Минус на минус: Абсолютный плюс

      Ночная тишина квартиры Хёнджина и Феликса была глубокой, почти осязаемой. Изредка в окна мягко бился апрельский сеульский ветер, а сквозь неплотно задернутые шторы спальни проникал тусклый свет луны, рисуя на полу длинные серые тени.       Хёнджин проснулся внезапно. Его выдернуло из глубокого сна не от резкого звука, а от странного, едва уловимого ощущения пустоты рядом. Проведя рукой по простыне, он наткнулся лишь на остывшее место. Хёнджин приподнялся на локтях, вглядываясь в полумрак спальни. Взгляд сонного альфы скользнул по пустующей половине кровати, а затем ухо уловило тихий, приглушенный шорох, доносившийся со стороны кухни, и следом за ним — слабое, прерывистое всхлипывание. Вся дремота мгновенно слетела. В груди болезненно екнуло. После начавшегося токсикоза и витаминных капельниц Феликс казался Хёнджину хрустальным, и этот тихий плач посреди ночи заставил сердце альфы пропустить удар.       Хёнджин бесшумно поднялся, даже не обувая тапочки, и быстрыми шагами направился на звук, ведомый лишь слабым свечением кухонной подсветки. Когда он замер в дверном проеме кухни, его глазам предстала картина, от которой у любого перехватило бы дыхание от смеси умиления, жалости и легкого недоумения.       У кухонного острова, прямо на холодном светлом кафеле, сидел Феликс. На нем была огромная темно-серая футболка Хёнджина, которая на его исхудавшем от токсикоза теле смотрелась несуразно огромным балахоном. Тонкая ткань безвольно сползала с его острого, хрупкого левого плеча, обнажая бледную ключицу и делая омегу визуально еще меньше, беззащитнее. Рядом с ним, тесно прижавшись к его боку и положив пушистую золотистую морду на его босую ногу, сидела Кимми. Кокер-спаниель сонно щурилась, преданно заглядывая в лицо своего человека, и изредка издавала тихое, вибрирующее поскуливание. Она явно не понимала, почему ее любимый хозяин так горько плачет в три часа ночи, но изо всех сил старалась его утешить, грея своим теплом.       Перед Феликсом на полу стояла открытая жестяная банка консервированных персиков в сиропе. Рядом сиротливо валялась тяжелая гранитная солонка, а из самой банки торчала десертная ложка. Из глаз омеги крупными, блестящими каплями катились слезы по веснушчатым щекам, шумно разбиваясь о колени и мокрую ткань футболки.       Услышав тихий шорох шагов, Феликс вскинул голову. Его нос и щеки покраснели, губы дрожали, а в глазах металась такая смесь стыда и паники, словно его поймали на месте преступления. Он судорожно шмыгнул носом и попытался спрятать банку за спину, но безуспешно.       — Джинни... — его голос сорвался на жалобный, хриплый писк. — Мне... мне так стыдно. Я разбудил тебя. Прости меня, пожалуйста...       Хёнджин сделал шаг вперед, но остановился, когда Феликс внезапно зашелся в новых, еще более отчаянных рыданиях, закрывая лицо ладонями. Гормоны первого триместра сейчас штормили его тело с такой силой, что любая мелочь разрасталась до масштабов вселенской катастрофы. Ему казалось, что он совершил что-то непоправимо ужасное.       — Они... они просто так вкусно пахли, Джинни, — захлебываясь слезами и отчаянно икая, лепетал омега сквозь пальцы. — Я открыл их, и мне... мне безумно захотелось персиков с солью. Просто до дрожи в руках. Я взял солонку и посолил прямо туда, в банку... А потом... потом мне стало так жалко тебя! Ты ведь тоже придешь завтра уставший с работы, наверняка захочешь съесть эти персики, а я... такой эгоист! Я испортил общую еду! Ты не будешь есть их с солью, они теперь невкусные для тебя, а я все испортил... Я эгоист... ужасный муж, Джинни!       Феликс спрятал лицо в коленях, его плечи судорожно вздрагивали под огромной футболкой. Кимми вскинула голову и тихонько гавкнула в сторону Хёнджина, словно призывая альфу немедленно вмешаться и спасти их маленькую стаю от этого соленого горя.       Хёнджин замер на пару секунд, переваривая услышанное. Шок от странного кулинарного каприза моментально растворился, уступая место такой оглушительной, горячей волне нежности, что у него перехватило дыхание. Этот веснушчатый, заплаканный чудо-омега, который носит под сердцем их ребенка, сидел на полу в три часа ночи и рыдал навзрыд из-за того, что «испортил» их консервированные персики. В этот момент Хёнджин понял, что если Феликс попросит его привезти среди ночи подснежники или заставить солнце встать на два часа раньше — он расшибется в лепешку, но сделает это.       Альфа быстро опустился на колени прямо перед мужем. Ему было абсолютно плевать на холодный пол. Он мягко взял Феликса за запястья, убирая его ладони от лица, и притянул его к себе.       — Ликси... солнышко ты моё веснушчатое, посмотри на меня, — нежно позвал Хёнджин, стирая подушечками больших пальцев горячие слезы с мягких щек омеги. — Ну-ка, посмотри на меня, родной.       Феликс поднял на него влажные, покрасневшие глаза, продолжая прерывисто вздыхать.       — Ты самый лучший муж во всей вселенной, слышишь? И никакой ты не эгоист, — Хёнджин ласково улыбнулся, целуя его в заплаканный кончик носа. — Тише, успокаивайся. Твой альфа никогда не останется голодным.       Хёнджин протянул руку и решительно взял жестяную банку. Опустив ложку в сироп, он зачерпнул янтарный кусочек персика, и отправил его в рот.       Физиология вкуса среагировала мгновенно. Это было... неописуемо странно. Приторно-сладкий, концентрированный персиковый сироп смешался с резкой солью, создавая во рту какой-то металлический, вяжущий диссонанс. Горло Хёнджина непроизвольно сжалось спазмом, рецепторы взбунтовались, умоляя выплюнуть эту дикую смесь, а по позвоночнику пробежала легкая судорога. Но Хёнджин совершил настоящее чудо самообладания, его лицо не дрогнуло ни на секунду. Он медленно прожевал фрукт, сглотнул и сохранил на лице абсолютно спокойное, даже воодушевленное выражение.       — Ну надо же, — Хёнджин заставил свой голос звучать мягко и расслабленно, мягко поглаживая Феликса по голому, не скрытому боксерами, бедру. — А ведь это действительно чертовски интересно. Знаешь, Ликси, в дорогих французских ресторанах сейчас все сходят с ума по соленой карамели или шоколаду с морской солью. А мой омега, оказывается, просто гастрономический гений и опережает тренды. У тебя потрясающий вкус.       Феликс замер, перестав всхлипывать. Он недоверчиво посмотрел на мужа, шмыгнув носом:       — Правда?.. Тебе... не противно?       — Противно? — Хёнджин тихо рассмеялся, обнимая его за талию и прижимая к своему телу. — Да я готов съесть всю эту банку вместе с тобой, если ты поделишься. Это очень необычно и вкусно. Так что не смей плакать и винить себя. Тебе сейчас нужно кушать всё, чего требует твой организм, даже если это персики с углем или клубника с горчицей. Я всё приму. Слышишь?       Слова Хёнджина подействовали на Феликса как самое теплое и надежное успокоительное. Гормональный шторм в его голове утих так же внезапно, как и начался. Напряжение покинуло его плечи, он шумно выдохнул и, окончательно успокоившись, уткнулся лбом в широкую, теплую грудь альфы, вдыхая его родной, успокаивающий запах.       Кимми рядом облегченно и весело виляла купированным хвостом, отчего ее пушистая задница заерзала по плитке.       Хёнджин сидел на полу кухни, бережно укачивая своего омегу в объятиях, и чувствовал, как внутри него крепнет глухая, нерушимая решимость. Если беременность меняет Феликса так — делает его ранимым, забавным, странным и таким бесконечно нуждающимся в защите, то Хёнджин будет самым терпеливым, самым надежным щитом для своей семьи. И никакие бури внешнего мира не смогут это изменить.

***

      Утро в главном офисе «Хван Глобал» началось с привычного, отрегулированного до автоматизма шума. Шуршание дорогой бумаги, приглушенные разговоры, стук каблуков по полированному граниту и бесконечный, фоновый гул кондиционеров. Но в кабинете заместителя Ли Ёсана царила оглушительная, стерильная тишина.       Ёсан сидел за своим рабочим столом, идеально ровно держа спину. Перед ним высились стопки папок с финансовыми отчетами, а на экране монитора светились бесконечные таблицы. Внешне он казался абсолютным воплощением безупречности: строгий черный костюм, ни одной лишней складки, темные волосы уложены волосок к волоску. Маска «ледяного принца», которую он годами взращивал в себе как единственный надежный щит от внешнего мира, сидела на нем как влитая.       Но внутри Ёсан был натянут, как струна. После грязного инцидента с предыдущим директором аналитической группы, который позволял себе распускать руки и оказывать мерзкое давление, омега находился в режиме постоянной боевой готовности. Каждое появление альфы в его кабинете заставляло его внутренне каменеть, сжимать зубы и готовиться к обороне. Он ждал подвоха от каждого взгляда, от каждого слишком близкого шага.       Тихий стук в дверь заставил Ёсана мгновенно вскинуть голову. Плечи привычно напряглись.       — Войдите, — ровным, лишенным эмоций голосом отозвался он.       Тяжелая дубовая дверь плавно отворилась, и в кабинет уверенным шагом вошел Хёнджин. На его лице блуждала мягкая, рабочая улыбка, но Ёсан сразу заметил, что за плечом Хвана стоит кто-то еще.       — Ёсан-а, доброе утро, — бодро произнес Хёнджин, проходя вглубь кабинета. — Извини, что отвлекаю от отчетов, но у меня к тебе важнейшее дело. Как ты знаешь, место директора аналитической группы я освободил, и это создало колоссальную нагрузку. Наконец-то мы нашли человека, который закроет эту брешь. Хочу представить тебе нового руководителя аналитического отдела, введи его в курс дела, пожалуйста. — Хёнджин сделал шаг в сторону, освобождая пространство, и Ёсан невольно затаил дыхание, фокусируя взгляд на вошедшем за начальником альфе. — Пак Сонхун, — представил его Хёнджин, переводя взгляд с одного на другого. — Работал в нашем филиале в Лондоне. Сонхун, это Ли Ёсан, мой заместитель, введет тебя в курс дел. Без его ведома не подписывается ни один документ.       От Пак Сонхуна веяло такой поразительной, врожденной аристократичностью, что он с легкостью мог бы сойти за наследника какой-нибудь европейской династии. Высокий, стройный, с безупречной осанкой профессионального спортсмена, он был одет в темно-серый костюм-тройку, который сидел на нем так идеально, словно его шили лучшие мастера Савил-Роу. Фарфорового оттенка кожа контрастировала с глубоким черным цветом аккуратно уложенных вверх волос. Но больше всего поражало его лицо — правильные, точеные черты, абсолютно спокойные, флегматичные глаза и аура ледяной, непоколебимой сдержанности. В нем не было ни капли той дешевой, показной агрессии и альфа-доминантности, которой обычно щеголяли мужчины его статуса. Его «ледяной» вайб не отталкивал, он внушал чувство безопасности — это была чистая профессиональная сдержанность человека, знающего себе цену.       Сонхун сделал плавный, неторопливый шаг вперед. На его лице не дрогнул ни один мускул, но когда его взгляд остановился на Ёсане, в глубине этих темных глаз на мгновение промелькнул живой, цепкий интерес. Альфа вежливо, с легким уважительным поклоном протянул Ёсану руку для приветствия.       — Рад знакомству, заместитель Ли. Наслышан о вашем профессионализме. Надеюсь на продуктивную работу под вашим руководством.       Ёсан помедлил долю секунды. Сердце сделало быстрый удар, инстинкты требовали остаться за столом, спрятаться за монитором. Но правила приличия обязывали ответить. Он поднялся, расправляя пиджак, и протянул свою ладонь в ответ. Когда их руки соприкоснулись, Ёсан мысленно приготовился к привычному тесту: альфы часто пытались сжать его ладонь слишком сильно, демонстрируя силу, или погладить пальцами тыльную сторону руки, прощупывая границы дозволенного. Но Сонхун сделал всё иначе. Его ладонь была сухой и прохладной. Он сжал пальцы Ёсана ровно, уверенно, но при этом невероятно бережно. Сжал ровно на три секунды — на долю мгновения дольше, чем предписывал строгий деловой этикет. При этом Сонхун смотрел прямо в глаза Ёсану. В его взгляде не было похоти, липкого оценивания или скрытой угрозы. Только глубокое, искреннее уважение к чужим границам и профессиональное признание. Сонхун словно без слов транслировал:       «Я уважаю твою территорию и не причиню тебе вреда».       Ёсан уловил этот затянувшийся на секунду жест. Его ресницы дрогнули, он зафиксировал этот внимательный взгляд, но решил проигнорировать деталь, аккуратно высвобождая ладонь. Однако произошло то, чего он сам от себя не ожидал: его плечи, вечно поднятые в защитном жесте, впервые за последние месяцы медленно, облегченно опустились. Внутренний зверь, который постоянно рычал и требовал держать оборону, вдруг затих.       — Взаимно, аналитик Пак, — негромко, но твердо ответил Ёсан, и его голос прозвучал на удивление чисто, без привычной ледяной хрипоты. — Я подготовил для вас вводные документы по текущим проектам. Можете приступать к ознакомлению.       Хёнджин, внимательно наблюдавший за этой сценой, довольно улыбнулся. Будучи вице-президентом, он уловил, как изменилась атмосфера в кабинете. Напряжение, висевшее здесь неделями, начало медленно таять.       — Отлично. Я оставлю вас, вникайте в дела, — Хёнджин похлопал Сонхуна по плечу и направился к выходу. — Если возникнут вопросы — мой кабинет всегда открыт.       Когда дверь за Хёнджином закрылась, в кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была совершенно другой — спокойной, рабочей, лишенной прежней удушающей тревоги.       Сонхун плавно повернулся к Ёсану. Наедине, без присутствия начальства, его ледяная маска едва заметно дрогнула. В уголках губ затаилась мягкая, едва уловимая полуулыбка, которая мгновенно стерла с его лица образ недосягаемого английского аристократа, делая его удивительно живым.       — Знаете, заместитель Ли, — негромко произнес Сонхун, проходя к свободному креслу у стола переговоров и аккуратно присаживаясь, не нарушая личного пространства Ёсана. — Перед приездом сюда мне говорили, что руководство «Хван Глобал» — это суровые прагматики, которые не прощают ошибок. Но, глядя на то, как идеально вы систематизировали работу моего отдела за время отсутствия директора, я понимаю, что мне чертовски повезло с куратором. Вы буквально спасли аналитический блок от хаоса.       Ёсан слегка растерялся от такой прямой, спокойной похвалы. Он привык, что его работу либо воспринимают как должное, либо используют как повод для придирок и давления, как это часто делал Сан. А этот альфа просто констатировал факт, уважая его труд.       — Это моя работа, аналитик Пак, — сдержанно ответил Ёсан, садясь обратно в свое кресло, но уже без прежнего напряжения в спине. — Я не привык работать спустя рукава.       — Пожалуйста, зовите меня просто Сонхун, когда мы наедине в кабинете, — мягко попросил альфа, переводя на него свой внимательный, спокойный взгляд. — Протоколы — это хорошо для заседаний совета директоров, но здесь нам предстоит работать рука об руку. И, признаться честно, я бы очень хотел, чтобы наше сотрудничество строилось на доверии. Я не тот предыдущий директор аналитического отдела, Ёсан-ши. Наслышан от вице-президента Хвана о нем. Моя цель — сухие цифры, графики и... комфортная атмосфера для вас как для моего руководителя. Я сделаю всё, чтобы избавить вас от головной боли из-за отчетов.       Слова Сонхуна попали точно в цель. Ёсан почувствовал, как внутри него окончательно ломается ледяная стена, которую он выстраивал для защиты от нового директора отдела. Этот альфа действительно был другим. Умным, тактичным, не пытающимся доминировать или подчинять. По крайней мере он казался таким на первый взгляд.       Ёсан впервые за день едва заметно улыбнулся самым уголком губ, кивая своим мыслям:       — Хорошо, Сонхун-ши. Давайте начнем с отчетов за прошлый квартал. Там есть несколько спорных моментов, которые вам стоит изучить в первую очередь.       — С удовольствием послушаю ваши указания, заместитель Ли, — ответил Сонхун, открывая свой блокнот и демонстрируя полную готовность слушать и подчиняться его авторитету.

***

      Серое весеннее небо Сеула тяжело нависало над зеркальными фасадами небоскребов Каннама, но внутри головного офиса кипела безупречно отлаженная жизнь. Чхве Сан размашистым, хищным шагом шел по коридору представительского этажа. На нем был дорогой темно-синий костюм, идеально подчеркивающий ширину плеч, а пальцы левой руки привычно поигрывали ключами от машины. Официально он приехал сюда для короткой встречи с Хёнджином — им нужно было согласовать последние детали по бюджету благотворительного вечера. Но неофициально... каждая клетка его тела искала повод просто оказаться на одном этаже с Ли Ёсаном. Оказаться рядом, вдохнуть его шлейф, убедиться, что тот все еще существует в его реальности.       Сан повернул за угол, направляясь к крылу руководства, и его взгляд автоматически мазнул по панорамным стеклянным стенам кабинетов. И в эту же секунду Чхве Сан замер, словно натолкнулся на невидимую стену. Его пальцы судорожно сжались, намертво зажав ключи в ладони. Желваки на скулах мгновенно окаменели.       За прозрачным стеклом, в мягком свете ламп, сидел Ёсан. Он был сосредоточен, слегка прикусив изнутри нижнюю губу — его старая привычка, когда он работал с тяжелыми массивами данных. Но он был там не один.       Рядом со стулом Ёсана, непозволительно близко, возвышался безупречно сложенный альфа в сером костюме-тройке. Он стоял, ненавязчиво, но очень уверенно склонившись над плечом Ёсана, чтобы лучше видеть графики на мониторе. Расстояние между ними казалось микроскопическим. Альфа опирался широкой ладонью о деревянную столешницу — прямо у руки Ёсана, державшей компьютерную мышь. Омега плавно водил ею по коврику, и траектория его движений пролегала в опасной близости от пальцев альфы. В какой-то момент рука Ёсана почти соприкоснулась с чужим запястьем.       Для Сана это зрелище стало ментальным катализатором. У него внутри все буквально закипело. Черная, первобытная ярость поднялась со дна души, затапливая разум. Тот факт, что к его омеге, пусть даже платонически, пусть только по работе, так близко подобрался другой альфа, пробудил в нем спавшего, но никогда не умиравшего зверя. В глазах Сана потемнело. Он увидел, как новый альфа что-то негромко, вкрадчиво сказал, и Ёсан... Ёсан, обычно холодный, неприступный и ощетинившийся иглами, едва заметно, но безумно искренне улыбнулся уголками губ. Он согласно кивнул и показал тонким пальцем куда-то в центр экрана, объясняя коллеге деталь графика.       Эта улыбка, предназначенная не ему, окончательно сорвала Сану резьбу.       Он рванул на себя стеклянную дверь и вошел в кабинет без стука. Тяжелый, удушающий шлейф его парфюма — горький черный чай, кожа и агрессивный, давящий запах альфы мгновенно заполнил стерильное пространство кабинета.       Едва расслышав резкий стук двери, Ёсан качнулся назад, чуть не врезавшись своим затылком в чужую твердую грудь, его улыбка моментально испарилась, а лицо вновь приняло выражение ледяного безразличия. Спина омеги каменела по мере того, как Сан приближался к столу.       — Председатель Чхве? — Ёсан нахмурился, в его голосе прорезались холодные, предупреждающие нотки. — Кабинет господина Хвана дальше по коридору, если вы забыли. Зачем вы...       — Я знаю, где кабинет вице-президента, заместитель Ли, — перебил его Сан. Его голос звучал хрипло, натянуто, как струна под предельным напряжением. Он даже не посмотрел на Ёсана — его темные, горящие яростью глаза были намертво прикованы к альфе за спиной заместителя. — Я зашел забрать документы по благотворительному вечеру. Те, что вице-президент должен был передать через тебя мне на подпись.       Ёсан растерянно моргнул. Ложь была очевидной и шитой белыми нитками.       — О чем вы говорите? Господин Хван ничего мне не передавал. Все документы по вечеру находятся у его личного секретаря, я не имею к ним...       — Ищи лучше, Ёсан, — жестко надавил Сан, делая шаг вперед и сокращая дистанцию. Его аура доминантного альфы буквально вибрировала в воздухе, заполняя каждый сантиметр комнаты и пытаясь заставить подчиниться. — Хёнджин ясно сказал, что бумаги у тебя. Посмотри в базе. Или в печатных архивах за прошлую неделю. Ищи, засместитель Ли.       Ёсан, чувствуя, как внутри закипает ответная злость на эту бесцеремонность, шумно выдохнул через нос.       — Хорошо. Я проверю архивную папку, — процедил он сквозь зубы и, резко встал из-за стола, отвернувшись к шкафу с документами, принялся перебирать папки, лишь бы не видеть это лицо.       Сан воспользовался этой минутой. Он медленно перевел тяжелый, оценивающий взгляд на новенького альфу. Тот выпрямился, убрал руку со стола и теперь стоял перед председателем Чхве во весь рост.       Сан попытался сокрушить этого наглого юнца своей тяжелой, подавляющей аурой. Он смотрел на него прямо, даже несмотря на то, что тот был чуть выше, транслируя чистую, неприкрытую угрозу.       — А вы, надо полагать, новый директор аналитического отдела? — ледяным тоном спросил Сан, скрестив руки на груди. — Пак Сонхун, верно?       Сонхун, однако, даже бровью не повел. Будучи по природе абсолютным, непробиваемым флегматиком, он спокойно выдержал этот испепеляющий взгляд. На его фарфоровом лице не отразилось ни тени страха или замешательства. Он медленно, с достоинством сложил руки на груди, зеркально повторив позу Сана, и ответил ему абсолютно ровным, безупречно вежливым, но совершенно холодным тоном:       — Абсолютно верно, председатель Чхве. Я возглавил этот отдел сегодня утром. Чем могу помочь?       Сан мысленно оскалился. Эта непробиваемая вежливость бесила его еще сильнее, чем если бы парень испугался или начал огрызаться. Сан решил ударить по профессиональной линии, устраивая Сонхуну жесткий, изматывающий допрос прямо на глазах у Ёсана.       — Сегодня утром? И вы уже так уверенно координируете работу заместителя вице-президента? — с ядовитой усмешкой спросил Сан. — Скажите мне, директор Пак, какова текущая маржинальность по франшизе «Хван-Чхве» на этот квартал с учетом колебания курса? И какие риски вы заложили в аналитическую записку для благотворительного аукциона? Только конкретные цифры. Без воды, пожалуйста.       Ёсан на секунду замер у шкафа с папками, сжав пальцы на пластиковом разделителе. Вопросы Сана были сложными, узкоспециализированными и требовали глубокого погружения, в которое у Сонхуна просто физически не было времени вникнуть за несколько часов работы. Это была грязная игра на подавление.       Но Сонхун даже не задумался. На его губах скользнула едва заметная, вежливая полуулыбка, обнажившая идеальный ряд зубов. Он ответил сразу, четко и без запинки:       — Маржинальность на текущий момент составляет 14,8% с прогнозом роста до 15,2% к концу полугодия, поскольку мы захеджировали валютные риски еще на стадии форвардных контрактов. Что касается рисков для аукциона — основная уязвимость лежит в ликвидности предметов искусства, но заместитель Ли Ёсан уже разработал блестящую стратегию минимизации через налоговые вычеты для меценатов. Мы как раз обсуждали ее жизнеспособность, когда вы вошли. Еще вопросы, председатель Чхве?       Этот безупречный, уверенный ответ, подкрепленный мягким упоминанием таланта Ёсана, ударил Сана под дых. Он почувствовал себя не просто глупо, он почувствовал себя лишним в этом стерильном мире цифр, где эти двое так легко понимали друг друга. Ревность вспыхнула с новой, уничтожающей силой. Ему нужно было вернуть контроль. Любой ценой.       Сан резко развернулся к Ёсану, который как раз оборачивался от шкафа с пустыми руками.       — Бумаг нет, председатель Чхве. Как я и говорил, вице-президент...       — Раз ты не можешь найти элементарные документы, заместитель Ли, — грубо оборвал его Сан, чеканя каждое слово и буквально выплевывая его в лицо омеге, — у меня возникают огромные сомнения в твоем соответствии занимаемой должности. Я прямо сейчас иду к Хёнджину. И я лично подниму вопрос о компетентности твоей работы в этой корпорации на ближайшем совете директоров.       Это был блеф. Отчаянный, грязный блеф собственника, у которого прямо перед носом уводили то, что он считал своим. Сан развернулся на каблуках и стремительным, яростным шагом направился к выходу из кабинета, оставив после себя звенящую от напряжения тишину.       Секунду Ёсан стоял неподвижно. Его тонкие пальцы так сильно сжали край рабочего стола, что костяшки побелели, а в ушах шумела кровь. Пак Сонхун не шевелился, деликатно сохраняя молчание и не позволяя себе лишних расспросов, но Ёсан кожей чувствовал эту тишину — тяжелую, липкую, оставленную после бесцеремонного вторжения Чхве Сана. Тот посмел ворваться на его территорию. Посмел устроить судилище его подчиненному. Посмел угрожать его карьере, пользуясь своей неприкасаемостью.       Ярость — чистая, горячая, сметающая на своем пути любую холодную логику, затопила разум Ёсана. Он резко развернулся и, не бросив Сонхуну ни слова, стремительно вылетел из кабинета.       Сан шел по коридору представительского этажа широкими, яростными шагами, словно ураган, готовый сносить всё на своем пути. Но Ёсан настиг его быстрее, чем альфа успел дойти до приемной Хёнджина.       — Председатель Чхве! — негромко, но так яростно и отчетливо позвал Ёсан, что Сан замер на месте, а затем медленно, с тяжелым вздохом обернулся.       Ёсан нагнал его в три шага, тяжело дыша, его грудь под черным пиджаком высоко вздымалась. Он заставил Сана отступить в сторону — в тихий, полутемный аппендикс коридора у лифтов, скрытый от глаз секретарей декоративной перегородкой из темного дерева.       — Что это было? — Ёсан перешел на ядовитый, вибрирующий от злости шепот, наступая на Сана. Глаза омеги горели темным, опасным огнем. — Что это сейчас было в моем кабинете, председатель Чхве?! Вы совсем потеряли связь с реальностью? Вы не имеете никакого права контролировать моих сотрудников, устраивать им допросы и вмешиваться в мои рабочие процессы! А эти бумаги... я сам разберусь с моим начальником, без ваших нелепых и фальшивых подсказок!       Сан смотрел на него прямо. В его глазах все еще клубился тот самый первобытный, темный гнев, который проснулся в нем у стеклянной стены кабинета заместителя. Вид взбешенного, тяжело дышащего Ёсана, который защищал другого альфу, окончательно лишил Сана остатков хваленого самообладания. В один стремительный шаг Сан сократил расстояние между ними. Его крупные, сильные ладони легли на плечи Ёсана, и он с глухим стуком прижал омегу спиной к холодной стене у лифтов, нависая над ним всем своим крупным, тренированным телом.       Ёсан тихо, рвано выдохнул, когда его лопатки встретились со стеной. Пространство сузилось до размеров их двоих. Личные границы, которые он так бережно восстанавливал по кирпичикам, снова были безжалостно растоптаны. От Сана пахло удушающе близко: горький, терпкий шлейф черного чая, дорогой кожи и чистой, концентрированной злости доминантного альфы. Этот запах забивал легкие, заставляя инстинкты омеги кричать об опасности, но Ёсан упрямо вздернул подбородок, отказываясь ломаться под этим давлением.       — Отпустите меня, — прошипел Ёсан, пытаясь дернуть плечом, но хватка Сана была железной, — сейчас же.       — Этот щенок смотрит на тебя так, словно хочет сожрать, заместитель Ли, — хрипло, почти у самой щеки Ёсана бросил Сан, и его дыхание опалило кожу омеги. В голосе председателя Чхве звенела неприкрытая, болезненная ревность. — И ты... ты позволяешь ему это. Стоишь рядом. Улыбаешься ему так, как никогда не улыбался мне в этих стенах. Скажи мне, Ёсан... Неужели тебе так быстро понадобилась замена? Решил найти себе кого-то посговорчивее?       Ёсан замер. Каждое слово Сана сочилось оскорбительным собственничеством, словно омега до сих пор принадлежал ему, словно Сан имел право диктовать, кому улыбаться, а перед кем держать щиты. На секунду Ёсану стало по-настоящему больно — от того, как легко Сан обесценил его профессионализм, его гордость, сведя всё к банальной омежьей податливости.       Но эта боль тут же превратилась в смертоносное оружие. Ёсан посмотрел прямо в темные, лихорадочно блестящие глаза Сана. На его бледных губах появилась холодная, режущая улыбка.       — Даже если и так — это абсолютно не ваше дело, председатель Чхве, — тихо, но с леденящей душу отчетливостью произнес Ёсан. Каждое его слово падало между ними как тяжелая гильотина. — Он, в отличие от вас и многих других альф в этой корпорации, хотя бы умеет уважать чужие границы. Он держит руки при себе. И разговаривает со мной как с равным, а не как со своей вещью. С ним... с ним мне не нужно защищаться.       Последняя фраза прозвучала в тишине у лифтов сокрушительным, оглушительным взрывом.       Сан физически вздрогнул, словно получил сильный удар под дых. Его пальцы, до этого мертвой хваткой сжимавшие плечи Ёсана, мгновенно ослабли. Желваки на его лице дрогнули, а в глубине темных глаз промелькнуло что-то настолько уязвимое, растерянное и сломленное, что Ёсан на секунду затаил дыхание.       Эти пять слов ударили Сана по самому больному месту. Они вскрыли старые, глубокие раны их прошлого. Сан вспомнил всё: каждый испуганный взгляд Ёсана, каждую его попытку закрыться, выстроить стены, защитить себя от его напора, его вспышек гнева и его доминантной природы. Сан так отчаянно хотел быть для Ёсана защитой, но реальность была жестокой: главным чудовищем, от которого Ёсану приходилось защищаться все эти годы, был он сам.       И теперь какой-то чужак, флегматичный мальчишка из Англии, пришел и за один день дал Ёсану то, чего Сан не смог дать за годы — ощущение безопасности.       Сан медленно опустил руки. Его плечи чуть заметно поникли, лишая его образ прежней пугающей властности. Он сделал шаг назад, разрывая их физический контакт, и посмотрел на Ёсана так, словно видел его сквозь толщу мутного, битого стекла. В этом взгляде больше не было злости — только глухая, выжигающая изнутри тоска. Ёсан воспользовался этой секундной слабостью альфы. Он аккуратно поправил лацканы своего безупречного пиджака, вернул на лицо непроницаемую маску «ледяного принца» и, не удостоив Сана больше ни единым взглядом, развернулся и пошел обратно к своему кабинету. Его шаги были твердыми и уверенными, хотя внутри всё дрожало от пережитого шторма.       А Чхве Сан так и остался стоять в полутемном углу у лифтов, не в силах пошевелиться, пока холодный весенний сквозняк из шахты лифта трепал полы его дорогого пиджака.

***

      Звуки детской сеульской клиники давили на виски плотным, непрекращающимся потоком. Писк кардиомониторов из палат, резкий шуршащий звук раздвижных дверей, быстрые шаги медсестер по линолеуму, обрывки диалогов о дозировках и симптомах — вся эта привычная суета, которую Феликс всегда любил, сегодня казалась ему изощренной пыткой.       Его физическое состояние стремительно катилось по наклонной. Первый триместр забирал последние силы, а токсикоз, словно выждав самый неподходящий момент, заявлял о себе резкими, удушающими приступами тошноты. Но страшнее физической слабости был запах. Клиника, всегда пахнувшая для Феликса стерильностью и надеждой, теперь источала удушливые, концентрированные ароматы хлорсодержащих дезинфекторов, спирта, подгоревшего пластика от медицинских приборов и специфического лекарственного шлейфа, от которого к горлу моментально подкатывал тяжелый ком.       Феликс упрямо цеплялся пальцами за планшет с назначениями. Его лицо было мертвенно-бледным, из-за чего созвездия веснушек на переносице и щеках казались неестественно темными, почти черными точками. В его душе бушевала настоящая война: страх оказаться профнепригодным, подвести отделение и признать собственную слабость боролся с колоссальной, пустившей глубокие корни любовью к своей профессии. Он не хотел поблажек. Он до последнего доказывал себе, коллегам и всему миру, что беременность — это не болезнь, и он в первую очередь высококлассный специалист.       Но суровая реальность разбивала его упрямство вдребезги.       — Опять Фел куда-то делся? — донесся из коридора недовольный, уставший голос одного из хирургов-альф. — Мы делим дежурства поровну, а он каждые полчаса бегает «подышать воздухом». Если не справляется с нагрузкой, шел бы в частный кабинет бумажки перебирать.       Эти слова больно кололи Феликса, сидевшего в этот момент в полутемном санитарном узле и судорожно дышавшего над раковиной. Коллеги косо смотрели на его частые перерывы, не зная о беременности, и списывали всё на лень или капризы. Благодаря чуткости заведующей отделением, госпожи Кан, Феликса еще не отстранили от практики. Женщина всё прекрасно понимала. Она незаметно прикрывала его перед руководством, то и дело вызывая к себе под предлогом «срочной бумажной работы» и освобождая от тяжелых многочасовых обходов лежачих детей. Но главным его ангелом-хранителем в эти дни стал Бан Чан.       Чан, будучи верным другом и с возрастом ставшим невероятно чутким альфой, взял на себя роль невидимого щита. Он виртуозно, без лишнего шума забирал у Феликса самые тяжелые истории болезней, вписывая туда свое имя, брал за него изнуряющие ночные дежурства и неизменно оказывался рядом в моменты, когда Феликсу становилось совсем худо.       Вот и сейчас дверь ординаторской тихо приоткрылась, пропуская Чана внутрь. Феликс сидел на диванчике, подтянув колени к груди и спрятав лицо в ладонях. Его мелко трясло от очередного приступа тошноты, вызванного тем, что санитарка только что вымыла коридор едким дезраствором. Чан мягко закрыл дверь на защелку, отсекая шумную клинику, и подошел к другу. В его руках был стакан теплой, слегка подкисленной лимоном воды и пара мятных леденцов, которые он теперь всегда носил в кармане своего медицинского халата.       — Ликс, — негромко, чтобы не испугать, позвал Чан. Он присел на корточки перед диваном, бережно убирая дрожащие ладони омеги от его бледного лица. — Ну-ка, сделай глубокий вдох. Вот так. Выпей воды, полегчает.       Феликс послушно сделал глоток, чувствуя, как кислинка немного притупляет тошноту, и со слабым вздохом откинулся на спинку дивана. Его глаза были влажными и уставшими.       — Чан-и... мне так неудобно перед тобой, — прошептал Феликс, и в его голосе послышались слезы абсолютного бессилия. — Ты снова забрал моих пациентов на обход. Ребята в ординаторской уже шипят в мою сторону, думают, я обнаглел. Я должен идти работать. Я могу... я сейчас встану...       Он попытался опереться на ладони, чтобы подняться, но голова мгновенно закружилась, а перед глазами поплыли темные круги. Омежье тело просто отказывалось слушаться своего упрямого хозяина, требуя покоя ради сохранения новой жизни внутри.       Чан мягко, но настойчиво уложил его обратно, удерживая за плечи. Его взгляд был наполнен бесконечной теплотой и мягким укором.       — Ликс, прекрати это, — тихо, но твердо произнес альфа. — Ты никому ничего не должен доказывать. Ты отличный врач, и все здесь это знают. Но сейчас внутри тебя растет ребенок Хёнджина. Твоему организму тяжело, понимаешь? Иди в архив. Заведующая Кан специально оставила там карты для заполнения, там тихо, прохладно и совсем не пахнет медикаментами. Заполни их не торопясь. А я сам сделаю обход в третьей палате и закрою твою смену. Тебе нельзя так убиваться, ты просто упадешь мне под ноги на следующем обходе.       Феликс прикусил губу, чувствуя, как по щеке все-таки скатилась одна горячая слезинка. Чувство вины перед Чаном, который буквально тащил на себе двойную нагрузку, душило его.       — Спасибо тебе, — едва слышно выдохнул Феликс, принимая из рук друга мятный леденец и отправляя его под язык. — Я... я перед тобой в неоплатном долгу, Чан-а.       — Глупости не говори, — Чан тепло улыбнулся, поднимаясь во весь рост и ласково взъерошив светлые волосы омеги. — Хёнджин мне голову оторвет, если я тебя не уберегу. Давай, забирай леденцы и ползи в архив. А я пошел спасать детишек.       Когда Чан ушел, Феликс еще пару минут посидел в тишине ординаторской, бережно прижимая ладонь к своему пока еще абсолютно плоскому животу. Ощущение того, что он не справляется, ранило его профессиональную гордость, но поддержка Чана и понимание заведующей давали ему силы держаться дальше, не позволяя окончательно сломаться под весом этой тяжелой, но такой желанной беременности.

***

      В кабинете президента «Хван Глобал» пахло дорогой кожей, крепким кофе и едва уловимым, сухим ароматом тяжелого парфюма. Огромное пространство, обычно подавляющее своей стерильной роскошью и идеальным порядком, сегодня выглядело непривычно живым. На столе и диване лежало множество папок с бумагами. Хонджун стоял спиной к двери, глядя на панораму Сеула сквозь огромное бронированное стекло. Его плечи, всегда безупречно прямые и напряженные, сегодня казались чуть опущенными. В его позе больше не было той пугающей, монументальной жесткости, которая годами держала в страхе весь совет директоров. Казалось, после той памятной выставки Сонхва и мимолетной, но перевернувшей всё внутри встречи с маленьким Ники, в этом железном альфе что-то надломилось. Его фирменная броня дала глубокую, невидимую глазу трещину.       Раздался тихий, вежливый стук, и дверь кабинета плавно отворилась.       — Вызывал, отец? — Хёнджин вошел, держа в руках тонкий планшет с утренними отчетами. Он невольно мазнул взглядом по чемодану, подмечая про себя эту деталь, и перевел внимательный взор на Хонджуна.       Старший Хван медленно обернулся. Его лицо выглядело уставшим, под глазами залегли глубокие тени от недосыпа, а в темных глазах сквозила непривычная, тяжелая задумчивость.       — Заходи, Хёнджин. Садись, — Хонджун указал на кресло перед своим массивным заваленным бумагами, столом, а сам неторопливо прошел и сел напротив сына. Он открыл лежащую перед ним кожаную папку, взял перьевую ручку, но подписывать бумаги не спешил. Пару секунд он просто смотрел на отточенные движения Хёнджина, словно заново оценивая своего повзрослевшего преемника.       — Я улетаю в Европу на этой неделе, — негромко начал Хонджун, нарушая тишину. — Это ознакомительная поездка перед моим окончательным переездом осенью. Меня не будет ровно неделю.       Хёнджин понимающе кивнул, внимательно слушая.       — На время моего отсутствия вся корпорация переходит под твой личный контроль, — Хонджун наконец поставил размашистую подпись на верхнем документе и закрыл папку. Его взгляд стал предельно серьезным, собранным. — Считай это генеральной репетицией. Пробным экзаменом перед тем, как я полностью передам тебе бразды правления над «Хван Глобал» и пост президента. Все текущие вопросы, контракты, спорные моменты — теперь это полностью твоя зона ответственности. Я хочу увидеть, как ты справишься без моей страховки. Ты готов?       Внутри Хёнджина мгновенно поднялась волна азарта и здоровой альфа-гордости. Это был вызов, к которому он шел всю свою жизнь.       — Я готов, отец. Корпорация в надежных руках, тебе не о чем беспокоиться в Европе, — твердо ответил Хёнджин, и в его голосе звенела непоколебимая уверенность.       Хонджун удовлетворенно хмыкнул, но его мысли явно были заняты чем-то другим. Он отложил ручку в сторону, и его пальцы на мгновение судорожно сжались на краю стола. Хонджун отвел взгляд в сторону, словно собираясь с духом для какого-то сложного, противоестественного для его гордости шага. Его кадык дернулся. Он выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда другую папку — из плотной, матовой бумаги гербового ведомства, и неуклюжим, резким жестом пододвинул её к Хёнджину.       — Возьми. Это тоже нужно подписать с твоей стороны, — глухо произнес старший Хван, по-прежнему избегая прямого зрительного контакта с сыном.       Хёнджин нахмурился, притягивая к себе папку, и открыл её. Первое же слово, напечатанное на титульном листе крупным шрифтом, заставило его пальцы замереть, а дыхание — перехватить.

«ДАРСТВЕННАЯ»

      Он быстро пробежался глазами по строчкам юридического текста, не веря собственным глазам. Двадцать процентов акций крупнейшего конгломерата «Хван Глобал». Безвозмездная передача.       — Отец... — Хёнджин ошеломленно поднял глаза на Хонджуна. — Что это? Двадцать процентов? Но зачем...       Хонджун тяжело вздохнул, подпирая подбородок сцепленными в замок пальцами. Его лицо на миг исказилось от внутренней борьбы — ему, привыкшему выражать свои чувства исключительно через сухие бизнес-показатели, этот разговор давался с колоссальным трудом.       — Здесь дарственная, — негромко, но отчетливо произнес Хонджун, смотря теперь прямо в глаза сыну. Его голос слегка вибрировал. — Двадцать процентов акций корпорации переходят моему будущему внуку. Оформление завершится в день его рождения. Это... один из моих подарков к его появлению на свет.       Хёнджин сидел неподвижно, потрясенный этой внезапной, обезоруживающей мягкостью отца. Двадцать процентов акций — это были не просто колоссальные, баснословные деньги, способные обеспечить безбедную жизнь нескольким поколениям вперед. Это было нечто гораздо большее. Это был первый в жизни Хонджуна жест искреннего, молчаливого раскаяния. Это было признание им своих прошлых ошибок. Шаг навстречу семье, которую он когда-то едва не разрушил своей жестокостью и слепой погоней за властью. слова Сонхва и тот ясный, невинный взгляд маленького Ники на выставке действительно запустили внутри этого железного человека необратимый процесс изменений.       — Я... не хочу, — Хонджун на секунду запнулся, и его суровый голос на мгновение стал тихим, почти уязвимым, — чтобы мой внук рос, зная обо мне только из заголовков газет и деловых хроник. Я совершил много ошибок с тобой, Хёнджин. И с твоим папой. Но... я хочу попробовать стать для этого ребенка кем-то другим. Кем-то, кто защитит его будущее еще до его рождения.       Хёнджин почувствовал, как к горлу подкатил тяжелый, теплый ком. Все старые обиды, недопонимания и холодная стена, которая стояла между ними годами, в эту секунду словно оплавились под первыми лучами весеннего солнца. Он увидел перед собой не грозного президента корпорации, а уставшего отца, который отчаянно пытался исправить то, что еще можно было исправить.       Хёнджин медленно закрыл папку, бережно прижимая её ладонью к столу, и посмотрел на Хонджуна самым теплым, благодарным взглядом, на какой только был способен.       — Спасибо, отец, — негромко, но с глубоким уважением произнес Хёнджин. — Для нас с Феликсом это... это действительно очень много значит. Спасибо тебе.       Хонджун на секунду прикрыл глаза, шумно выдыхая, словно с его плеч наконец свалилась огромная глыба. На его уставшем лице на мгновение показалась едва заметная, но искренняя и мягкая улыбка.       — Иди работать, Хёнджин, — уже привычным, деловым тоном скомандовал он, возвращая маску босса, но его глаза оставались теплыми. — У тебя впереди очень тяжелая неделя. Покажи мне, на что ты способен.       Хёнджин поднялся, почтительно поклонился отцу и уверенным шагом направился к выходу, крепко прижимая к груди папку с дарственной. Первый серьезный экзамен в его жизни начинался прямо сейчас, но теперь за его спиной стояла сила всей его семьи, готовой поддержать его в любую минуту.

***

      После тяжелого, удушающего разговора с Саном у лифтов внутри Ёсана всё дрожало от мелкой, неконтролируемой изнуряющей злости. Маска «ледяного принца» вернулась на его лицо механически, но под ней горели обожженные нервы. Возвращаться в кабинет не хотелось, там до сих пор витал призрак устроенного Саном погрома. Идти в общую корпоративную курилку, душную и заполненную праздными разговорами клерков, хотелось еще меньше. Ёсану жизненно необходим был простор. Ему хотелось, чтобы прохладный весенний сеульский ветер, пахнущий близким дождем и свежестью, бесцеремонно трепал его темные волосы, выдувая из головы все эти липкие, навязчивые мысли об альфах. О Сане. О его собственнической ярости. О его сокрушительно-бессильном взгляде.       Омега быстро спустился на лифте и вышел на улицу через боковой служебный выход. Прохлада весеннего дня мгновенно коснулась его разгоряченной кожи, принося секундное облегчение. Сделав глубокий вдох, Ёсан достал из кармана пиджака свою электронную сигарету. Он затянулся глубоко, до предела, выдыхая плотное, ароматное облако пара, которое тут же уносил резкий порыв ветра. Ёсан курил быстро, нервно, словно паровоз, стремясь заполнить легкие хоть чем-то, кроме осевшего в горле тяжелого запаха Сана.       Однако уже через пару минут электронка внезапно издала глухой, сухой щелчок и замигала тревожным красным индикатором. Тяга оборвалась на полувздохе. Ёсан разочарованно отстранил девайс от губ, поднес его к глазам и печально, раздосадованно застонал. Он посмотрел на свету сквозь прозрачное пластиковое окошко картриджа — внутри не осталось ни единой капли жидкости. Из-за этого непрекращающегося кошмара по имени Чхве Сан и мыслей о нем, крутящихся в голове бесконечным вихрем, Ёсан совсем потерял счет времени и совершенно не уследил за тем, что его испаритель пуст.       — Ну почему всё именно сегодня... — тихо выдохнул он, готовый с досады швырнуть бесполезный кусок пластика обратно в карман.       Но не успел он опустить руку, как прямо перед его лицом возникла аристократичная, безупречно бледная ладонь с длинными, точеными пальцами. Между средним и указательным пальцами была зажата тонкая классическая сигарета.       Ёсан удивленно моргнул и обернулся.       Рядом с ним стоял Пак Сонхун. Его пальто из тонкой шерсти было элегантно распахнуто, а в уголках его пухлых, красивых губ уже тлела точно такая же сигарета, пуская в серое небо тонкую струйку сизого дыма. Сонхун смотрел на него спокойно, флегматично, но в глубине его темных глаз читалась какая-то необъяснимая, бережная мягкость. Ёсан на секунду завис, глядя на протянутую сигарету, а затем тихо хмыкнул, принимая ее теплыми пальцами.       — Следили за мной, аналитик Пак? — негромко, с легкой, едва заметной хрипотцой в голосе спросил омега, приподнимая бровь.       Сонхун достал из кармана дорогую металлическую зажигалку. Он сделал шаг ближе — ровно настолько, чтобы заслонить Ёсана своим телом от резкого порыва весеннего ветра, но при этом не нарушить его личных границ. Щелкнуло колесико, и между ними заплясало яркое, теплое пламя.       Сонхун едва заметно улыбнулся самым уголком губ, удерживая огонек:       — Совсем чуть-чуть, заместитель Ли. Показалось, что вам нужно выпустить пар. Буквально.       Ёсан посмотрел на эту мягкую улыбку, и внутри него окончательно улеглось последнее раздражение. Напряжение в плечах растаяло. Он отразил эту улыбку — едва заметно, одними уголками губ, наклонился к пламени и зажал сигарету между своих губ, делая первую, спасительную затяжку.       В эту самую секунду высоко над ними, в просторном кабинете вице-президент корпорации, царила совсем другая атмосфера. Хёнджин сидел за своим рабочим столом, сосредоточенно разбираясь с пухлыми папками документов, его первая неделя «за главного» требовала максимальной концентрации. Однако его гость, Чхве Сан, работать явно не собирался.       Сан стоял у огромного панорамного окна, засунув руки в карманы брюк. Его спина была напряжена до предела, а взгляд мертвой хваткой вцепился в две крошечные фигурки внизу, на заднем дворе у служебного входа. С высоты девятого этажа они казались маленькими, но Сан с его звериной интуицией безошибочно узнал Ёсана. И того самого нового директора аналитического отдела. Он видел, как Сонхун прикуривает сигарету Ёсану, как защищает его от ветра своим телом, как они стоят рядом, окутанные дымом, и о чем-то спокойно разговаривают. Ёсан улыбался ему. Сан видел это даже сквозь толщу стекла. Желваки на лице Сана заходили ходуном, а пальцы в карманах сжались в кулаки до хруста в суставах. Внутренний мир Чхве в этот момент превращался в сущий, выжигающий ад.       — Зачем ты нанял этого придурка? — резко, без всякого вступления спросил Сан. Его голос прозвучал глухо и хрипло, разрезая рабочую тишину кабинета.       Хёнджин удивленно поднял голову от бумаг, переводя недоуменный взгляд на друга:       — Ты о ком? О Сонхуне? Сан-а, он высококлассный специалист, один из лучших аналитиков филиана корпорации в Лондоне. Нам невероятно повезло, что он согласился перевестись в главный офис. Он между прочем не хотел возвращаться в Корею. А в чем проблема?       — В том, что он ублюдок, — процедил Сан сквозь зубы, не отрывая взгляда от окна.       В голове Сана яркой, болезненной вспышкой пронеслись воспоминания из прошлого. Сан и Сонхун прекрасно знали друг друга. Они учились в одном престижном университете в Англии, вращались в одних кругах золотой молодежи и не раз сталкивались лбами. Сан слишком хорошо знал, кто такой Пак Сонхун под этой своей безупречной маской флегматичного, вежливого аристократа. Сонхун никогда не устраивал дешевых сцен, не лез в драки и не пытался доминировать грубой силой, как это делал сам Сан. Но этот парень обладал пугающим, расчетливым умом. Он действовал тонко, благородно, мягко обходя острые углы, но в итоге всегда, абсолютно всегда, добивался того, чего хотел. Его мягкость была опаснее любого клинка, потому что против нее невозможно было выстроить защиту. Она усыпляла бдительность.       И теперь этот человек стоял внизу, на расстоянии вытянутой руки от Ёсана. Он уже нашел к нему подход. Он заставил неприступного «ледяного принца» расслабиться и улыбнуться всего за несколько часов.       Для Сана это было не просто поражением — это было началом конца. Он понимал, если Сонхун решит забрать Ёсана себе, он сделает это так красиво и чисто, что Ёсан сам сделает шаг навстречу. И это осознание медленно, но верно разрывало Сана на куски.