Венера в мехах

Мы переехали в двухкомнатную квартиру ближе к Линкольн-центру, где у него были репетиции. Он уходил рано утром и возвращался за полночь — уставший и, как правило, в хорошем настроении. Начались гастроли по стране. Он танцевал Фавна, иногда не ночевал дома, однажды даже снялся для Vogue. Я фотографировал его. Стёртые в кровь ноги, синяки на бёдрах, веснушки, спутанные волосы. Потом — его знакомых по труппе. Потом — людей с вечеринок. Мне нравилось снимать в те моменты, когда человек уже не стремился выглядеть лучше, чем он есть. Пьяный или вымотанный — это не имело большого значения. В таких состояниях лицо становилось проще и, как мне тогда казалось, правдивее. Это сейчас модно говорить «у меня такой почерк». Тогда я не думал об этом как о методе. Просто снимал. Спустя несколько месяцев в нашей жизни появились Бенни. Так Феликс называл Бензедрин — с нежностью, ласково, как называют домашнее животное. Он принимал его по всякому поводу, а чаще — вовсе без повода. — Тяжёлая партия, нужно сбросить вес. — Тур, а я не спал. — Премьера, а у меня похмелье. — Хочу держать форму. В те годы подобные вещи никого особенно не поражали. Во всяком случае, нас — точно. Мы были склонны считать это частью образа жизни, вроде дурной привычки или, наоборот, хорошего тона — в зависимости от компании. Иногда и я позволял себе эксперименты — принимал кислоту, как тогда говорили, «для вдохновения». Это занятие быстро мне наскучило. Я не находил в нём ни пользы, ни удовольствия и вскоре оставил. В целом я относился к химии с недоверием и предпочитал бурбон. Он, по крайней мере, оставлял на утро ощущение, что за ночь произошло нечто, о чём следовало бы пожалеть. Феликс же нуждался в обратном. Разогнавшись днём, он должен был как-то остановиться к ночи. Для этого у него были Барби — Секонал, иногда Нембутал. Он говорил о них безо всякой скрытности, почти так же как о еде или сне. Под «Барби» он появлялся на вечеринках и презентациях — не столько из желания, сколько по необходимости. Они избавляли его от излишней разговорчивости. Должен признать, в те месяцы я даже предпочитал Феликса в таком состоянии. Он становился мягче. Тише. Внимательнее, чем обычно. Он брал меня с собой, держался рядом, временами почти прилипал ко мне — не столько из нежности, сколько, как мне тогда казалось, из желания удержать равновесие. Иногда он представлял меня другим людям. — Это он, — говорил Феликс, обвивая моё плечо руками. Этого, по всей видимости было достаточно — его друзья и случайные знакомые знали меня заочно.   Тогда он ночевал дома уже совсем редко. Случалось, что мы не виделись по несколько дней: он пропадал на репетициях и выступлениях, я — в студии или на случайных заказах, где нужно было сверстать проспект или снять для кого-нибудь товар. Это было неприятно, но вполне объяснимо, и потому не вызывало у меня особого беспокойства. Повторюсь, что даже тогда я не питал никаких иллюзий относительно наших отношений. Для Феликса я был не столько другом, сколько чем-то вроде доверенного лица — той самой лучшей подружкой, как это принято было называть. Я любил его и знал, что он тоже по-своему привязан ко мне, но эта привязанность существовала в иной плоскости, куда мне не было доступа. Через некоторое время Феликс и вовсе объявил, что снял себе квартиру и намерен съехать. — Джинни, дорогой, я всё равно буду к тебе приходить, — щебетал он, без всякого порядка швыряя в чемоданы свои бесчисленные рубашки, шарфы и прочие предметы туалета. — Просто мне требуется больше пространства. К тому же у меня появился кое-кто, и я не хотел бы тебя смущать. У него действительно появился постоянный любовник — обстоятельство, которое огорчило меня куда сильнее, чем я был готов себе признаться. Разумеется, подобные мысли я старательно от себя отгонял. Было бы нелепо, в моём положении, претендовать на какие бы то ни было права. И всё же мне гораздо больше нравилось прежнее устройство вещей, при котором Феликс, пусть и не вполне, но всё-таки принадлежал мне. Он мог не появляться дома по нескольку дней, но затем всё равно возвращался, забирался ко мне под одеяло, прижимал ледяные ступни к моим ногам и сонно бормотал: — Всё-таки дома лучше всего. До той поры домом для него, по всей видимости, был я, но теперь он уходил. Это тревожило меня куда сильнее, чем следовало, но поделать я ничего не мог, а потому предпочёл промолчать. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах имелась и определённая практическая выгода. К тому времени мои фотографические подработки случались всё чаще, и теснота нашей квартиры становилась уже совершенно невыносимой. Комнату, ещё недавно служившую Феликсу спальней, я вскоре приспособил под импровизированную студию. Новую пассию Феликса звали Кристофер — впрочем, возможно, Кристиан; память на имена у меня всегда была скверная. Это был обеспеченный господин лет сорока, владевший небольшой галереей где-то в Манхэттене. Человек, насколько я помню, вполне приличный. Феликс счёл просто необходимым нас познакомить.