Венера в мехах

Августовским дождливым утром мы прибыли в Нью-Йорк с двумя чемоданами и суммой денег, которой приличному человеку хватило бы на месяц осторожной жизни. Разумеется, ни один из нас приличным человеком не был. Бо́льшая часть этих денег ушла на аренду убогой комнатёнки в Нижнем Ист-Сайде. Дом, вероятно, был возведён ещё в начале прошлого века, а потому не имел даже намёка на лифт; на пятый этаж приходилось карабкаться самому. Удобства, к несчастью, располагались в коридоре, а по ночам можно было слышать, как по кухонной столешнице бегают полчища тараканов. В первые месяцы Нью-Йорк и не думал делать нас великими — он хотел, чтобы мы платили аренду. Разумеется, никакой работы даже в самом захудалом фотоателье я не нашёл. По совету нашего соседа снизу — венесуэльца с золотым зубом — я устроился на швейный склад на Бауэри. Днём я таскался с папкой студенческих работ по фотосалонам и рекламным агентствам, а ночью — с рулонами ткани по складу. Руки скоро покрылись ссадинами от бечёвки, но за эту работу платили, и мы могли позволить себе не умереть с голоду. Феликс ходил на прослушивания , но возвращался всегда с одинаковым результатом — его никуда не брали. Впрочем, первое время он не поддавался, и, казалось, не терял оптимизма. Однажды он вернулся позже обычного и сразу распахнул окно, будто в комнате было нечем дышать. Закурил, не раздеваясь. — Я нашёл работу, — сказал он с похоронным выражением лица. — Тебе предложили танцевать? — спросил я, уже прикидывая, чем мы будем это отмечать. — Нет, — ответил Феликс, глядя вниз, на улицу. — Клеить цветы. — В театре? — В цехе. Он безэмоционально затянулся. — На гвоздику — шесть красных лепестков. На розу — девять белых. Если перепутаешь, мастерша смотрит так, будто ты испортил ей жизнь. Платят шесть центов в час и дают талон на обед. Я вздохнул. — Представляешь? — добавил он уже тише. — Я теперь умею делать идеальные розы. Это его почему-то оскорбляло больше всего. — Зато руки у тебя подходящие, — сказал я. Он посмотрел на свои пальцы — маленькие и точные. — Да, — кивнул он. — Руки у меня хорошие. На следующий день он принёс домой первую горсть бракованных цветов — мятых, переклеенных, кое-где со съехавшими лепестками — и расставил их в пустых бутылках, как будто это было единственное разумное применение пластиковых уродцев. — Всё равно лучше, чем настоящие, — говорил он. — Эти хотя бы не вянут. За те несколько месяцев, что Феликс работал в цехе искусственных цветов, у нас накопилось несколько охапок брака — роз, гвоздик, лилий, пионов. Иногда он подрабатывал натурщиком в художественной школе. Случалось это нечасто, но платили там больше, чем за его розы. Позировать приходилось полностью обнажённым, и, помимо того, что я — к своему стыду — ревновал, он всякий раз возвращался простуженным: в аудитории было холодно. О своей ревности я тогда почти не думал. На свободу Феликса я не посягал — да и как можно посягать на свободу того, что невозможно удержать? Это я понимал абсолютно точно. Но сама ревность, в силу возраста, жила отдельно от всякого понимания. Это теперь я знаю: ничего у нас не могло бы выйти. Мы были слишком разными — как разными бывают люди, выросшие на разных континентах и, как оказалось позже, в разных социальных классах.  Я вырос в аккуратном пригороде Чикаго, с матерью-иммигранткой, не говорившей по-английски, и долго не представлял, насколько по-разному могут быть устроены чужие жизни. До Нью-Йорка я был уверен, что Феликс такой же, как я. Иногда он и впрямь пользовался дорогими духами, носил шёлковый платок удивительного качества — и в то же время на студенческих вечеринках пил со мной дешёвый бурбон с содовой и всякий раз съедал больше половины моей порции еды. Тогда это не казалось странным. Да и в целом — ничто не казалось странным. В те годы любой второй студент мог появиться с хорошим парфюмом или в чужом пиджаке с идеальной посадкой, и никто особенно не спрашивал, откуда это взялось. Считалось, что так и должно быть. Мы все что-то изображали — чаще всего без особого успеха. Правда вскрылась случайно. Однажды — впервые за, вероятно, три года — Феликс получил письмо от родителей из Мельбурна. Я не знал, что там было написано, но, заглянув ему через плечо, увидел всего несколько строк. Он прочитал их с отсутствующим выражением лица, сложил листок и сразу же вытащил из конверта чек. На следующий день он вернулся с пакетами из Dean&De Luca и начал выкладывать покупки: клубника — в феврале. Тонкие ломтики пармской ветчины. Бутылка шампанского. — У меня сегодня случились деньги, — сказал он и сунул мне в рот клубнику. Она оказалась совершенно безвкусной. — Надо поскорее от них избавиться. — Это разовая акция? — спросил я. — Надеюсь. — Он усмехнулся. — Иначе придётся привыкнуть. Он снова полез в пакеты и вытащил свёрток с эмблемой Bergdorf Goodman. — Это тебе. Рубашка. Я не сразу понял, что он имеет в виду. — Ты странно одеваешься, — добавил он. — В хорошем смысле. Но тут это не работает. Он сказал это почти не глядя на меня, как будто речь шла не обо мне. — Здесь фотографы любят притворяться богемой, — сказал он. — А ты выбиваешься. Я взял свёрток, не зная, что сказать. — У тебя остались ещё деньги? — Нет. Остаток я спустил на такси. Не выношу подземку. Он шумно открыл шампанское и громко засмеялся.  Мы тогда порядком выпили, и в какой-то момент Феликс заговорил о своей семье, хотя до этого старательно этой темы избегал. — Мой дед поставлял шинели для японской армии во время войны. После войны он перевёз всю семью из Кореи в Австралию — очень вовремя, как позже оказалось. Вложился в текстиль и через десять лет у него уже были фабрики в Южной Виктории. — Он пожал плечами. — В общем, мы всегда умели устраиваться. Я, как это говорится, родился с серебряной ложкой во рту. — Почему же ты уехал? — спросил я, отхлебывая кислое шампанское из пластикового стакана. — Жил бы себе спокойно в своей Австралии. Пауков испугался? Он засмеялся. — Пауки — да. У нас на окна даже ставят сетки, чтобы они в дом не лезли, но они всё равно лезут. — Так почему ты сбежал? — Я танцевал, — сказал он. — И слушал музыку. Он помолчал. — Мне нравился Литтл Ричард, Джуди Гарланд, просто модная музыка. Фаззи это раздражало. — Фаззи? — А, да… это мой отец. Папа. — Феликс улыбнулся. — Он говорил, что это пидорская музыка. Однажды, когда мне было пятнадцать, я включил пластинку слишком громко. Или не громко, а просто не в тот момент. Он зашёл в мою комнату, разбил проигрыватель о пол, а потом нашёл под кроватью журналы. — Журналы? — Да, вроде как.. журналы для культуристов. Я их прятал. Все же понимали, что культуризм меня не интересует. Он замолчал. — И что? — спросил я. Он посмотрел на меня с легким удивлением. — Ничего. Фаззи решил, что меня надо лечить. Меня отправили в психиатрическую клинику. — Помогло?  Он усмехнулся. — Конечно. Не видно? — он провёл рукой по шелковому платку на шее и рассмеялся. — Иногда Фаззи раскаивается и присылает деньги. Пишет, что я всегда могу вернуться. Если передумаю. Через неделю мы снова ели картошку и яйца. По настоянию Феликса я сменил имидж — начал зачесывать волосы назад на манер Джерарда Маланги, сменил свои короткие футболки на аккуратные приталенные рубашки и чёрные водолазки, купил очки в толстой чёрной оправе. В те годы подобные перемены казались значительными. Предполагалось, что если привести себя в порядок, мир, в свою очередь, тоже станет относиться к тебе серьёзнее. В моём случае это, как ни странно, сработало. Через некоторое время я устроился к Хоббсу — по воскресеньям фотографировал аккуратные христианские семьи, делал снимки на документы, однажды даже снял что-то для журнала о загородной жизни. Феликс тоже изменился. Через несколько месяцев он принёс из аптеки перегидроль и вытравил свои медовые волосы почти добела. Запах стоял резкий и неприятный, но, как вскоре выяснилось, это мало кого смущало. Внешне он производил впечатление, от которого трудно было отвлечься: хрупкий, почти прозрачный восточный юноша с белыми волосами до лопаток, в шёлковой цветастой рубашке. На него начали смотреть. Вскоре он прошёл прослушивание в New York City Ballet, и после этого всё заметно ускорилось.