Минус на минус: Абсолютный плюс

      Ночной воздух был ледяным, пробирающим до костей, но на крыльце дома Сана эта прохлада разбивалась о горячую, почти осязаемую ярость, пульсирующую между ними. Сан стоял на пороге в расслабленной домашней одежде. Он только собирался прогуляться перед сном, когда в дверь позвонили, но увидев на пороге Ёсана, он замер, не веря своим глазам. Омега не появлялся тут по своей воле уже больше двух лет. Ёсан стоял перед ним, укутанный в темное пальто, но лицо его было бледным, а глаза — совершенно пустыми, скрытыми за идеальной «маской» безразличия, которую он так долго тренировал на корпоративных совещаниях. Ветер трепал его черные волосы, выбившиеся из привычной укладки.       — Что ты здесь делаешь? Так поздно? — голос Сана прозвучал хрипло, выдавая смесь растерянности и вспыхнувшей надежды. Он сделал шаг вперед, но Ёсан лишь отстранился, не позволяя сократить дистанцию.       — Я приехал, чтобы расставить точки над «i», — ровно, чересчур деловым тоном произнес Ёсан. В этот момент Сан отчетливо уловил шлейф аромата, исходивший от омеги. Тот самый сладковатый, дорогой запах его электронной сигареты. Этот запах уже давно стал для Сана чем-то личным, запретным — символом их тайных встреч, которые происходили прямо в офисе Хвана после тяжелых переговоров или у омеги дома. Волна этого аромата ударила в виски, заставляя альфу потерять контроль над ситуацией.       — Говори, — процедил Сан, чувствуя, как внутри закипает кровь. Его взгляд машинально скользнул по лицу Ёсана, задержался на плотно сжатых губах, а затем на взъерошенных волосах. Правая рука альфы непроизвольно потянулась к пальцу, нервно сжимая и прокручивая фамильную печатку — символ его статуса и одновременно якорь, который он использовал каждый раз, когда терял над собой власть в присутствии омеги.       Ёсан поднял подбородок, глядя прямо в глаза Сану через узкие очки.       — Нам нужно всё прекратить, Сан. Вообще всё и навсегда. Кроме наших деловых отношений. Ты партнер корпорации в которой я работаю, но не более того. Хватит этих игр. Мы взрослые люди.       Эти слова подействовали как спусковой крючок. Копившаяся злость, вырвалась наружу.       — Игры? — Сан горько усмехнулся, его голос сорвался на опасный шепот. — Ты называешь это играми? Ты приходишь ко мне посреди ночи и говоришь, что мы закончили?       — А что это, по-твоему? — Ёсан попытался сохранить непроницаемое лицо, но его руки в карманах пальто слегка дрогнули. Он сжал кулаки, чтобы подавить эмоции. — Ты не можешь определиться все это время, Сан. Твоя семья... твоя мать была против нас. Она всегда смотрела на меня как на пустое место. Но её нет уже год. Отец передал тебе компанию. Бизнесом семьи руководишь ты, а не они. У тебя в руках вся власть, ты можешь наплевать на все эти дурацкие правила чеболей и выбрать меня. Но ты этого не делаешь. — Ёсан сделал короткий вдох, и в его голосе проскользнула застарелая, глубокая обида. — Знаешь, я ведь помню, как всё началось в старшей школе. Я ждал тебя. Я не приехал к тебе на каникулы в Англию, потому что испугался, что стану для тебя обузой. Мне было всего шестнадцать. Я думал, что наша связь тебя тяготит, что тебе нужно учиться, а я просто путаюсь под ногами как мелкая надоедливая собачонка.       — А может вспомним, что потом я пытался встретиться с тобой здесь, в Корее, когда сорвался к тебе, наплевав на начавшуюся сессию? Но ты был так занят, что даже не нашел времени. А потом я узнал, что ты встречаешься с кем-то другим в «Чхонсан», — Сан шагнул ближе, его альфья аура давила на пространство, но Ёсан не отступил, хотя внутри него уверенность таяла с каждой секундой.       — Сорвался ко мне? — глаза омеги блеснули гневом. — Я думал, мы оба хотим всё разорвать, потому что ты охладел ко мне. А теперь ты держишь меня за дурака и продолжаешь играть в свои игры, пытаясь задеть меня на работе при коллегах, назначая встречи тогда, когда мне неудобно, и продолжая пользоваться мной!       Сан смотрел на Ёсана, чувствуя, как в нём борются два чувства: раздражение от того, что он не может пробить эту стену холодности, и огромное облегчение от того, что Ёсан всё еще здесь, напротив него. Но старые раны и гордость не давали им сделать шаг навстречу.       — Мы все выяснили? — поменяв горячесть на ледяной тон, спросил Ёсан, и поправлил воротник пальто. — Если это всё, я пойду. Не обращайся ко мне без большой надобности на работе.       — Уходи, — отрезал Сан, отворачиваясь. Он стиснул челюсти до боли. — Убирайся, Ли.       Ёсан развернулся и быстро зашагал по ступеням крыльца, стараясь не выдать своей дрожи. Но в темноте и спешке он дернул руки из карманов пальто, и из кармана что-то выпало, с глухим стуком ударившись о плитку тропинки. Не заметив потери, Ёсан быстрым шагом скрылся за поворотом, оставляя за собой лишь легкий, сладковатый шлейф.       Сан еще несколько секунд стоял, глядя в темноту, пока его сердце глухо билось в груди. Он развернулся, чтобы закрыть дверь, но его взгляд упал на тропинку, где ступал омега только что. В свете уличного фонаря лежала дорогая электронка с хромированными корпусами, которую Ёсан постоянно носил с собой и чуть что прикладывал к губам, затягиваясь едким дымом. Сан медленно дошел до нее, поднял и поднес к лицу. Она всё еще пахла знакомым сладким ароматом. Альфа сжал её в руке вместе с фамильной печаткой, чувствуя, что Ёсан оставил здесь часть себя. И это значило только одно — их история еще далеко не закончена.

***

      Тихая кухня после семейного ужина наполнялась уютом и теплом. Старшие дети уже разъехались по своим домам, а Ники, уставший после занятий в подготовительной группе и ужина со старшими, тихо посапывал на небольшом диванчике в углу, укрытый пледом.       Минхо устало опустился на деревянный стул и с тяжелым выдохом потянулся, положив ладонь на ноющую поясницу. Возраст и постоянная работа на ногах давали о себе знать.       — Опять таскал эти ящики в ресторане? — раздался тихий, ласковый голос Джисона.       Омега стоял напротив, вытирая влажные руки после протирания столешниц, полотенцем. Он обошел стол и встал позади Минхо, положив теплые, теперь сухие руки на его напряженные плечи. Джисон начал делать легкий, разминающий массаж, от которого альфа невольно зажмурился и расслабил плечи.       — Кто-то же должен следить за порядком, — проворчал Минхо, хотя в его голосе уже не осталось былой резкости. — Если я не проверю всё лично, эти оболтусы опять что-нибудь перепутают, а утром нам придется разгребать сюрпризы.       — Минхо, милый, ты слишком много на себя берешь, — Джисон наклонился и нежно поцеловал его в висок, продолжая массировать ноющие мышцы. — У нас замечательные ребята работают. Они вполне могут справиться без твоего надзора. Ты можешь просто сесть и отдохнуть, ресторан не перестанет работать от того, что ты посидишь лишние полчаса.       — Не перестанет, но... — Минхо недовольно качнул головой, упрямо скрестив руки на груди. — Молодые они еще. Нет, я не могу оставить заведение без присмотра. Лучше уж я похожу тут со своей больной спиной, чем потом краснеть перед постоянными гостями.       Джисон тихо рассмеялся, ласково поглаживая Минхо по волосам.       — Сейчас ты должен думать о своем здоровье. Давай договоримся, завтра мы больше сидим в зале и максимум разбираем бухгалтерские бумажки, а тяжелые коробки пусть носит молодежь, — с теплотой произнес он.       Минхо не стал спорить. Он поймал руку Джисона, переплел их пальцы и прижался щекой к мягкой ладони мужа. На фоне всех тех бурь и запутанных, болезненных переживаний, что сейчас происходили в жизни их семьи, эта маленькая кухня казалась настоящим островком покоя и гармонии. Здесь не было места недосказанности или холоду, только тихое дыхание спящего ребенка, запах специй и многолетняя, неподдельная любовь.       — Ладно, — выдохнул альфа, чувствуя, как отступает боль в мышцах. — Уговорил. Завтра просто посидим и выпьем кофе. Но только если ты не будешь опять проверять эти счета до полуночи.       Джисон улыбнулся и, наклонившись, обнял его за плечи, прижимаясь к нему всем телом и выдыхая горячим воздухом в ухо, от чего альфа едва улыбнулся уголками губ.       — Договорились. А теперь пошли укладывать Ники, пока он не заснул тут окончательно.

***

      Весенний ветер слабо колыхал ветви деревьев, когда Сонхва поднимался по каменной дорожке на холм, где покоились его родители. Сегодня был день рождения его папы. В руках Сонхва держал скромный букет белых хризантем. На нем было светлое, струящееся весеннее пальто, подчеркивающее его высокую, статную фигуру. На пальцах, поверх тонких серебряных колец, виднелись еле заметные, въевшиеся следы масляной краски — молчаливое напоминание о его новой страсти к живописи, которая стала его личным спасением.       Поднимаясь к семейной могиле, он замер. На холме, возле надгробия, неподвижно сидела темная фигура. Присмотревшись, Сонхва удивленно приподнял брови: это был Хонджун. Альфа был одет в темный, строгий деловой костюм, который сейчас, на фоне весенней природы, казался ему слишком тяжелым и сковывающим. Омега сделал несколько шагов, ступая на мягкую траву, и тихо произнес:       — Не ожидал тебя здесь увидеть.       Хонджун вздрогнул, повернул голову, но не стал подниматься. На его лице читалась глубокая усталость. Он держал в руках небольшой букет темно-бордовых цветов.       — Принес цветы, — коротко ответил Хонджун, опуская взгляд на надгробие.       Сонхва усмехнулся, и в этой усмешке проскользнула привычная, горькая издевка:       — Цветы? Ты же терпеть не мог моего папу, Хонджун. И мы оба знаем почему. Он видел тебя насквозь с первого дня, читал, как открытую книгу. И ни мой отец, ни твои родители никогда не обращали внимания на его недовольство, списывая это на капризы омеги старых кровей.       Хонджун не стал спорить. Он медленно поднялся, отряхнув брюки, и посмотрел на Сонхва. В его глазах не было гнева лишь глухая, тяжелая тоска.       — Даже если так, — произнес он тихо. — Я уважал его. Он был человеком слова. Поэтому в день его рождения я буду продолжать приносить сюда цветы даже после нашего официального развода. В память.       Сонхва отвел взгляд, вдыхая прохладный весенний воздух. Разговор у могилы перестал быть колким. Сонхва посмотрел на Хонджуна и, вспомнив недавние новости из высших кругов, спросил:       — Как твой папа? Твой отец был не сахар, но...       Хонджун кивнул, его плечи напряглись еще сильнее.       — Да, он все еще оплакивает отца. В его почти восемьдесят... — альфа тяжело вздохнул, сжав переносицу. — Ему сейчас тяжело, Сонхва.       Омега посмотрел на него с легкой грустью.       — Ты сказал ему о нашем разводе?       Хонджун медленно, отрицательно покачал головой. В его глазах отразился немой страх.       — Нет. Я не могу. Если он узнает, что мы разводимся, его сердце просто не выдержит, это будет смертельный удар. Сейчас, после смерти отца, он держится только за семью. Поэтому я до сих пор строю видимость идеального семьянина, приезжаю на ужины и ношу кольцо.       Сонхва грустно хмыкнул и отвел взгляд, глядя на цветущие вишни вдалеке. Весенний ветерок нежно трепал его светлые волосы, но внутри него поднялась знакомая волна горечи от осознания всей этой фальши.       Вдруг Хонджун потянулся к карману пиджака, но тут же замер, поморщившись. Сонхва перевел на него взгляд и сразу понял в чем дело.       — Опять забыл? — с упреком спросил омега, скрестив руки на груди. — Не надейся, что я буду твоей сиделкой, Хонджун. У меня выставка через неделю. Картины не допишутся сами, а мне некогда возиться с твоими капризами.       Хонджун открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент тишину нарушил тихий щелчок зажигалки. Сонхва посмотрел в сторону звука, недалеко от них ходил водитель Хонджуна. Их тон изменился мгновенно, словно по щелчку. Голоса стали сухими, официальными, лишенными любых эмоций.       — Примите мои соболезнования еще раз, господин Хван, — громко и холодно произнес Сонхва, чуть склонив голову.       — Благодарю за визит, господин Пак, — ответил Хонджун с непроницаемым лицом, поправляя галстук. — Дже, — окликнул он водителя, — заводи машину, поедем в офис.       — Слушаюсь, господин Хван, — отозвался мужчина в водительской фуражке.       Они стояли рядом, глядя друг на друга отчужденными взглядами, пока водитель закурив не пошел вдоль тропики вниз к машине. Как только водитель исчез внизу холма, маска спала. Хонджун шумно выдохнул, сутулясь, а Сонхва опустил руки, чувствуя, как внутри всё снова сжимается от этой реальности, в которой им двоим приходится существовать.

***

      Утренний воздух на кухне небольшого ресторанчика был пропитан густым ароматом свежесваренного кофе и остатками вчерашних специй. Зал еще пустовал, готовясь к открытию, но здесь, в глубине, жизнь уже била ключом. Джисон, устроившись за угловым столиком и поправив очки для чтения, скрупулезно проверял счета, изредка потирая переносицу. Рядом с ним, старательно высунув кончик языка от усердия, сидел Ники и выводил иероглифы в прописях для занятий в подготовишке, время от времени шурша тетрадными листами.       Атмосферу уюта нарушил глухой, раздражающий стук со стороны черного входа. Минхо, игнорируя ноющую поясницу и вопреки недавним обещаниям поберечь себя, тащил очередную тяжелую коробку с соджу. Сжав челюсти и тяжело дыша, он решительно отмахивался от любой помощи со стороны молодых работников, волоча груз на склад. Казалось, годы привычки контролировать каждую мелочь намертво въелись в его характер.       — Говорил же тебе, позови ребят, — покачал головой Джисон, не отрываясь от бумаг, но в его тихом, бархатном голосе звучала нежность вперемешку с укором. — Спина опять отвалится, Минхо. Ребята сами справятся...       — Сами справятся, как же, — проворчал альфа, выпрямляясь и с едва слышным хрустом разминая плечи. На лбу выступила испарина. — Поставь их — они разобьют половину, а потом нам придется разгребать убытки. Лучше уж я сам, пока силы есть.       В этот момент в кухню заглянул Ёсан. Он заехал к родителям перед началом рабочего дня, рассчитывая быстро выпить кофе, но духота помещения и накопившееся за ночь напряжение заставили его изменить планы. Омега направился к черному выходу, чтобы на пару минут выйти на задний двор и вдохнуть прохладный утренний воздух, пока бариста быстро наводил ему напиток со льдом. Ёсан вытащил из кармана старую, видавшую виды еще со старшей школы электронку и поднес к губам, делая глубокую, резкую затяжку. Он болезненно поморщился, нахмурившись.       «Где же я вчера успел потерять новую? Черт, пришлось искать эту старую дрянь, чтобы хоть как-то снять напряжение», — с раздражением подумал он, чувствуя, как горьковатый привкус режет горло.       Дверь тихонько скрипнула, и на задний двор выскользнул Ники, привлеченный едва заметным движением. Мальчик с любопытством уставился на старшего брата, а затем его глаза хитро блеснули, как у заправского переговорщика.       — Ага! Я всё видел-видел! — звонко произнес Ники, подходя ближе и складывая руки на груди. — За молчание... купишь мне ту новую машинку на радиоуправлении, которую я просил в магазине?       Ёсан медленно опустил руку с электронной сигаретой. Он посмотрел на младшего брата сверху вниз с непроницаемым, ледяным безразличием, которое обычно заставляло младших сотрудников корпорации заикаться.       — Не понимаю, о чем ты, Ники, — холодно и ровно произнес Ёсан, выдыхая едва заметное облачко сладкого дыма в сторону.       — А вот папа Минхо очень даже поймет, — ухмыльнулся альфа, совершенно не смущаясь напускного сурового взгляда брата. — Купишь игрушку, а не то я расскажу папе, что ты куришь.       Ёсан на секунду замер, мысленно закатив глаза. Это выглядело до комичного нелепо: взрослый мужчина, заместитель вице-президента, ворочающий миллионными контрактами, сейчас вынужден идти на поводу у ребенка, который едва дотягивается ему до локтя.       — Хорошо, — с ледяным спокойствием ответил Ёсан, поправляя манжету безупречно выглаженной рубашки. — Я куплю тебе эту игрушку. За молчание. Но смотри, чтобы это действительно осталось между нами.       Дверь вновь распахнулась, и на задний двор вышел Минхо, держа в руках пустую картонную коробку, чтобы выбросить ее в бак. При виде отца, Ёсан резко убрал курилку в карман пиджака, и кашлянул в кулак.       Увидев обоих сыновей, альфа замер, а его глаза тут же сузились от подозрения.       — Та-ак, что тут у вас происходит, негодники? — прищурился Минхо, переводя тяжелый взгляд с одного на другого. — Что-то замышляете? Когда вы вместе — можно готовиться ко всему.       — Всё просто замечательно, отец, — с каменным, непроницаемым лицом отозвался Ёсан. — Ничего особенного. Правда, Ники?       Ники лучезарно улыбнулся и, повернувшись к брату, заговорщически подмигнул:       — Мы просто заключаем сделку, папа!       Ёсан почувствовал, как внутри всё напряглось. Если Минхо начнет копать глубже, то обязательно догадается, что за сделки заключает его младший сын со старшим. Отец подошел ближе, бросив коробку в бак, и шумно втянул носом воздух. Он внимательно посмотрел на лицо Ёсана.       — И чем это от тебя пахнет? — альфа уловил сладковатый фруктовый шлейф, который никак не вязался с образом серьезного бизнесмена. — Жвачкой?       — Да, я просто жевал жвачку, чтобы освежить дыхание перед совещанием, — тут же ответил Ёсан, держа спину прямо, хотя сердце предательски екнуло, как в далеком детстве, когда он пытался скрыть от родителей проделки.       Минхо недоверчиво покачал головой, но суровость в его глазах быстро уступила место глубокой отцовской тревоге. Он всмотрелся в лицо Ёсана: бледная, почти прозрачная кожа, впалые щеки и темные, глубокие тени под глазами от недосыпа.       — Ты совсем бледный, Ёсан, — твердо, но заботливо произнес Минхо, положив тяжелую, теплую руку на плечо старшего сына. — Тебе нужно позаботиться о себе, а не о рабочих совещаниях. Работаешь на износ, тащишь на себе всю эту корпоративную грязь. Тебе нужен хороший, надежный альфа рядом, чтобы заботился о тебе, а не этот... Чхве.       При упоминании фамилии Сана внутри омеги всё болезненно сжалось, словно его ударили под дых. Он резко дернул плечом, отводя взгляд в сторону начирающих цвет деревьев, и натянул привычную маску безразличия:       — О чем ты, отец? У меня с Саном ничего нет. Мы уже давно не вместе.       Минхо удовлетворенно хмыкнул, скрестив руки на груди и явно одобряя такой ответ.       — Ну и замечательно. Нахер нам вообще нужен этот чеболь? Вечно от них одни проблемы: интриги, недомолвки. Лучше найти нормального, спокойного альфу, который будет ценить тебя, а не крутить голову.       Ёсан коротко кивнул, внешне полностью соглашаясь со словами отца, чтобы не вызывать лишних вопросов.       — Ты абсолютно прав, отец.       Но в глубине души, глядя на пустую утреннюю улицу, Ёсан с горькой тоской подумал, что ему не нужны «нормальные» или надежные. Ему не нужен никто другой. Ему нужен только тот самый, невыносимый, до боли знакомый придурок Сан, который всё так же продолжает крутить на пальце фамильную печатку и сводить его с ума одним лишь взглядом прямо как в школе.

***

      Кабинет Хонджуна всегда казался Хёнджину местом, где застыло время. Здесь пахло дорогим деревом, антикварной кожей и едва уловимым ароматом горького кофе. Огромные панорамные окна открывали вид на деловой центр Сеула, который с высоты птичьего полета напоминал муравейник, живущий по строгим законам иерархии.       Хонджун сидел в своем кресле, выпрямив спину, и перебирал бумаги. Когда Хёнджин вошел, отец не поднял глаз, лишь жестом указал на кресло напротив. Хёнджин сел, чувствуя, как внутри натягивается привычная струна напряжения.       — Корпорация стоит на пороге больших перемен, Хёнджин, — начал Хонджун, наконец отложив ручку. Его голос звучал глухо, но властно. — Рынок нестабилен, и нам нужна новая энергия. Твердая рука, которая не дрогнет.       Хёнджин кивнул, ожидая очередной лекции о стратегии развития, но следующие слова отца заставили его сердце пропустить удар.       — Вскоре я планирую оставить пост президента. И я передам бразды правления тебе. Сам буду вести линию по Европе.       Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Хёнджин почувствовал, как по ладоням прошел холод. Он был готов к ответственности, он шел к этому годами, но услышать это сейчас, так обыденно...       — Отец, я... я не думаю, что готов, — голос Хёнджина прозвучал тише, чем ему хотелось бы. — У меня недостаточно опыта для такого масштаба. Есть более старшие кандидаты, совет директоров может...       — Совет директоров подчинится моему решению, — перебил Хонджун. — Ты знаешь этот механизм изнутри. Ты видел, как я строил его, и ты единственный, кто понимает истинную цену нашего имени. Корпорация будет в хороших руках, Хёнджин. Я верю в это. Наверное, впервые я говорю тебе это так прямо.       Хёнджин сидел, оглушенный. Эти крохи признания, за которыми он охотился всю свою жизнь, были выданы ему сейчас, как аванс за будущее рабство в этом золотом кресле. Гордость за статус смешивалась с липким страхом: станет ли он таким же холодным и отстраненным, как человек перед ним? Превратится ли его жизнь в бесконечный цикл отчетов и подавления собственных чувств?       — И еще, — добавил Хонджун, возвращаясь к деловому тону. — Не забудь о благотворительном вечере через два месяца, нужно проследить за всеми подготовками. Это наш имидж. Напомни об этом на сегодняшнем совещании, расставь акценты.       Хёнджин смотрел на отца. В его голове крутились мысли о новой должности, о власти, о грузе ответственности, но взгляд зацепился за то, как Хонджун едва заметно потер висок. Он выглядел старым. Уставшим. В этот момент Хёнджин, движимый редким порывом доверия и благодарности за эту неожиданную веру, решил приоткрыть завесу своей настоящей жизни.       — Отец... — Хёнджин сглотнул. — Есть еще кое-что. Я хотел сказать тебе лично, прежде чем об этом узнают все. Феликс беременен.       Мир в кабинете словно замер. Лицо Хонджуна мгновенно окаменело. Он застыл с протянутой к бумагам рукой, и на несколько секунд в комнате воцарилась мертвая тишина. Хёнджин даже испугался, что реакция будет негативной, ведь совсем недавно отец холодно спрашивал о наследниках, словно о бизнес-плане. Но затем Хонджун медленно выдохнул. Его плечи, вечно напряженные, чуть опустились. Лицо не расцвело улыбкой, он просто не умел этого делать, но мышцы вокруг глаз расслабились, а в глубине зрачков мелькнуло нечто теплое, почти человеческое. Отражение той самой отеческой гордости, которую он так тщательно прятал за броней цинизма.       — Давно пора, — произнес Хонджун, и его голос чуть дрогнул. — Это хорошая новость, Хёнджин. Правильная. Преемственность — это то, на чем держится мир. Ты молодец. — Он помолчал, словно переваривая услышанное. — Твой папа... Сонхва знает? И семья... Ли?       — Папа еще не знает, мы скажем ему сегодня, — ответил Хёнджин, чувствуя облегчение. — А Минхо и Джисон... да, они уже в курсе.       Хонджун вдруг коротко, почти обиженно хмыкнул и отвел взгляд к окну.       — Опять Минхо опередил меня. Засранец, — пробормотал он, и в этой фразе было больше жизни и настоящей конкуренции, чем во всех их бизнес-баталиях. — Вечно он узнает всё первым. — Хонджун снова нацепил маску строгости, но она уже не казалась такой непроницаемой. — Иди, Хёнджин. У тебя совещание. Готовься к новой роли.       Хёнджин поднялся и вышел из кабинета. В коридоре он остановился, прислонившись спиной к прохладной стене. Его чувства были в полном беспорядке: триумф от признания отца боролся с ужасом перед грядущим президентством, а радость за их с Феликсом маленькую тайну теперь была официально одобрена «верховным главнокомандующим». Он был счастлив, но это счастье имело привкус тяжелой золотой цепи, которую он только что добровольно надел на шею.

***

      Коридор клиники был наполнен привычным, почти стерильным шумом: где-то вдалеке пищал аппарат для измерения давления, шуршали бахилы, а из кабинетов доносились приглушенные голоса врачей. Для Феликса, который обычно сам проводил дни в качестве ординатора, сегодня эта обстановка казалась непривычной. Он пришел сюда в свой единственный выходной, чтобы пройти первый плановый скрининг и убедиться, что с малышом всё в порядке. Под глазами залегли темные круги, которые он утром тщетно пытался замаскировать консилером. Глаза неприятно саднили от недосыпа, а желудок предательски скручивало от легкой, но навязчивой тошноты. Феликс глубоко вдохнул носом, пахнущим антисептиком и легким цветочным парфюмом, и присел на лавочку в коридоре, стараясь сохранять невозмутимое лицо.       Рядом с дверью в кабинет УЗИ сидел еще один пациент — совсем юный омега, на вид не старше двадцати лет. Он был бледен, теребил в руках ремешок своей сумки и, казалось, был готов расплакаться от волнения. Феликс, для которого профессиональные инстинкты были второй натурой, мягко поднялся и подошел к нему.       — Всё в порядке? — голос Феликса прозвучал тихо, но удивительно успокаивающе. — Это просто плановый скрининг. Ничего страшного там не делают, поверь.       Омега удивленно поднял на него покрасневшие глаза и поджал губы, но всё равно кивнул и едва заметно расслабил плечи.       — Я просто... боюсь, — прошептал он.       — Не стоит. Доктор очень аккуратный, — Феликс улыбнулся, хотя сам чувствовал, как к горлу подкатывает желчь. — Дыши глубже и постарайся не напрягать живот, так датчик лучше считывает информацию. Ты в надежных руках.       Когда подошла очередь Феликса, он вошел в прохладный кабинет. Врач-бета, спокойный мужчина средних лет с мягким взглядом, жестом пригласил его на кушетку.       — Ли Феликс, раздевайтесь по пояс и ложитесь, — он включил монитор, отчего по кабинету пронесся низкий, неприятный гул аппарата УЗИ. — Как вы себя чувствуете сегодня? Токсикоз всё еще мучает?       Феликс переминался с ноги на ногу, оставшись в прохладном кабинете лишь в светлых носках и свободной рубашке, что доходила ему до середины бедра. Омега лег на медицинскую простынь и согнул ноги в коленях. Ощущение было неприятным. Бета с важным видом натянул на датчик презерватив и Феликс потупил взгляд, постаравшись взять себя в руки.       — Да, — тихо ответил он, чувствуя, как датчик скользит по коже. — Стараюсь пить воду, но почти после каждого приема пищи... выворачивает. С утра особенно тяжело.       Доктор нахмурился, глядя на экран, где в серой ряби пульсировало крошечное пятнышко. Он стал делать снимки.       — Это не дело, Феликс, — твердо произнес врач, не отвлекаясь от экрана с черно-белыми шумами. — Вы истощаете организм. Я выпишу вам противорвотные препараты и направление на капельницы с витаминными комплексами в дневной стационар. Пару часов в день, и вам станет намного легче. И главное, вам нужно снизить нагрузку на работе.       Сердце Феликса пропустило удар. Страх, липкий и неприятный, скользнул под ребра. Он привык быть идеальным, привык контролировать всё: от диагнозов до собственной жизни. Снизить нагрузку значило показать слабость, снизить планку, признать, что он не справляется.       — Но... на самом деле все не так плохо, — Феликс попытался скрыть дрожь в голосе, натянув вежливую улыбку, натренированную в детской больнице. — Я справляюсь.       — Это не обсуждается, — врач перевел на него взгляд и в его голлсе слышалось строгое, но теплое сочувствие. — Теперь вы несете ответственность не только за себя, но и за ребенка. Ординатура может подождать, а здоровье малыша — нет.       Феликс опустил взгляд на дерево за окном, что своей веткой едва касалось стекла. Врач был прав, как бы сильно ни сопротивлялась его профессиональная гордость.       — Я посоветуюсь об этом с мужем, — глухо произнес он.       — Конечно. Не перегружайте себя на работе. А капельницы вам помогут чувствовать себя лучше, это точно. Хотите послушать сердечко?       — Да, — выдохнул Феликс и замер всем телом. Каждется, даже дышать перестал на мнгновение.       Мужчина включил звук на аппарате, и по кабинету разнесся быстрый, ритмичный стук. Звук крошечного, бьющегося сердца. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как напряжение, скопившееся в теле, мгновенно растворяется. Тошнота отступила, а на смену ей пришло горячее, всепоглощающее чувство любви. Внутри него зародилась новая жизнь. Осознание того, что та пустая, тихая комната в их с Хёнджином квартире совсем скоро наполнится детским смехом, пеленками и теплом, придало ему сил.       Феликс вышел из кабинета, держа в руках снимок. В голове уже крутились мысли о том, как вечером он покажет это Хёнджину. И пусть впереди был разговор, сейчас это не имело значения.

***

      После того как двери зала для совещаний закрылись, за спиной остался лишь тяжелый гул голосов акционеров. В помещении стояла давящая, почти удушливая атмосфера. Вентиляция монотонно гудела, пытаясь справиться с духотой, а на широком столе громоздились высокие стопки папок с финансовыми отчетами. Свет, проникающий сквозь жалюзи, казался тусклым, серым, отражая общее напряжение, которое осталось после обсуждения контрактов.       Хёнджин остался в кабинете один на один с Саном. Хван устало опустился в кресло, но его взгляд моментально приковала деталь: Сан, развалившись в кресле напротив, нервно крутил на пальце фамильную печатку. Это движение выдавало его с головой. Хёнджин сжал переносицу, чувствуя, как в нем просыпаются властные, отцовские нотки, те самые холодные и авторитарные интонации, которые он только сегодня утром слышал от собственного отца. Альфа машинально поправил запонки, пытаясь сбросить этот груз, но терпение уже подходило к концу.       — Ты снова ведешь себя как придурок, Сан, — чеканя каждое слово, произнес Хёнджин. — Если ты не можешь относиться к Ёсану нормально, просто отпусти его. Прекрати мучить его. Помимо того, что он брат Феликса, он еще и мой зам. Вечные перепалки между вами портят рабочий процесс. Либо меняй свое отношение, либо разорви эту связь окончательно.       Сан вздрогнул. Раздражение от того, что кто-то, даже лучший друг, лезет в его личную жизнь, ударило в виски. Он резко подался вперед, поправляя узкие очки, его голос стал жестким и колючим:       — Не лезь, Хёнджин. Это не твоя забота и не забота твоего мужа. Между мной и Ёсаном всё кончено. Мы закончили, и точка. Занимайся лучше своими делами и подготовкой к вечеру.       Хёнджин почувствовал, как эта стена холодности вновь закрыла Сана, но за ней скрывалось лишь отчаяние. Хёнджин тяжело выдохнул и потер уставшие глаза. После свадьбы с Феликсом и назначением его, Хёнджина, вице-президентом, их дружеские отношения чуть исказились под давлением рабочих моментов и непростых отношений с Ёсаном. Сан все больше отдалялся от семьи Ли, а Хёнджин наоборот. Сан взбирался власти своей компании, словно по ножам, где сначала умерла мать, а отношения с Ёсаном становились все хуже. А Хёнджин взбирался по своей лестнице в легкости, словно делал это каждый день: удачная свадьба на любви всей своей жизни, родня Феликса, которая приняла Хвана как своего сына.       — Кстати, о вечере, — сухо обронил Хёнджин, меняя тему. — Ты уже думал с кем пойдешь? Там нужен плюс один. Пока что время есть решить.       Сан криво усмехнулся, в его глазах блеснула едкая, полная боли издевка:       — Да вот, думаю подоставать Ёсана. А когда он пропишет мне пару смачных пощечин, надеюсь, после этого мое сердце наконец перестанет к нему тянуться, предложу сходить первому попавшемуся омеге. Какая разница?       — В чем вообще ваша проблема, Сан? — Хёнджин посмотрел на него в упор, не понимая, почему они оба играют в эти детские игры.       Чхве откинулся на спинку кресла, и вся его лощеная, аккуратная маска чеболя вдруг дала трещину. Он выглядел совсем не как холеный наследник: дорогой пиджак был помятым, пуговицы на груди натянуты, а шелковый галстук съехал в сторону.       — Я действительно хочу его, Хёнджин, — голос Сана внезапно потерял всю браваду, став глухим и честным. — Во всех планах. И как омегу, и как свое будущее. Но он... он такой чертовски ледяной. И как только он включает свою холодную суку, у меня внутри срывает тумблер. Я вспоминаю всё плохое, что было между нами, все эти обиды, и просто не могу остановиться.       Хёнджин молча слушал, понимая, что они оба запутались в собственной гордости и стандартах высшего общества. Не выдержав духоты и этого давления зала совещаний, хоть тут и был включен кондиционер, Хёнджин встал, подошел к окну и распахнул его, впуская внутрь холодный, свежий ветер с улицы. Вопреки всем строгим правилам корпорации и запретам на курение в здании, он достал сигарету и щелкнул зажигалкой, прикуривая от яркого огонька. Затянувшись, он выпустил густой серый дым в вечернее небо Сеула и повернулся к другу. Кончик сигареты горел ярко в этом сумраке, словно маячок.       — Вам нужно поговорить нормально, — произнес Хёнджин. — С холодной головой. Без ругани и взаимных упреков.       Сан едко хмыкнул, глядя на дым, поднимающийся к потолку, и покачал головой:       — Мы уже поговорили, Хёнджин. Теперь, после этого разговора, между нами всё действительно закончилось. Больше не о чем говорить.       Хёнджин выдохнул еще одну порцию дыма и, глядя на ссутулившуюся фигуру Сана, горько усмехнулся:       — Думаешь, всё сломал этот разговор? Ошибаешься, Сан. Всё поломалось намного раньше. И если ты не признаешь этого сейчас, то потеряешь его навсегда.       Чхве повернул голову к высокой фигуре Хёнджина, задерживаясь на нем взглядом. На словах было все легко, и альфа невольно хмыкнул себе под нос, думая, о том, что Хёнджин мог говорить всё что угодно. Ведь его дома ждал любимый, теплый омега, который не нарастил себе ледяной панцирь за время обучения Сана в Англии. А вот Ёсан нарастил. И этот панцирь не поддавался Сану. Хотя, возможно, его и не нужно было вскрывать, в него не нужно было долбиться кулаками, и пытаться пробить словами поострей, всего лишь нужно было придаться поплотней, рискуя вмерзнуть в него, и тогда был бы шанс, что он оттает.

***

      Шумный, залитый ярким неоновым светом торговый центр остался позади, когда Феликс наконец скользнул на переднее сиденье автомобиля Хёнджина. В салоне приятно пахло кожей и природным запахом мужа с тонкими металлическими нотками, что переплетались с древесными — этот запах всегда действовал на Феликса умиротворяюще, мгновенно снимая накопившуюся за день усталость.       Они мягко чмокнули друг друга в губы и Хёнджин аккуратно перехватил руку мужа, переплетая пальцы, плавно выезжая на оживленное шоссе. За окном мелькали огни вечернего Сеула, отражаясь в лобовом стекле.       — Как прошел день, Ликс? — тихо спросил Хёнджин, бросив на него быстрый, полный нежности взгляд. — Не сильно устал на прогулке?       — Всё хорошо, — мягко улыбнулся Феликс, поудобнее устраиваясь в кресле. Тяжесть в ногах после похода по магазинам давала о себе знать, но приятное волнение внутри согревало. — Просто гулял, дышал воздухом, присматривал всякие мелочи. А у тебя как? Совещание сильно вымотало?       — Как обычно, — Хёнджин едва заметно нахмурился, вспомнив тяжелую атмосферу в кабинете и натянутый, резкий разговор с Саном, но быстро взял себя в руки, не желая нести этот рабочий негатив в их личное пространство. — Сплошные отчеты и споры о бюджетах. Ничего нового.       Когда они наконец вернулись в свою просторную, наполненную мягким полумраком квартиру, Феликс первым делом разулся и, слегка потягиваясь, увлек Хёнджина за собой по длинному коридору. Они остановились у самой дальней двери.       Феликс мягко толкнул её, впуская их в пустующую комнату. Сейчас здесь царил минимализм: абсолютно белые стены, гладкий паркет, на который падал ровный свет от уличных фонарей сквозь незавешенное окно, и пара коробок в углу. Эта комната долго стояла нетронутой, словно ждала своего часа. И этот час наконец настал.       — Знаешь, — Феликс сделал шаг внутрь, оглядываясь, и его глаза заблестели от переполнявших эмоций. — Нам нужно всерьез подумать над ремонтом этой комнаты. Выбрать теплые обои, заказать кроватку, комод... Начать покупать мебель. Времени кажется много, но оно пролетит незаметно.       Хёнджин подошел сзади, бережно обнимая мужа за талию и утыкаясь носом в его шею. Его большие, теплые ладони легли на еще плоский живот Феликса, словно защищая то маленькое чудо, что уже росло внутри.       — Закажем всё, что захочешь, малыш, — прошептал Хёнджин, чувствуя, как удушливая тяжесть прошедшего дня окончательно покидает его рядом с любимым человеком. — Самую лучшую кроватку, самый мягкий ковер...       Феликс развернулся в его объятиях, закинув руки Хёнджину на плечи. Они стояли посреди этой пустой, но уже наполненной будущим счастьем комнаты, тихонько покачиваясь в руках друг друга. Хёнджин наклонился и коснулся его губ нежным, тягучим поцелуем, от которого у Феликса сладко затрепетало сердце в груди.       — Скоро здесь будут бегать маленькие ножки-топотушки, — прошептал Феликс прямо в полные губы мужу, чувствуя, как тот счастливо улыбается в ответ. — Будет шумно. Ты готов к этому, будущий папа-альфа?       — Более чем, — выдохнул Хёнджин, снова прижимаясь к его губам.       Идиллию разрушил резкий, бодрый звонок мобильного телефона в кармане Феликса. Омега со вздохом отстранился и достал аппарат. На экране высветилось имя:

«Чанни».

      Как только Хёнджин заметил имя на дисплее, его лицо мгновенно изменилось. Расслабленность улетучилась, брови недовольно сдвинулись к переносице, а челюсть упрямо сжалась. Хёнджин показательно закатил глаза и, демонстративно отпустив Феликса, отошел на пару шагов к окну, сложив руки на груди. Внутри него, еще не остывшего после тяжелых разборок с Саном и давления отца, вспыхнул глупый, но вполне ощутимый укол ревности.       Феликс, заметив эту пантомиму, едва сдержал улыбку и принял вызов:       — Да, Чан, привет.       — Ликси, привет, — раздался в трубке заботливый, слегка уставший голос старого друга. — Не отвлекаю? Я просто хотел по-дружески напомнить: завтра, как придешь на смену, не забудь заглянуть в кабинет детского невролога. Нужно забрать у него карточки тех детей, которых сегодня перевели к нам в стационар.       — Ах, точно, карточки... Спасибо, хён, я совсем забыл записать себе, — Феликс устало потер лоб, искренне благодаря мысленно Чана за внимательность.       — И еще, Феликс, — голос Чана стал тише и серьезнее. — Я заметил, что в последнее время ты выглядишь замученным. Не перегружай себя в ординатуре, ладно? Если нужно, я могу подменить тебя на дежурстве. Больше отдыхай, тебе сейчас это нужно.       — Хорошо, хён, постараюсь. Я буду аккуратнее, обещаю, — с теплой улыбкой ответил Феликс и, попрощавшись, сбросил вызов.       Он убрал телефон и повернулся к Хёнджину. Тот продолжал стоять у окна, упрямо глядя на ночной город и всем своим видом изображая оскорбленное величие. С его плеч словно до сих пор не спал тот строгий, авторитарный пиджак, в котором он спорил с Саном. Феликс тихонько рассмеялся. Этот грозный, будущий президент корпорации сейчас выглядел как насупившийся подросток. Омега мягко подошел со спины, обвивая руками широкую талию мужа и прижимаясь щекой к его лопаткам.       — Кто-то у меня тут ревнует? — лукаво спросил Феликс, чувствуя, как Хёнджин под его руками начинает медленно расслабляться, хоть и пытается сохранить суровый вид. Хёнджин развернулся в его руках, глядя сверху вниз с напускным недовольством.       — Чан слишком заботливый. Мог бы и завтра в больнице сказать про свои карточки, — проворчал альфа, слегка надув губы. — И почему он у тебя записан как «Чанни»...       Феликс ласково улыбнулся. Он потянулся вверх, запустив пальцы в густые волосы мужа, и нежно, с глубоким чувством поцеловал его. В этом поцелуе не было спешки — только абсолютная преданность, тепло и безмолвное обещание.       — Мой суровый, ревнивый альфа, — прошептал Феликс, соприкасаясь с ним кончиками носов. — Чан просто хороший друг и коллега. А мое сердце, я сам и наш малыш — мы целиком и полностью принадлежим только тебе. Слышишь? Только тебе.       Хёнджин шумно выдохнул, окончательно сдаваясь. Его руки крепко обняли Феликса, прижимая к себе так близко, словно он хотел защитить его от всего мира. Напряжение тяжелого дня наконец полностью растворилось в уюте их будущей детской.       Не успела стихнуть последняя фраза о безграничной преданности, как Феликс внезапно замер. К горлу горячим комком подкатила резкая, удушливая тошнота. На лбу выступила холодная испарина, а во рту стало горько. Феликс порывисто поджал губы, отворачивая голову в сторону и прикрывая глаза, чтобы переждать этот изнуряющий приступ.       Хёнджин тут же почувствовал, как напряглось тело мужа. Взгляд альфы, только что полный нежного тепла, мгновенно сменился тревожным беспокойством. Он хотел было удержать омегу, но Феликс молча, аккуратно высвободился из его объятий и быстрым, слегка неуверенным шагом направился в сторону кухни.       Кухня встретила их прохладой и мягким светом точечных светильников, отражавшихся в глянцевой поверхности гарнитура. Феликс подошел к раковине, дрожащими пальцами достал из пакета блистер с новыми, только что купленными противорвотными таблетками и выдавил одну на ладонь. Налив в стакан фильтрованной воды, он быстро заглотил лекарство, чувствуя, как у его ног, преданно заглядывая в глаза, уже крутится Кимми, стуча когтями по матовой плитке. Собака тихонько поскуливала, улавливая тревожное состояние хозяина и утыкаясь теплым влажным носом в его домашние штаны.       Хёнджин зашел следом, остановившись у кухонного острова. Он внимательно наблюдал за каждым движением Феликса.       — Что врач сказал сегодня в омежьей консультации? — негромко спросил он, пытаясь удержать ровный тон, хотя сердце внутри болезненно сжималось от вида изможденного мужа.       Феликс сделал еще один глоток, чувствуя, как холодная вода немного остужает горящее горло, как едва ощутимо утихает приступ поднимающийся со дна желудка к горлу. Он неохотно, утомленно ответил:       — Врач предложил оформить дневной стационар. Буду ходить на капельницы с витаминами, чтобы хоть немного облегчить этот токсикоз... И еще он настоятельно попросил не перегружать себя в ординатуре.       Хёнджин облегченно выдохнул и слегка расслабил плечи.       — Ну и правильно, Ликс. Всё правильно, — уверенно кивнул альфа. — Я надеюсь, ты согласился? Деньги в нашей семье — вообще не проблема. Если нужно оплатить лучшую палату или нанять индивидуального врача, я всё сделаю. Главное — твой покой.       Феликс молча поджал губы. Слова мужа, хоть и продиктованные заботой, задели его за живое. Он резко повернулся, убирая пустой стакан в сушилку шкафчика, и глухо произнес:       — На капельницы я, конечно, согласился. Но вот по поводу уменьшения нагрузки на работе... Об этом я не могу даже мечтать. И не хочу. По крайней мере, до декрета я буду работать в прежнем ритме.       Хёнджин замер, а затем недовольно упер руки в бока. Его лицо снова сделалось строгим.       — Феликс, ты опять начинаешь? Опять гробишь свое здоровье в погоне за дурацким идеалом! — в голосе альфы прорезались авторитарные нотки. — Ты забываешь, что ты не робот. И тем более, ты сейчас беременный! Я не могу допустить, чтобы тебе стало плохо прямо во время смены, в ординатуре, когда меня не будет рядом!       — У меня всё под контролем! — вспыхнул Феликс, резко разворачиваясь к нему лицом. Глаза омеги лихорадочно блестели от обиды и накопившейся усталости. — Я не могу просто взять и прийти к главврачу со словами: «Ой, сделайте мне поблажку, уменьшите смены, у меня ляля скоро будет». Я хочу быть настоящим, практикующим врачом, понимаешь? А не сидеть потом дома, превратившись просто в матку, которая следит за детьми и кастрюлями! Мне нужна карьера, я этого хочу! Я даже сейчас, с ребенком, не могу расслабиться, потому что только недавно перевелся в ординатуру и наконец-то начал полноценно врачевать. А тут... это.       Хёнджин оцепенел. Последние слова Феликса эхом разнеслись по тихой кухне. Альфа почувствовал, как внутри всё похолодело.       — Разве... — Хёнджин сглотнул вставший в горле ком, его голос упал до шепота, брови сдвинулись к тонкой переносице. — Разве ты не хотел этого ребенка, Ликс? Ты... ты не рад? Мы ведь планировали его. Вместе сдавали эти чертовы анализы, проходили обследования, пили гребаные витамины...       Феликс зажмурился, чувствуя, как по щекам покатились первые горячие слезы.       — Я рад, Хёнджин! — с надрывом, отчаянно воскликнул он. — Я безумно, понимаешь, безумно рад, что у нас будет малыш! Но я не готов сейчас полностью отказываться от своей карьеры и работы. Пока не готов... — Феликс всхлипнул, переводя дыхание. — Тебе легко говорить об этом, Хёнджин. Ты альфа. Не тебе рожать. Не тебе рисковать карьерой в таком молодом возрасте. Не тебе выпадать из профессии и жизни на неопределенный срок, пока все остальные идут вперед.       Хёнджин затих. Все аргументы, вся его праведная злость и желание настоять на своем разбились о суровую, неприглядную правду, которую Феликс только что озвучил. Альфа медленно опустил голову, глядя себе под ноги и крепко сжимая кулаки. В его голове бушевал неистовый ворох мыслей. Он ведь действительно никогда не задумывался о глубине этой жертвы. Для него ребенок был продолжением их любви, наследником семейного дела, счастьем в конце-концов. Для Феликса, при всей его безграничной любви к только-только зародившемуся малышу, это был еще и огромный, пугающий шаг назад в деле, которому он хотел отвести жизнь.       Сделав пару глубоких вдохов, чтобы унять дрожь в груди, Хёнджин услышал тихий, прерывистый плач.       Он поднял глаза. Феликс отвернулся от него, прислонившись поясницей к холодному краю кухонной столешницы острова. Плечи омеги, обтянутые простой белой оверсайз-футболкой, казались сейчас такими хрупкими и беззащитными. Они мелко тряслись, а сам Феликс отчаянно кусал подушечку своего большого пальца, пытаясь заглушить всхлипы.       Вся злость, всё негодование Хёнджина испарились в ту же секунду. Осталось только щемящее чувство вины и безграничная, острая нежность. Да, он альфа. Он никогда физически не сможет почувствовать то, что чувствует Феликс. Но он расшибется в лепешку, сделает абсолютно всё, чтобы облегчить ему эту ношу.       Хёнджин бесшумно шагнул вперед, подходя к мужу сбоку. Он осторожно, невероятно бережно потянулся к нему, сгребая Феликса в свои широкие, надежные объятия и утыкаясь носом в его взъерошенную светлую макушку.       Омега не стал вырываться. Его сопротивление мгновенно растаяло. Он развернулся, утыкаясь лицом в ключицы Хёнджина, и судорожно вдохнул такой родной, успокаивающий древесно-металлический запах альфы, сжимая пальцами домашний лонг на мужчине. Хёнджин мягко баюкал его в руках, медленно покачивая из стороны в сторону, словно убаюкивал ребенка.       — Да, — тихо, с глубоким раскаянием заговорил Хёнджин, целуя Феликса в макушку. — Ты прав, солнышко. Я никогда, наверное, не смогу до конца понять, через что ты проходишь и чем жертвуешь ради нашего малыша. Но я такой же полноправный будущий родитель. И я клянусь тебе, я сделаю всё, чтобы ты не чувствовал себя так, словно отдаешь ребенку часть своей жизни. Я не оставлю тебя одного. Я буду участвовать во всем с такой же силой и отдачей, как и ты.       Хёнджин медленно скользнул ладонью вниз, пробираясь под край свободной футболки омеги. Его теплая ладонь легла на прохладную, мягкую кожу еще плоского живота. Он нежно погладил его, чувствуя священный трепет от осознания, что там зарождается новая жизнь.       — Я буду рядом, Феликс. Всегда. Буду делать абсолютно всё ради тебя и ради него, — прошептал Хёнджин, чувствуя, как дыхание мужа постепенно выравнивается. — Но я умоляю тебя, позаботься о себе. Мне невыносимо больно смотреть, как тебя тошнит от каждого приема пищи, как ты бледнеешь и угасаешь. Пожалуйста.       Хёнджин нежно взял Феликса за подбородок, заставляя его поднять заплаканное лицо. Он бережно смахнул большим пальцем слезы с его веснушчатых щек и коснулся его влажных, солоноватых от слез губ самым легким, трепетным поцелуем.       — Хорошо? — прошептал Хёнджин, заглядывая в покрасневшие глаза напротив. — Ради себя... позаботься о себе. А я позабочусь о тебе и о нашем ребенке.       Феликс шмыгнул носом и, глядя в полные искренней любви глаза мужа, неохотно, но согласно кивнул.       Они снова слились в мягком, глубоком поцелуе. В этот раз в нем не было боли или страха, только безмолвное соглашение двух любящих людей, готовых делить любые трудности пополам. А внизу, у их ног, прерывая драматичную тишину, весело крутилась Кимми, радостно виляя хвостом и сжимая в зубах свой любимый пищащий мячик, словно напоминая, что настоящая жизнь и счастье — прямо здесь, в этой уютной кухне.