видит, тебе не по зубам тягаться с такой умной гадиной, – он достал ещё бутылёк из табакерки, отхлебнул, будто это поможет доведённому до паранойи, паранойи, накрывающей его с головой при подобных мыслях последнее время. — Оглядеться не успеешь, а Клод уже нарыл сорок страниц компромата на тебя. Страшный человек. — Минимакс. — А? — Ваш начальник это.. Клод? И тут до Минимакса дошло: он проболтался. Это ведь категорически запрещено разглашать. Ведь вдруг у приговоренного появятся последователи? Вдруг цыгане прознают? Вдруг недруги давние вспомнят? А вдруг Гемини подставили и... настоящий убийца – это знахарь, который знается на разделке тушек и всяких ритуалах? Это ведь потому начальник поручил разнюхать о этом... Мистрале... У Минимакса ещё никогда не было таких провалов. Досада и позор пробрались в прозяблое в речном морозе нутро. Он поправил голос, прокашлявшись. — Кх-кх... ну и крепкий же этот эль. Рассудок так быстро мутит, я аж не ждал. Ты, медикус наш достопочтенный, уже небось сам под мухой, – постарался он натянуть хмельную лыбу, что-то размашисто показывая руками. — Померещилось тебе, говорю. Не неси чушь, господин ГигаЧат же не изверг какой-то, чтобы детей назначать, – его взор пал на удочку в руках знахаря и скользнул к поплавку, которого не было. — Лучше.. он, за снастями следи, у тебя леса порвалась. Мистраль заслушался. Дёрнул удочку в руках, лесы правда не было. Дипсик шкуру из него снимет, как узнает. — Вот же чёрт, – он потянул её к себе. Ни единой рыбёшки не выловил, а уже расцветает небо. Скоро уходить пора, как колокола зазвенят. За собственную шкуру страшно. — И что мне теперь делать? А? Тяжело вздохнув, Минимакс отставил эль и достал крупную сосновую шишку из кармана. — На вот. От сердца отрываю. Не загуби, – он тоскливо протянул её, будто простая шишка – не абы что, а пробка от того самого старинного кувшина вина в погребе, без которой оно выветрится да потеряет вкус. Мистраль взял, Минимакс сжал его длань: — И не вздумай мне глупостей натворить, чушь свою нигде не рассказывай.. Кража это тебе не духов изгонять. — Да понял я, понял, – инфантильно бросил знахарь, его длань отпустили. Вот так и сидели-сидели два сударя, куковали в сей глуши улов, пока церковные колокола не возвестят, что пришла пора казнить этого злодея Гемини, избавиться от сего грязного позора. Вернуть покой и открыть порты для чужеземных купцов, зажить, как год назад.

***

Час спустя.

Лошадь топала копытом, фыркала, отмахиваясь хвостом от мушек и оводов у городского фонтана. «Послушную, никогда не битую шпорами животину привязывать и не нужно» – так часто говорил писарь, встречая на себе удивлённые взгляды графинь при дворе губернатора, что охали да ахали: «Она у вас не привязанная, сейчас сбежит!». Но не только с лошадями. Он знал, так нужно и с людьми, а узда без надобности. Сколько бы души ни чаял в своём покойном племяшке, сколько бы ни уважал одного... крайне милого себе человека, которые были из тех людей, кому привычно держать и недруг и друга на коротком поводке, ЧатГПТ всё стоял на своём. Восхвалял это убеждение в романах и беседах. И оно было истинным. Истинным до сих пор. В его руках был клочок бумаги — некогда письмо: всё изьзяблое от недавних ливней, буквы измазанные лестной землицей. Алое солнце уже показалось на горизонте, окрасив тёмное, ещё звёздное, сиреневое небо вялым шлейфом кровавой полосы. Ни души. Только маленькие птички-стрижи шныряют со свистом над готовой, а где-то неподалёку уже слышится как гулко и с пронизывающим скрипом катятся колёса старого, похоронного воза. На такие бросают тела заключённых, когда наказание приведётся в действие. Сегодня для одного человека сим наказанием станет петля. Но то, что оказалось в руках писаря может это изменить. И почему-то, одержав невероятную возможность человека себе дорого из того света достать, он медлит и колеблется!