Минус на минус: Абсолютный плюс

      Майское утро щедро затапливало просторную гостиную квартиры жидким золотом солнечных лучей. В воздухе плыл густой, пряный аромат свежезаваренного имбирного чая с лимоном — этот запах в последние дни стал неофициальным маркером пробуждения дома. На светлом паркете, звонко цокая когтями, увлеченно крутилась Кимми. Рыжая кокер-спаниель со всей страстью преданного питомца выписывала восьмерки вокруг кухонного островка, то и дело задирая морду вверх и преданно заглядывая в глаза хозяевам. Стоило Хёнджину отрезать тонкую дольку сочного яблока, как собачие лапы начинали топотать с удвоенной скоростью, выбивая дробь по полу.       Феликс стоял у кухонной стойки, завернутый в безразмерное, плотное худи Хёнджина, которое доходило ему почти до колен. Ткань пахла кондиционером и домашним уютом. Заспанный, с растрепанными после ночи светлыми волосами и едва заметными веснушками на бледных щеках, он выглядел до невозможности хрупким и домашним. Несмотря на строгие запреты альфы лишний раз подниматься с постели ни свет ни заря, Ликс упрямо выползал из спальни каждое утро. Ему было жизненно необходимо лично проводить мужа на работу.       Хёнджин уже был полностью собран: безупречно отглаженная рубашка, строгие темные брюки, волосы зачесаны назад и перехвачены на затылке в аккуратный хвостик. Он как раз затягивал кожаный ремень, когда Феликс, мягко шаркая тапочками, подошел ближе, чтобы по привычке обнять мужа перед уходом и получить свою законную порцию утренних поцелуев.       Омега потянулся вверх, обвивая руками шею альфы, и привычным движением уткнулся носом в теплую кожу на стыке шеи и плеча Хёнджина, собираясь вдохнуть родной, успокаивающий запах дерева и металла. Но в следующую же секунду всё пошло не по плану.       Лицо Феликса резко исказилось. Глаза округлились от внезапного шока, а к горлу моментально подступил тяжелый, удушливый ком тошноты. Омега буквально оттолкнул Хёнджина от себя, сделав два быстрых шага назад, и судорожно зажал нос и рот ладонью, тяжело и рвано дыша через пальцы. Хёнджин в недоумении замер на месте, так и не успев опустить руки, которые только что собирался устроить на талии мужа. На его лице отразился неподдельный испуг.       — Что такое, солнце? — Хван сделал осторожный шаг вперед, всматриваясь в побледневшее лицо Феликса. — Я сделал тебе больно? Резко перехватил? Где-то колет?       Феликс посмотрел на него снизу вверх — обиженно, сердито и с глубочайшим, искренним недовольством в затуманенных глазах. Он убрал ладонь от лица, но продолжал брезгливо морщить аккуратный нос.       — Твой одеколон... — проворчал Ликс, и в его голосе послышались капризные, звенящие нотки. — Хёнджин, это просто отвратительно! Как взрослый, уважающий себя альфа, вице-президент огромной корпорации, может пользоваться таким кошмаром? От тебя сейчас пахнет просто ужасно!       Хёнджин растерянно моргнул, на секунду потеряв дар речи. Он невольно опустил подбородок, пытаясь сам понюхать воротник собственной рубашки.       — Ликси, но это мой обычный парфюм...       — Эта твоя редкостная химическая гадость перебивает вообще всё! — вскинулся Феликс, его гормоны, бушующие в организме, сработали как пороховая бочка. Он всплеснул руками, едва не задев крутящуюся под ногами Кимми. — От этого запаха разит каким-то дешевым автомобильным освежителем воздуха, у меня от него голова кругом идет и тошнить начинает! Ты полностью уничтожил свой природный запах. Тот запах, который мне вообще-то нравится, который меня успокаивает! А сейчас передо мной стоит какой-то флакон с химикатами.       Хёнджин удивленно приподнял левую бровь, пытаясь включить свою хваленую офисную логику, которая в стенах этого дома в последнее время работала со сбоями, если вообще работала.       — Ликси, этому парфюму два года. Я пользуюсь им каждый день, — мягко, стараясь говорить как можно тише и спокойнее, произнес Хван. — И более того, солнце... ты сам подарил мне его на позапрошлую годовщину. Сказал, что этот древесный шлейф сводит тебя с ума и дополняет мой запах. Хочешь, я прямо сейчас пойду и сменю рубашку? Это не проблема.       На лопатках Феликса от такого заявления, кажется, даже дыбом встали невидимые волоски. Он возмущенно округлил глаза и уставился на Хёнджина так, словно тот только что обвинил его в государственной измене.       — Я?! — искренне, до глубины души возмутился омега, прижимая ладонь к груди. — Да у меня никогда в жизни не было такого дурного вкуса! Чтобы я купил этот ядохимикат? Хёнджин, я впервые в жизни этот кошмар на тебе чувствую! Не выдумывай и не перекладывай на меня вину за то, что решил облиться вонючкой из машины.       Хёнджин открыл было рот, чтобы сказать, что пустой флакон от точно таких же духов до сих пор стоит на зеркальном столике в их ванной, но вовремя прикусил язык. Наблюдая за тем, как Феликс смешно раздувает ноздри, а его щеки порозовели от праведного гнева, Хван вовремя вспомнил все наставления лечащего врача. Спорить с омегой на исходе первого триместра — это всё равно что пытаться договориться с тайфуном. Бессмысленно и травмоопасно для семейного бюджета.       — Хорошо, хорошо, солнце, — Хёнджин примирительно поднял ладони вверх, медленно отступая к выходу. — Ты прав. Моя ошибка. Я больше не буду им душиться. Обещаю.       Феликс, словно по щелчку тумблера, мгновенно потерял интерес к теме парфюма. Его взгляд упал на кухонный стол.       — Джинни, а где та упавшая долька яблока? Кимми её съела? О боже, Кимми, тебе нельзя столько сахара, иди сюда, моя девочка... — омега тут же отвлекся, опускаясь на корточки перед спаниелем и полностью переключая всё свое безграничное внимание на собаку.       Хёнджин молча вздохнул, качнув головой. Проводив взглядом мягкую фигуру мужа, он взял со стойки ключи от машины, свой рабочий портфель и тихо вышел из квартиры, аккуратно притянув за собой тяжелую дверь. Спускаясь в зеркальном лифте до подземного паркинга, Хёнджин остался один на один со своими мыслями. Во внутреннем монологе вице-президента сейчас происходила масштабная переоценка ценностей. Он посмотрел на свое отражение в глянцевой стене: строгий, представительный, пахнущий дорогим селективным парфюмом мужчина, которому через полчаса нужно будет выдерживать натиск совета директоров.       Но в голове крутились слова Феликса.       «Химическая гадость... у меня кружится голова».       Хёнджин понимал, первый триместр беременности Феликса официально выходил на свой самый дикий, непредсказуемый пик. Организм омеги перестраивался, обостряя все чувства до предела, и то, что раньше казалось нормой, теперь воспринималось как прямая угроза. Хван на секунду представил, как Феликс весь день сидит дома один, борется с тошнотой и ментально грызет себя, а вечером возвращается он — источник этого «кошмарного» запаха.       «К черту парфюм», — угрюмо подумал альфа, выруливая со стонки на оживленную сеульскую трассу.       Прямо в машине он принял жесткое, стратегическое решение. Начиная с сегодняшнего дня весь его дорогой парфюмерный гардероб отправляется в дальний ящик. Никаких дезодорантов с отдушками, никаких одеколонов. По дороге в офис он заедет в аптеку и купит упаковку самого простого, гипоаллергенного жидкого детского мыла без единого намека на запах. Того самого, которым обычно моют младенцев. Если для того, чтобы быть допущенным к телу собственного мужа, чтобы иметь возможность обнимать его по вечерам и утыкаться носом в шею, не вызывая у Ликса приступов рвоты, ему нужно пахнуть исключительно стерильной чистотой и собственным чистым запахом — он будет пахнуть именно так. В конце концов, статус вице-президента держится на миллионных контрактах, а не на шлейфе французских духов. А вот мир в его доме сейчас зависел от одного маленького, капризного омеги, который прямо сейчас кормил собаку яблоками на их кухне.

***

      Глубокая, глухая ночь опустилась на Сеул. На электронных часах, стоявших на прикроватной тумбочке, тускло светились цифры — 02:40. В огромной спальне царил абсолютный полумрак, нарушаемый лишь редкими отсветами далеких городских магистралей за окном.       Хёнджин вернулся из офиса критически поздно. Накануне совет директоров выжал из него все соки, ноги гудели от дикой усталости, а перед глазами до сих пор плыли бесконечные графики и финансовые отчеты. Учитывая, что ровно в восемь утра его ждало тяжелейшее совещание с иностранными инвесторами, альфа буквально дополз до кровати, наскоро приняв душ с тем самым купленным детским мылом без запаха. Он провалился в глубокий, мертвенный сон без сновидений едва его голова коснулась подушки. Казалось, ни один силовой шторм в мире не способен сейчас поднять его на ноги.       Но у природы на этот счет были свои, куда более суровые законы.       — Хён... Хёнджин-а, вставай. Ну же, Джинни, проснись! — сонный, но до пугающего настойчивый голос ворвался в сознание альфы вместе с ощутимыми толчками в плечо.       Хёнджин глухо застонал в подушку, не размыкая век. Он попытался отмахнуться, поглубже зарываясь лицом в одеяло, но Феликс не отступал. Омега сел на кровати, продолжая упорно и требовательно трясти мужа за плечо, пока Хван наконец с трудом не приоткрыл один глаз.       В слабом полумраке спальни Феликс выглядел почти мистически. Его карие глаза, подернутые ночной дымкой, горели каким-то фанатичным, пугающим блеском. На бледном лице застыло выражение глухого упрямства и непреодолимого, дикого дефицита чего-то жизненно важного.       — Джинни, мне срочно нужно поесть, — безапелляционно заявил Феликс, сглотнув набежавшую слюну. — Мне жизненно необходимы жареные китайские пельмени. И клубничное варенье. Обязательно вместе, в одной тарелке.       Хёнджин, чья голова соображала туго и со скрипом, несколько секунд просто переваривал услышанное. Сочетание жареного теста с мясом и приторно-сладкого топпинга посреди ночи прозвучало для его уставшего мозга как бред сумасшедшего. Альфа предпринял слабую, обреченную попытку воззвать к здравому смыслу и логике, едва ворочая сухим языком:       — Ликси, родной... спи, пожалуйста, — пробормотал Хёнджин, утыкаясь носом обратно в подушку. — Какие пельмени в три часа ночи? И почему с вареньем?.. Пожалуйста, солнце, ложись. Почему ты не поужинал со мной нормально вечером? Тогда бы сейчас не хотел есть. Потерпи до утра, я на рассвете встану и лично всё тебе приготовлю. Любые пельмени... любое мясо с вареньем...       Эти сонные, безобидные слова мгновенно сработали как детонатор. Внутри Феликса, чей гормональный фон сейчас напоминал действующий вулкан на пике извержения, что-то с треском надломилось. Секунда — и губы омеги задрожали. Вторая — и из его глаз покатились крупные, размером с хорошую горошину, слезы. Они мгновенно прочертили мокрые дорожки по его веснушчатым щекам. Феликс шумно, со всхлипом втянул носом воздух, отпуская плечо мужа, и закрыл лицо руками.       — Я так и знал! — раздался в тишине спальни его дрожащий, полный неподдельного горя голос. — Я так и знал, Хван Хёнджин! Ты меня просто не любишь! И ребенка нашего ты тоже, оказывается, не любишь, раз тебе жалко подняться и сходить для своего беременного мужа через дорогу в круглосуточный! Собственному омеге несчастных пельменей купить не можешь, лежишь тут, попрекаешь меня ужином...       Хёнджин от такого резкого перехода мгновенно растерял остатки сна. Он резко сел в кровати, ошалело глядя на рыдающего навзрыд Феликса. Картина мира рушилась на глазах.       — Ликси, ну ты чего? Солнце, постой, я не это имел в виду, — Хёнджин потянулся к нему, пытаясь обнять, но Феликс со слезами на глазах увернулся, забиваясь глубже в угол кровати и обнимая свои колени. Его понесло по волнам старых, давно похороненных обид, которые сейчас всплыли из подсознания во всей своей уродливой красе. — Ты всегда был таким! — всхлипывал Феликс, качая головой, а его голос срывался на искренний, даже детский плач. — Я сейчас сижу и вспоминаю старшую школу, когда я только переехал в ваш район и перевелся в «Чхонсан», в выпускной класс. Ты ведь с самого начала надо мной издевался! Помнишь? Помнишь, как твои шестерки зажали меня после физры и побили в душе спортивного блока?! Ты, наверное, специально потом на мне женился, заделал ребенка, чтобы продолжать свои скрытые издевательства! Измываешься надо мной, запер в четырех стенах и моришь меня и ребенка голодом!       Хёнджин замер, и его лицо приобрело абсолютно каменное, потерянное и до предела шокированное выражение. Он смотрел на рыдающего мужа, чувствуя, как внутри всё холодеет. Логика, статус вице-президента, здравый смысл — всё это рассыпалось в прах. Жестокая школьная разборка семилетней давности, за которую он извинялся на коленях годами и которую они давно оставили в прошлом, теперь была извлечена на свет и приравнена к международному преступлению против человечности. Хван отчетливо понял, если он сейчас не принесет эти чертовы пельмени с вареньем, его брак закончится прямо в этой спальне. Осознание того, что от ночного похода в магазин не отвертеться, пришло вместе с волной щемящей, острой нежности к этому капризному, плачущему сокровищу. Хёнджин быстро придвинулся ближе, преодолевая сопротивление, и крепко, надежно сгреб Феликса в свои объятия, прижимая его спиной к своей груди.       — Ликси, маленьий мой, послушай меня, — Хёнджин заговорил быстро, убаюкивающе, целуя омегу в макушку, в виски, ловя губами соленые слезы на щеках. — Не говори так, умоляю. Я безумно люблю тебя. И нашего малыша люблю больше жизни. То, что произошло в школе... господи, Ликс, я был малолетним, глупым придурком. Я давно всё осознал, сто раз искупил эту вину перед тобой и готов искупать её ещё столько же, всю оставшуюся жизнь. Только бы ты знал, как сильно я тебя люблю, и никогда больше не думал, что я могу сделать тебе больно.       Феликс в его руках стал постепенно затихать, его плечи уже не так сильно дрожали, хотя он всё ещё обиженно и прерывисто вздыхал, утыкаясь носом в шею альфы, пахнущую лишь природным запахом.       — Правда?.. — тихо, хрипло переспросил омега.       — Чистая правда, солнце, — Хёнджин облегченно выдохнул, аккуратно укладывая мужа обратно на подушки и бережно утирая пальцами остатки слез с его лица. — Я сейчас же иду в магазин. Принесу тебе всё, что ты захочешь. Хоть пельмени, хоть клубнику, хоть луну с неба. Лежи тихонько и ни о чем не думай.       Хёнджин со вздохом поднялся с кровати. Тело ломило от усталости, но внутри странным образом разлилось глухое спокойствие — альфийский дзен в действии. Он быстро натянул серые домашние спортивки, накинул легкую толстовку. Из угла комнаты, услышав шуршание одежды, тут же подняла голову заспанная Кимми. Кокер-спаниель сладко потянулась, забавно зевнув, и преданно уставилась на хозяина.       «Ладно, совместим приятное с полезным», — подумал Хёнджин, налевая на собаку шлейку и пристегивая поводок. Сонная собака на ночной прогулке был отличным предлогом, чтобы не выглядеть совсем безумно в глазах ночного продавца круглосуточного супермаркета.       На улице встретил прохладный майский воздух. Спальный район ночного Сеула спал, на дорогах почти не было машин. Хёнджин, ведя на поводке Кимми, которая увлеченно обнюхивала каждый столб, быстро пересек пустую дорогу и толкнул стеклянную дверь ярко освещенного «7-Eleven». Спустя десять минут он уже шагал обратно, бережно сжимая в руке шуршащий пластиковый пакет, из которого пахло разогретым в микроволновке тестом, а на дне глухо стучала стеклянная банка с клубничным джемом.       Когда Хёнджин тихо, стараясь не греметь лишний раз, вернулся в квартиру и отстегнул Кимми, в квартире стояла мертвая тишина. Альфа прошел на кухню, аккуратно выставил контейнер с жареными китайскими пельменями и банку варенья на стол.       Он зашел в спальню, ожидая увидеть радостного Феликса, но наткнулся лишь на посасывание. Феликс уже спал. Сладко, безмятежно, свернувшись калачиком и обнимая подушку, словно и не было той бури со слезами и школьными обидами двадцать минут назад. Его лицо в лунном свете казалось абсолютно расслабленным и ангельским.       Хёнджин тихо, невольно улыбнулся угоками губ. Он скинул толстовку и скользнул обратно под теплое одеяло, осторожно придвигаясь к омеге со спины, обнимая его и утыкаясь подбородком в пушистый затылок. Свою большую, горячую ладонь Хван аккуратно просунул под мягкую ткань футболки Феликса, бережно накрывая пока еще абсолютно плоский, едва теплый животик. Засыпая с чувством выполненного долга и зная, что через три с половиной часа зазвенит будильник на работу, Хёнджин чувствовал странное, абсолютное счастье. Его мир был здесь, под его ладонью, и ради этого мира он был готов штурмовать любые круглосуточные магазины вселенной.

***

      Выходной день ворвался в дом молодой семьи Хван вместе с ослепительным, уже совсем по-летнему жарким солнцем. Свет затапливал просторную гостиную, дробясь миллиардами искр на стеклянных поверхностях и мягко подсвечивая парящие в воздухе пылинки. На огромном велюровом диване в гостинной, обложившись подушками, сидели Хёнджин и Феликс. На коленях альфы покоился раскрытый ноутбук, на экране которого пестрели вкладки дизайнерских магазинов интерьера. В воздухе царило ленивое, уютное спокойствие, прерываемое лишь тихим пощелкиванием мышки и сопением Кимми, растянувшейся на ковре в самом центре солнечного зайчика.       Они выбирали мебель для детской. Феликс, увлеченно листая каталог, указывал пальчиком на лаконичные скандинавские модели из светлого дуба. Хёнджин послушно кликал, переносил позиции в корзину и то и дело притягивал мужа ближе, целуя в висок и вдыхая чистый, едва уловимый запах его кожи.       — Так, значит, этот комод, пеленальный столик с мягким матрасом и круглая люлька из бука? — Хёнджин ласково улыбнулся, открывая окно онлайн-оплаты. На экране высветилась внушительная сумма с четырьмя нулями. Альфа, даже не глядя на цифры, привычным, доведенным до автоматизма жестом достал из бумажника свою тяжелую платиновую карту и начал быстро вбивать длинный шестнадцатизначный номер.       Он был сосредоточен на экране, поэтому не сразу заметил, как Феликс внезапно затих.       Пальчики омеги, только что увлеченно масштабировавшие картинку предположительной планировки детской на планшете, безвольно опустились на колени. Феликс уставился на глянцевый пластик банковской карты в руках Хёнджина, и его лицо стремительно посерело. Жизнерадостный блеск в глазах потух, уступая место тяжелой, гнетущей тени. Секунда — и омега резко закрыл лицо обеими ладонями, прячась от солнечного света, а из-за его пальцев вырвался тихий, надрывный всхлип-вздох.       Хёнджин вздрогнул. Сердце альфы мгновенно сделало кульбит и упало куда-то в район желудка — после больницы любые слезы мужа вызывали у него глухую панику. Он тут же захлокнул ноутбук, откладывая его на журнальный столик у дивана, и резко развернулся к Феликсу.       — Малыш? Господи, Ликси, что случилось? — Хёнджин испуганно заглядывал в его лицо, пытаясь мягко убрать ладони омеги от заплаканных глаз. — Тебе плохо? Живот болит? Или... или не тот цвет мебели? Скажи мне, мы всё поменяем, отменим заказ, выберем другой гарнитур, солнце, только не молчи.       Феликс лишь качнул головой, упрямо пряча лицо. Слезы уже вовсю текли по его ладоням, капая на ткань домашнего худи. Гормоны снова безжалостно ударили по его и без того уязвимой менталке, выворачивая наизнанку скрытые страхи. Накатила тяжелая, удушливая волна собственной неполноценности.       — Ты оплачиваешь абсолютно всё, — сквозь горькие, душащие слезы признался Феликс, и его голос прозвучал так потерянно, словно он остался один посреди огромной пустыни. — Каждую мелочь. Каждую капельницу, каждый витамин, эту дорогущую мебель... А я? Я просто сижу дома, как тепличный цветок. Джинни, мои накопления обычного педиатра на фоне твоих бюджетов — это просто копейки! Я даже ничего масштабного, ничего действительно стоящего для нашего собственного ребенка купить не могу на свои деньги, а очень хочу... Я чувствую себя какой-то содержанкой. Симулянтом. Обузой, которая повисла на твоей шее. Я... я бесполезен, Хёнджин. Абсолютно бесполезен для нашей семьи.       У Хёнджина от этих слов едва не перехватило дыхание. В груди болезненно защемило. За последние недели он научился распознавать эти внезапные вспышки «беременного синдрома вины», но каждый раз они ранили его до глубины души. Альфа понимал, что логические доводы о том, что у них общий бюджет, сейчас не сработают. Здесь нужно было действовать на глубинном, тактильном и ментальном уровне.       Хван решительно перехватил тонкие, подрагивающие запястья Феликса, мягко, но настойчиво отнимая его руки от лица. Одним плавным движением он притянул омегу к себе на колени, усаживая лицом к себе и крепко закольцовывая руки на его талии. Феликс не сопротивлялся, он лишь уткнулся носом в изгиб широкой шеи Хёнджина, пряча мокрые глаза, пока его плечи мелко подрагивали от безмолвных слез. Хёнджин бережно прижал его к себе, словно хрустальную вазу, даря омеге всё свое тепло и монументальную уверенность. Он начал медленно, успокаивающе водить ладонью по спине Феликса, вверх и вниз, баюкая его в своих объятиях.       — Солнышко ты моё... Маленький, глупый омега, — нежно, с бесконечной любовью прошептал Хёнджин, утыкаясь губами в пушистый светлый висок мужа. Он принялся бережно зацеловывать его мокрые ресницы, собирая пухлыми губами соленые дорожки на щеках, заставляя Ликса шумно вздыхать. Голос Хвана звучал низко, ровно, обволакивающе, заполняя собой всю звенящую тишину залитой солнцем гостиной. Он говорил веско, вбивая каждое слово прямо в подсознание Феликса, чтобы выжечь там эту глупую неуверенность. — Посмотри на меня, Ликси. Ну же, посмотри на своего альфу.       Омега нехотя приподнял голову, шмыгая носом и глядя на мужа покрасневшими, полными слез глазами, где ресницы склеились лучиками. Хёнджин поймал его взгляд, удерживая своей ладонью его подбородок.       — Ты даришь этому ребенку жизнь, Феликс, — твердо произнес Хёнджин, и его глаза потемнели от переполнявших его эмоций. — Ты прямо сейчас отдаешь ему свое тело, свое здоровье, свои силы. Ты терпишь токсикоз, слабость, ты лежал в больнице под капельницами, твоё тело перестраивается каждую секунду ради того, чтобы наш малыш родился здоровым. Твой вклад в нашу семью — он бесценен. Никакие миллиарды «Хван Глобал» не купят то, что делаешь ты. А мои деньги, — Хёнджин пренебрежительно косился на оставленный ноутбук и платиновую карту. — Это просто бумага, Ликс. Обычная, безликая бумага, которую я зарабатываю и вкалываю на этой чертовой бирже только для одного, чтобы ты и наш ребенок ни в чем не нуждались. Чтобы вы были в безопасности. Твоя забота и твоё тело — это фундамент нашего дома. А деньги — это просто краска на стенах. Понимаешь меня?       Феликс внимательно вслушивался в его хрипловатый, уверенный голос. Слова Хёнджина, наполненные такой искренней, непоколебимой защитой, медленно, слой за слоем снимали с его души этот давящий, уродливый камень «бесполезности». Омега сделал глубокий, дрожащий вдох, и его рваное дыхание постепенно начало выравниваться.       Он послушно прижался лбом к плечу Хёнджина, чувствуя, как внутри разливается долгожданное, умиротворяющее тепло. Пропало желание плакать, уступив место какому-то новому, сладкому и тягучему чувству, которое начало медленно зарождаться в самом низу живота. Нежность альфы, его безграничное обожание действовали как лучшее терапевтическое лекарство, плавно переводя эмоциональный шторм в совершенно иное, интимное русло.       Хёнджин почувствовал, как Феликс обмяк в его руках, полностью отдаваясь моменту, и закрепил эту маленькую ментальную победу новым поцелуем. На этот раз он не просто утешал, он забирал остатки чужой тревоги, заменяя её чистым, концентрированным обожанием. Поцелуй стал глубже, тягучее, он постепенно распалял их обоих, заставляя забыть о каталогах мебели и платиновых картах. Хёнджин медленно отстранился от искусанных, влажных губ мужа и перешел ниже, ведя влажную дорожку поцелуев по подбородку к тонкой, беззащитно вытянутой омежьей шее. Феликс сладостно выдохнул, запрокидывая голову и подставляя альфе чувствительную кожу.       Хёнджин действовал без спешки, с какой-то особенной, благоговейной медлительностью. Его ладони скользнули под край объемного домашнего худи, бережно собирая плотную ткань вверх. Каждое движение было наполнено невероятным трепетом, альфа не делал никаких резких рывков, помня о хрупком положении мужа и недавних больничных капельницах. Он аккуратно освободил сначала одну руку Феликса, затем другую, помогая омеге полностью скинуть вещь и оставляя его обнаженным по пояс в лучах полуденного солнца. Хёнджин замер на секунду, переставая дышать. Он просто смотрел на мужа, затаив дыхание. Несмотря на то, что никакого животика еще совсем не было видно — Феликс по-прежнему оставался подтянутым, изящным, с тонкими ребрами и аккуратными линиями пресса, Хван смотрел на его тело так, словно перед ним находилось величайшее чудо света. В этом взгляде не было голодной, слепой похоти как в самом начале отношений; в нем читалось чистое, сакральное обожание мужчины, чья вселенная прямо сейчас замыкалась на одном конкретном человеке.       Его ладони, привычно теплые и сухие, медленно легли на узкую талию Феликса. От этого мягкого, собственнического прикосновения омега сладко затрепетал, по его коже побежали едва заметные мурашки, а пальцы инстинктивно вцепились в крепкие плечи альфы.       — Ты такой красивый, солнышко... У меня дыхание перехватывает, когда я на тебя смотрю, — хрипло, едва слышно прошептал Хёнджин, заглядывая в потемневшие глаза мужа.       Не разрывая этого звенящего визуального контакта, Хёнджин скользнул ладонями ниже, к резинке домашних клетчатых шорт. Действуя всё так же плавно и бережно, он аккуратно спустил одежду вместе с бельем вниз по бедрам Феликса, полностью освобождая его от ненужной ткани. Омега приподнялся на коленях, позволяя Хёнджину откинуть шорты в сторону, и тут же заново опустился на бедра альфы, которые всё еще были скрыты серой тканью домашних спортивок.       Теперь они сидели в максимальной, сокрушительной близости друг к другу прямо посреди залитой солнцем гостиной. Округлости бёдер Феликса были плотно, без зазора прижаты по двум сторонам к сильным бедрам Хёнджина, создавая интимный, горячий замок. Большие, надежные ладони альфы легли на мягкие, обнаженные ягодицы Феликса, слегка прижимая его к себе и заставляя омегу отчетливо почувствовать твердый бугор альфьего возбуждения сквозь ткань штанов.       Они замерли, тяжело и рвано дыша. Феликс сидел сверху, чуть наклонившись вперед, его светлые волосы мягко падали на лоб, а на щеках горел естественный, яркий румянец возбуждения. Хёнджин смотрел на него снизу вверх, не разжимая объятий. Они смотрели глаза в глаза — долго, пронзительно, без слов обещая друг другу абсолютную безопасность, верность и любовь, которая прямо сейчас заполняла всю комнату до самого потолка.       Время вокруг них словно замедлило свой ход, увязая в золотистых полуденных лучах. Хёнджин окончательно и бесповоротно переключился в режим «абсолютной нежности». В его движениях не осталось и капли той привычной, первобытной альфийской доминантности или спешки, которая иногда накрывала их до беременности. Сейчас у него была совершенно иная, куда более глубокая и трепетная цель — он хотел очертить ладонями и губами каждый сантиметр омежьего тела, заставить Феликса физически, каждой клеточкой кожи прочувствовать, насколько он любим, желаннен и свят для своего мужа.       Хёнджин начал с губ. Он подался чуть вперед, сокращая последние крохи расстояния, и вовлек Феликса в поцелуй. Это было невероятно мягкое, тягучее и глубокое прикосновение, лишенное даже намека на агрессию или требовательность. Позволяя омеге перевести дыхание, Хёнджин отстранился всего на миллиметр, чтобы тут же спуститься ниже. Его губы, влажные и горячие, проложили неторопливый маршрут по подбородку к чувствительной омежьей шее, заставляя Ликса сладостно выгибаться в чужих руках. Хван целовал его бережно, но ощутимо, оставляя легкие, быстро бледнеющие следы на бледной коже, а его большие ладони в этот момент медленно поглаживали обнаженные бедра Феликса, успокаивая мелкую, нервную дрожь.       — Хён... джин-а...— сорвался с искусанных губ тихий, прерывистый шепот, больше похожий на мольбу.       Но альфа лишь глубже зарылся носом в изгиб его ключицы, вдыхая чистый, концентрированный природный запах своего омеги, что всё сильнее приобретал молочные ноты. Из-за бушующих гормонов и долгого воздержания организм Феликса реагировал на ласки с пугающей взаимностью — у него выделялось так много естественной смазки, что густая влага уже вовсю марала серый трикотаж домашних спортивок Хёнджина, на которых Ликс продолжал сидеть. Эта влажная, горячая метка окончательно сорвала с альфы остатки спокойствия.       Хёнджин одним резким, но точным движением стащил через голову свою домашнюю футболку, отбросив её куда-то на пол и остался голым по пояс. Его рельефный торс покрылся едва заметной испариной. Наклонившись к Феликсу, Хван осторожно скользнул ладонью между их бедер. Его пальцы, испачканные в чужой смазке, чутко и плавно вошли внутрь омежьего лона. Хёнджин действовал невероятно осторожно. В его голове набатом стучали предупреждения врачей и воспоминания о белых больничных стенах, поэтому он ни на секунду не позволял себе грубости или резких толчков. Пальцы двигались внутри Феликса мягко, растягивая, массируя и подготавливая кольцо узких мышц. Чтобы облегчить омеге процесс, Хёнджин осторожно потянул его за талию на себя, увлекая в новое положение. Он уложил Феликса грудью прямо себе на грудь, заставляя того немного приподнять бедра над своими и опустить разгоряченный лоб на его широкое плечо.       Такая поза заставила Феликса раскрыться еще глубже. Пальцы альфы внутри провернулись, нажимая на самые чувствительные точки, что моментально выбило из груди Ликса громкий, хриплый стон наслаждения. Омега судорожно выдохнул Хёнджину прямо в ухо, а его обнаженные бедра инстинктивно дернулись. Он начал едва заметно, рвано потираться пахом о обтянутый тканью белья и штанов альфий член. Очередное трение принесло Феликсу такую острую волну удовольствия, что он пальцами до побелевших костяшек вцепился в крепкие лопатки мужа.       В комнате больше не осталось посторонних звуков — только их рваное, хриплое дыхание, шорох велюровых подушек и этот тихий, бесконечно заботливый шепот Хёнджина, который продолжал контролировать каждое микродвижение своего тела.       Хван аккуратно отстранил голову Феликса от своей шеи, мягко перехватив его за подбородок. Ему было жизненно необходимо видеть реакцию мужа, держать этот непрерывный зрительный контакт, чтобы не упустить ни единой вспышки дискомфорта.       — Солнышко, посмотри на меня... — тихо, сдерживая собственный рык, попросил Хёнджин, заглядывая в чужие глаза. — Всё хорошо? Не больно? Честно скажи мне.       Феликс с трудом разлепил тяжелые веки. Его ласковый, обычно чистый взгляд сейчас полностью подернулся томной, густой дымкой глубокого возбуждения. Зрачки расширились, утопив под собой темно-коричневый цвет, а губы были влажными и приоткрытыми. Он слабо качнул головой, еще сильнее сжимая пальцами широкие плечи альфы, умоляя его прекратить эту медленную пытку подготовкой.       — Хорошо, Джинни... очень хорошо, — сорвался с его губ прерывистый, рваный выдох, в котором сквозило безграничное доверие к своему мужчине. — Пожалуйста... я так хочу тебя. Больше не могу терпеть. Пожалуйста...       Слова Феликса стали для Хёнджина последней каплей, смывшей остатки его напускного самообладания. Омега, ведомый голодным, первобытным желанием, больше не собирался ждать ни секунды. Его тонкие пальцы решительно скользнули вниз, пробираясь под тугую резинку домашних штанов и белья Хёнджина. Стоило ладони Феликса коснуться обнаженной, горячей кожи, как альфа глухо, утробно зарычал, натягиваясь всем телом как струна. Феликс обхватил пальцами тяжелый, пульсирующий от прилившей крови член мужа и уверенным, собственническим движением вытащил его наружу. Омега медленно провел ладонью вверх и вниз по всей длине всего пару раз, размазывая выступившую смазку, отчего Хёнджин до хруста в шее запрокинул голову назад, сжимая челюсти. Ликс, тяжело дыша, чуть приподнялся на коленях над бедрами альфы. Удерживая чужое крупное возбуждение в своей руке, он аккуратно пристроил его головку прямо к своему испачканному естественной смазкой, подрагивающему кольцу мышц.       Хёнджин тут же перехватил инициативу, но сделал это мягко, без капли животной агрессии. Его большие, надежные ладони легли на округлые, обнаженные ягодицы Феликса, фиксируя его бедра.       — Медленно, Ликси... по чуть-чуть, — хрипло, сорванным голосом выдохнул Хван.       Он начал входить в него. Медленно, буквально по одному ничтожному миллиметру, давая узкому, горячему телу Феликса полностью принять его размеры и адаптироваться к непривычному за время вынужденного воздержания объему. Хёнджин ловил каждый сдавленный вздох, каждое изменение в лице мужа. На его лбу проступила вена от дикого напряжения, мышцы торса окаменели, но он упрямо сдерживал свой инстинкт толкнуть сильнее и глубже сразу до упора, готовый замереть без движения в любую секунду, если омега покажет хотя бы малейший признак боли или дискомфорта. Но Феликс лишь сладко, протяжно застонал, когда Хёнджин вошел в него на всю длину, затапливая изнутри сокрушительным, распирающим теплом. Мышцы омеги плотно, бархатно обхватили альфу, и Ликс с облегчением опустился обратно, полностью садясь на его бедра.       Хёнджин сидел, откинувшись на мягкую спинку дивана, а Феликс уютно устраивался на его бедрах, надежно обнимая ногами его твердые бедра. Омега начал медленно, плавно двигаться сверху — именно так, как нравилось ему самому, полностью контролируя глубину каждого толчка и скорость. Он чувствовал, как сильные ладони Хёнджина крепко, но бережно сжимают его попу, помогая удерживать равновесие и направляя его движения. Эта поза была идеальной для них двоих сейчас. Они могли непрерывно, голодно целоваться, смазывая губы слюной, делиться сбивчивым дыханием и, самое главное, видеть чистые, неприкрытые эмоции друг друга.       Ритм, который они поймали, был плавным, глубоким и укачивающим. В нем не было места яростному, жесткому траху, который они бывало практиковали до беременности; это было глубокое, чувственное соитие, больше похожее на замедленный, красивый танец двух идеально притертых друг к другу тел. Хёнджин двигался в такт мужу, подстраиваясь снизу, приподнимая бедра ровно настолько, чтобы доставлять Феликсу максимальное, запредельное удовольствие. Альфа полностью, без остатка подчинил свои бушующие инстинкты комфорту и безопасности омеги. Феликс, плавно раскачиваясь на его члене, зарывался пальцами в темные волосы на затылке Хвана, прерывисто стонал в его губы и чувствовал, как его сознание уплывает куда-то в блаженную невесомость. В этот момент, растворяясь в чужих горячих толчках, нежных поцелуях и шопоте, Ликс кожей ощущал себя защищенным огромным, непробиваемым и сильным куполом альфийской любви. Все его страхи, слезы и глупые мысли о собственной бесполезности окончательно сгорели в этом чистом, благословенном пламени их общего, семейного космоса.       Гостиная была до предела затоплена их общим, горячим дыханием, тихим шорохом тканей и влажными звуками толчков. Напряжение внутри омеги росло, концентрируясь острой, сладостной судорогой где-то в самом низу живота. Каждое плавное, глубокое движение выбивало из его груди скулящие стоны. Хёнджин чувствовал эту перемену: внутренние мышцы омеги начали мелко, ритмично сокращаться, сжимая его член до сладкой, невыносимой боли.       Разрядка накрыла их практически одновременно, став закономерным, мощным катарсисом для обоих после долгих недель воздержания и страхов.       Феликс содрогнулся первым. На пике запредельного наслаждения он резко откинул голову назад, подставляя солнцу обнаженную, влажную шею с бьющейся на ней жилкой. Глаза омеги затуманились, а с губ сорвался громкий, протяжный, хриплый стон, перешедший в рваный выдох, перед глазами поплыло и потемнело. Тело Ликса пробила крупная, неудержимая дрожь оргазма, и в ту же секунду его собственное возбуждение толчками излилось наружу, пачкая горячей белой жидкостью его собственный пах и плоский подтянутый живот Хёнджина. Феликс полностью растворился в этой ослепительной вспышке, бессильно роняя голову на плечо мужа и тяжело, судорожно хватая ртом воздух. Хёнджин, чьи инстинкты от этой чужой капитуляции окончательно сорвались с поводка, с трудом удерживал остатки контроля.       Его сильные ладони намертво перехватили талию мужа. Одним плавным, сильным движением Хёнджин ссадил разомлевшего, дрожащего Феликса со своего возбуждения дальше на своих бедрах. Внутренний напор вышиб остатки самообладания — Хван излился наружу, прямо поверх свежих следов Феликса. С тяжелым, утробным альфийским рыком, в котором смешались дикое облегчение, усталость последних дней и колоссальное, затапливающее обожание, Хёнджин ткнулся лицом в мягкое плечо мужа. Его торс тяжело и часто вздымался, мышцы постепенно теряли каменную жесткость, а по мышечной, широкой спине катились крупные капли пота.       Еще несколько минут они просто не могли пошевелиться, оглушенные силой собственной близости. Феликс всё еще слабо, остаточно вздрагивал на нём, его пальцы безвольно покоились на затылке Хёнджина, лениво перебирая темные пряди волос.       Постепенно рваный ритм их дыхания начал выравниваться. Хёнджин медленно повернул лицо к омеге, проехавшись скулой по светлым волосам омеги, что лежал на его груди. Взгляд Ликса был разнеженным, зацелованным, абсолютно чистым и счастливым. На его щеках горел яркий румянец, а на губах блуждала мягкая, сытая улыбка. Хван наклонился, обхватив пальцами чужой подбородок и бережно, с бесконечной благодарностью поцеловал его — сначала в лоб, затем в кончик носа и, наконец, в теплые, податливые губы. Поцелуй вышел ленивым, долгим и сладким, как майский мед. А затем они оба замерли, просто слушая эту звенящую, абсолютную тишину, воцарившуюся в их огромной квартире.       Пропали все тревоги. Улетучились страхи Феликса о собственной «бесполезности», растаяли мысли Хёнджина о предстоящем тяжелом совете директоров и недосыпе. В этой чистой, залитой солнцем гостиной существовали только они двое и та новая, крошечная жизнь, которую они так бережно охраняли внутри своего семейного купола. Вокруг царил звенящий, монументальный покой.

***

      Май незаметно перевалил за свою вторую половину, принося в Сеул духоту. До начала масштабной планерки оставалось около получаса, когда Ёсан, тихо стуча каблуками туфель по глянцевому бетонному полу, подошел к дверям своего рабочего кабинета. Офис только начинал просыпаться: где-то вдалеке шумела кофемашина, шуршали первые распечатанные отчеты, но в коридоре руководящего крыла царила педантичная, сонная тишина.       Ёсан толкнул тяжелую стеклянную дверь, собираясь привычным, доведенным до автоматизма жестом нажать на выключатель, но так и застыл на пороге. Его ладонь мертвой хваткой вцепилась в край дверной ручки, удерживая полотно, а сам омега впал в самый настоящий, глухой ступор. На его идеально чистом, строгом рабочем столе из темного дерева, прямо рядом с закрытым ноутбуком и аккуратной стопкой папок, стояла лаконичная стеклянная ваза. А в ней роскошный, пышный и одновременно невероятно нежный букет небесно-голубой гортензии, бережно разбавленный облаком мелкой, невесомой белой гипсофилы. Цветы выглядели так, словно их срезали всего пятнадцать минут назад: на сочных лепестках еще дрожали микроскопические капли прохладной росы.       Ёсан медленно, словно боясь спугнуть наваждение, отпустил дверь и прошел вглубь кабинета. Обойдя стол, он завороженно остановился прямо перед букетом. Омега наклонился чуть вперед, опираясь ладонями о край столешницы, и прикрыл глаза, глубоко вдыхая этот чудесный, едва уловимый, прохладно-сладкий аромат свежести.       На удивление, сам Ли сегодня выглядел так, словно этот букет собирали специально под него. На нем был легкий летний костюм нежно-голубого, почти зефирного оттенка и полупрозрачная белая шелковая рубашка, верхние пуговицы которой были вольно расстегнуты. Словно кто-то невидимый точно знал его утреннее расписание, заглянул в гардероб и захотел идеально попасть в его настроение. Или всё же это было просто глупое, слепое совпадение? Но если подарок ждал его внутри закрытого офиса ранним утром, значит ли это, что таинственный даритель — кто-то из сотрудников, имеющий беспрепятственный доступ на этот этаж?       Осматривая плотные соцветия, Ёсан заметил маленькую карточку из плотной крафтовой бумаги, спрятанную между стеблей. Он аккуратно потянул её на себя. На ней ровным, каллиграфическим и очень аккуратным почерком было выведено всего несколько слов:

«Пусть это утро будет таким же нежным, как и вы, Ёсан-ши».

      От этих простых, приятных слов у омеги без всякого предупреждения тепло и сладко потянуло где-то глубоко в груди. Его ледяное, вечно контролируемое лицо, напоминавшее маску строгого руководителя, дрогнуло, и на губы невольно наползла легкая, непривычно мягкая и живая улыбка. Ёсан закусил нижнюю губу, чувствуя, как щеки обжигает румянец, и инстинктивно вскинул взгляд, смотря сквозь прозрачную стеклянную стену своего кабинета наружу, в пустой коридор. В эту секунду ему показалось, что аноним может обнаружиться прямо там, за стеклом, наблюдая за его реакцией. Но в коридоре никого не было. Тень одинокого стажера промелькнула у лифтов, и всё снова затихло.       «Сонхун... точно он...» — пронеслась в голове Ёсана быстрая, логичная мысль. Омега облегченно выдохнул, бережно опуская карточку обратно к цветам. Ну конечно, это мог быть только Пак Сонхун. Это было абсолютно в его педантичном, галантном и подчеркнуто аристократичном стиле. Кто еще из их окружения способен на такие красивые, тонкие ухаживания без капли пошлости?       С того самого утра жизнь Ёсана превратилась в какой-то скрытый цветочный марафон. Каждый день, приходя в офис, он находил на своем столе новые флористические шедевры — дорогие, редкие, но неизменно лаконичные и нежные букеты. Иногда, в его редкие выходные, курьер привозил корзины прямо к нему домой, и внутри, помимо цветов, обнаруживались редкие сладости и однажды даже определенный сорт элитного китайского чая с ароматом жасмина, который Ёсан боготворил.       Таинственный аноним действовал ювелирно. И Пак Сонхун идеально подходил на эту роль.       Чхве Сан в этой истории оставался абсолютной, безмолвной тенью. Альфа вел себя безупречно, никак не выдавая своего участия и не вызывая ни единого подозрения. Заходя в кабинет Ёсана за подписанными договорами или логистическими отчетами касающиеся «Чхве Групп», он даже взглядом не вел в сторону роскошных ваз. Но каждый раз, замечая эту новую, едва уловимую нежную улыбку на губах омеги и его светящийся, живой взгляд, Сан замирал внутри. В груди альфы разливалось такое мощное, концентрированное тепло, что в животе натурально начинали порхать дикие, сумасшедшие бабочки. Эти бабочки взлетали выше, задевая своими крыльями легкие, отчего у сурового альфы на секунду буквально перехватывало дыхание прямо посреди рабочего разговора. Сан просто молча наблюдал, как его омега расцветает от этой ненавязчивой, тайной заботы, совсем не подозревая кем на самом деле является этот аноним.       И Ёсан действительно расцветал на глазах у всего офиса. Его тяжелые, мрачные черные смокинги и строгие темные тройки сменились легкими тканями, пастельными тонами, которые едва-едва балансировали на грани корпоративного дресс-кода, но никогда не выходили за его рамки. В Корее стремительно теплело, близился июнь, и Ли Ёсан теперь напоминал прекрасный весенний цветок, который наконец-то сбросил с себя тяжелый зимний иней многолетнего одиночества и контроля. И он был полностью уверен, что обязан этим возрождением галантности Пака.       Возможность прояснить ситуацию представилась через пару дней, во время очередной рабочей встречи. Ёсан и Сонхун сидели в малой переговорной, обсуждая последние детали подготовки к ежегодному благотворительному вечеру корпорации, который должен был состояться уже в конце недели.       Когда официальная часть была закончена, а секретарша закрыла за собой дверь, унеся пустые чашки из-под кофе, Ёсан кашлянул, пересиливая собственную закрытость. Он аккуратно сложил бумаги в папку и, не поднимая глаз, тихо, но отчетливо произнес:       — Сонхун-ши... Спасибо за цветы. Они действительно прекрасны, и чай тоже. Но, пожалуйста... не стоит делать это прямо в офисе. Здесь слишком много сплетников, могут пойти ненужные слухи о том, что между нами что-то есть. Я бы не хотел усложнять наши рабочие отношения.       Пак Сонхун на секунду замер с ручкой в руке. Его идеальные брови взлетели вверх, а на лице отразилось искреннее, неподдельное удивление, которое сменилось легким замешательством. Его альфийское эго было слегка задето тем, что его так изящно опередили. Сонхун смущенно, но предельно честно качнул головой:       — Ёсан-ши, простите, но это не мои цветы. Я не отправлял вам букеты.       Ли резко вскинул голову, округлив глаза. Наступила оглушительная, давящая тишина.       — Но... теперь я очень жалею, что не я до этого додумался, — Сонхун криво, с досадой улыбнулся, закрывая свой блокнот. — Тот, кто это делает, обладает чертовски хорошим вкусом. Обещаю исправиться и в следующий раз составить ему достойную конкуренцию.       Слова Пака ударили Ёсана наотмашь. Спину омеги моментально прошиб ледяной, липкий пот, а в ушах зашумело. Мир вокруг на секунду покачнулся.       Если это не безупречный, галантный Сонхун... то кто? Ответ ворвался в сознание с пугающей, сокрушительной ясностью, выбивая остатки воздуха. Эти методы. Эта тайная, упрямая, всепоглощающая забота, которая не требует ничего взамен, но бьет точно в цель. Этот жасминовый чай.       Сан. Это был Чхве Сан. Тот самый альфа, с которым они еще недавно плавились от животной, безумной близости прямо на столе в кабинете Ёсана. Тот, кого омега так упорно пытался вычеркнуть, забыть и задвинуть за рамки сухих рабочих отношений, но у него это каждый раз не получалось сделать.       Домой и на работу Ёсан возвращался как в тумане. Начиная с этого дня, каждый раз, видя утренний свежий букет на своем столе, омега принимал его с глухим, нарастающим трепетом и опаской. Он отчаянно, до боли в висках пытался доказать самому себе, что это ошибка, что это не Сан, что это может быть любой другой инвестор или тайный поклонник. Но его собственное тело и интуиция кричали об обратном.       Ёсану становилось по-настоящему, до дрожи в коленях страшно. Он вдруг с ужасом осознал, насколько глубоко этот невыносимый Чхве Сан, не прибегая к давлению и силе, залез под его плотную, ледяную кожу. Он взламывал его крепость не штурмом, а тихим и нежным вниманием, и Ёсан понимал, что его оборона трещит по швам.       Отказ Пака Сонхуна признать авторство букетов не просто выбил Ёсана из колеи — он запустил тонкий, едва уловимый механизм интеллектуального соперничества в высших эшелонах корпорации. Сонхун, будучи потомственным аристократом и чертовски проницательным альфой, мгновенно просчитал ситуацию. Он понял, что на горизонте появился сильный, расчетливый и крайне опасный конкурент, который зашел со стороны чистой, бесхитростной романтики. И Пак принял вызов. Но вместо того чтобы опуститься до банальной гонки букетов, он включил свой главный козырь — рафинированный, отточенный интеллект.       Сонхун изменил тактику ухаживаний, сделав её филигранной. Теперь на их редких рабочих пятиминутках и личных встречах он полностью проигнорировал внешность Ёсана, сосредоточившись на его разуме. Сонхун тонко, математически выверенно делал комплименты поразительной аналитике Ли, его холодному, структурированному уму и способности просчитывать риски на три шага вперед там, где другие инвесторы пасовали. И это било по Ёсану куда сильнее, чем любые слова о его внешней красоте. Омега, привыкший, что в нем видят лишь дорогую куклу или ледяного зама, внутренне замирал от того, как глубоко Пак уважает его профессионализм.       Кульминацией этой шахматной партии стали два именных пригласительных на закрытую, элитарную выставку современного искусства. Никакой поп-культуры, только концептуальный минимализм для узкого круга инвесторов и ценителей. Сонхун преподнес конверт лично, без лишней помпы, лишь вскользь заметив:       — Я подумал, что только вы, Ёсан-ши, сможете по-настоящему оценить глубину этой экспозиции. Мне бы очень хотелось услышать ваше мнение.       И Ёсан пошел. Он не смог отказать — частично из профессионального интереса, частично из-за подсознательного желания сбежать от того удушающего, панического трепета, который вызывали утренние букеты Сана.       Вечер в галерее напоминал изящный, безмолвный поединок. Залы с высокими потолками, приглушенный направленный свет и монохромные полотна создавали идеальную атмосферу. Ёсан шел рядом с Сонхуном, шурша полами своего безупречного костюма, и ловил себя на странном, лихорадочном напряжении. Внутри омеги боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, он весь вечер подсознательно ждал, когда Сонхун наконец переступит черту. Когда Пак рискнет нарушить этот идеальный, стерильный этикет? Когда проявит ту самую альфийскую наглость — задержит ладонь на его талии чуть дольше положенного, наклонится слишком близко у очередного холста или попытается поцеловать его в полумраке закрытого зала? Ёсан ждал этого, готовый выставить привычную ледяную оборону и закрыться. Но Пак Сонхун вел себя как гроссмейстер международного класса. Он держал идеальную, математически выверенную дистанцию. Ни одного лишнего движения. Ни одного двусмысленного взгляда. Его манеры оставались подчеркнуто галантными, голос ровным и бархатистым, а комментарии к картинам глубокими и интеллектуальными. Он вел Ёсана по выставке, бережно подавая руку на ступенях, но отпускал её ровно в ту секунду, когда омега обретал равновесие.       Когда они остановились у масштабной, абсолютно черной инсталляции в самом дальнем конце зала, Ёсан на секунду задержал дыхание. Ему показалось, что вот сейчас, когда они остались наедине в густой тени, Пак сделает шаг навстречу. Сонхун действительно повернул к нему голову, его темные глаза впились в лицо омеги с мягким, оценивающим вниманием. Ёсан замер, его пальцы крепче сжали бокал с шампанским, а губы сами собой дрогнули, приоткрываясь навстречу возможному поцелую.       — Эта глубина... она завораживает, не находите, Ёсан-ши? — тихо, с легкой полуулыбкой произнес Сонхун, смотря исключительно на картину, а не на губы Ли. — Автор пытался показать абсолютный контроль над пустотой. Мне кажется, это очень созвучно вашему стилю управления.       Ёсан внутренне поперхнулся воздухом. Пак даже вида не подал, что заметил секундную слабость и ожидание омеги. Он развернулся и плавным жестом указал на следующий зал, продолжая экскурсию.       Омега шел следом, чувствуя, как внутри разрастается странное, глухое раздражение вперемешку с восхищением. Сонхун не брал его штурмом, он действовал измором, оставаясь безупречным, недосягаемым и благородным. И эта его тактика идеальной дистанции путала Ёсану все карты, заставляя омегу постоянно думать о нем, сравнивать и... по-прежнему до дрожи в коленях бояться тех диких, необузданных цветов, что каждое утро ждали его на рабочем столе от совершенно другого альфы. Партия становилась слишком опасной.

***

      Вечер опустился на Сеул, окрасив панорамные окна офиса в глубокие чернильные тона. Рабочий день давно закончился, и огромное здание корпорации погрузилось в ту особую, давящую тишину, в которой отчетливо слышался лишь тихий, мерный гул кондиционера да шуршание плотных листов бумаги.       После той безумной, перевернувшей всё близости прямо здесь, в кабинете, Чхве Сан окончательно сорвался с цепей контроля. В нем проснулся первобытный, упрямый хищник, который снова почуял своего омегу и больше не собирался отступать ни на шаг. Он включил режим осады — тонкой, изнуряющей и бьющей без промаха. И то, что Хёнджин, словно преследуя свои скрытые стратегические цели, раз за разом заставлял их дорабатывать сложнейшие логистические блоки проекта вместе, играло Сану только на руку. Они постоянно оставались вдвоем допоздна, то в кабинете Ёсана, то в офисе самого Сана, запертые в пространстве из стекла, металла и зашкаливающего взаимного напряжения.       Сегодня они сидели в кабинете Ёсана. Омега, облаченный в свой новый, непривычно светлый тонкий костюм, сидел за рабочим столом, уткнувшись в графики поставок. Сан устроился в кресле по правую руку от него, лениво прокручивая между пальцев дорогую ручку и, казалось, изучал распечатанные отчеты. Но на самом деле весь его фокус внимания был сосредоточен на Ёсане — на том, как шелк полупрозрачной рубашки обтягивал его худые, широкие плечи, как подрагивали длинные ресницы и как пахло от его кожи — прохладно, со скрытой, едва уловимой сладкой нотой готового к изменениям организма.       Ёсан чувствовал этот тяжелый, плавящий взгляд физически. Внутри него всё звенело от натянутого до предела ожидания. Он больше не мог выносить эту удушающую неопределенность, эти вечные прятки в догадках и ментальные шахматы, в которые его так умело втянул еще и Пак Сонхун. Ли резко отложил ручку в сторону, металлический щелчок прозвучал в тишине кабинета как выстрел.       Омега развернулся в кожаном кресле и посмотрел на Сана в упор, силясь удержать на лице свою фирменную ледяную маску:       — Чего ты добиваешься, Чхве? — его голос прозвучал тише, чем обычно, но в нем отчетливо сквозило глухое, измотанное упрямство. — Это твои цветы? Все эти букеты, жасминовый чай, мои любимые сладости... Это ведь ты делаешь? Ответь мне прямо.       Сан даже не вздрогнул. Он медленно отложил ручку на стол, прекращая притворяться, что занят документами. Альфа развернулся к Ёсану всем телом, сокращая и без того призрачную дистанцию между их креслами. В его темных, лисьих глазах полыхнуло опасное, торжествующее пламя. Сан медленно наклонился ближе, заставляя Ёсана инстинктивно вжаться спиной в кожаное сиденье.       — Мои, — низко, хрипло, без капли сомнения выдохнул Сан, и этот бархатный рокот осел мурашками на шее омеги. — Абсолютно всё — моё, Ёсан. И они тебе нравятся. Не пытайся врать мне или себе. Я наконец-то снова вижу твою улыбку на этом лице. Ты расцветаешь, Ли. И ради того, чтобы видеть этот взгляд каждый день, я готов скупить все чертовы цветочные лавки Сеула и завалить ими этот этаж.       Ёсан сглотнул, чувствуя, как внутри всё начинает предательски плавиться от такой сокрушительной, прямой атаки. Но привычка защищаться и статус строгого зама заставили его предпринять отчаянную попытку вернуть контроль. Он упрямо вскинул подбородок, выставляя перед собой невидимый ледяной щит:       — Твои подарки ничего не изменят, Сан. Слышишь меня? Ничего. То, что произошло между нами тогда... это была ошибка. Мы коллеги, и между нами...       Договорить Сан ему не дал. Хищник внутри альфы окончательно заставил его действовать напролом. Сан резко, в один неуловимый переход, поднялся с кресла и перехватил тонкое запястье Ёсана, рванув омегу на себя и заставляя подняться. Прежде чем Ли успел хотя бы вскрикнуть, Сан жестко зафиксировал его бедра, прижимая омегу спиной прямо к краю тяжелого рабочего стола. Документы со шуршанием разлетелись в стороны, какая-то папка упала на пол, но альфе было плевать. Сан навис сверху, блокируя любые пути к отступлению, заглянул в его испуганные, мгновенно потемневшие от шока глаза и впился в чужие губы поцелуем.       Это было яростно, глубоко, до выбитого из легких воздуха. Сан целовал его с каким-то голодным, накопившимся за дни молчания отчаянием, сминая мягкие губы, проникая языком внутрь и заставляя Ёсана захлебываться этим сумасшедшим вкусом.       Омега моментально разозлился на собственную беспомощность. Накатила паника — их ведь в любой момент мог застать ночной обход охраны или служба клининга, стеклянные стены кабинета хоть и выходили в пустой коридор, но оставались прозрачными! Ёсан сжал свободную руку в кулак и с силой ударил Сана в широкую грудь, пытаясь вырваться, дергая запястьем.       — Пус... м-м-м... Сан! — пытался вытолкнуть слово омега, но альфа лишь крепче вжимал его в край стола, перехватывая и вторую руку, уводя их за спину Ли.       И тело Ёсана снова предательски, позорно капитулировало. Стоило вдоху наполниться тяжелым, дорогим и таким сводящим с ума парфюмом Сана с тонкими нотами горького табака и древесной коры, переплетающихся с природным запахом альфы, как колени омеги ослабли. Злость начала стремительно перегорать в глухое, тягучее желание. Ёсан перестал биться. Его пальцы, освободившись из захвата, инстинктивно судорожно вцепились в плотную ткань пиджака Сана на плечах, сминая её и притягивая альфу еще ближе, отвечая на поцелуй с той же накопленной, болезненной жаждой.       Сан почувствовал эту сдачу всем телом. Он глухо зарычал прямо в чужие губы, медленно разрывая поцелуй, но не отпуская. Его губы скользнули к нежной коже за ухом Ёсана, обжигая горячим дыханием, а пальцы беспрепятственно пробрались под полы приталенного пиджака. Сан повел ладонями вверх по худым, подрагивающим бокам омеги, которые были скрыты лишь тончайшим, почти невесомым шелком рубашки.       Ёсан резко прикусил нижнюю губу, подавляя готовый сорваться позорный, громкий стон наслаждения. От этих горячих прикосновений по всему его телу, от пяток до затылка, сплошной стеной поползли острые, электрические мурашки. Ноги в узких светлых брюках сами собой, инстинктивно разъехались в стороны, пропуская Сана вплотную между своих бедер, позволяя альфе навалиться тяжелее и ощутить жесткий бугор ответного возбуждения.       Сан замер, утыкаясь носом в чувствительную ямку под челюстью Ёсана, тяжело и часто дыша. Острый нюх альфы уловил то, что скрывали любые блокаторы — едва заметный, концентрированный, дурманящий запах омеги, который становился всё плотнее с каждой секундой. Запах приближающейся течки.       — Когда? — хрипло, едва сдерживая рык, спросил Сан, сжимая пальцами его талию до слабых синяков сквозь шелк. — Когда у тебя течка, Ёсан? Она ведь на днях, да?       Ёсан прерывисто вздохнул, его голова беспомощно откинулась назад, подставляя шею под новые поцелуи. Он вспомнил, что именно сегодня днем ходил к Хёнджину, чтобы выбить себе официальные выходные на конец недели «по болезни», понимая, что его организм уже на пределе. Но признаться в этом Сану означало полностью сдаться в его рабство.       — Тебя... тебя это волновать не должно, Чхве... — попытался огрызнуться Ёсан, хотя его голос дрожал и срывался на шепот, а пальцы продолжали судорожно сжимать чужие плечи. — Я точно... не проведу её с тобой. Отпусти.       Но Сан лишь прижался еще плотнее, почти вжимая его в рабочий стол, и повел губами вверх по чувствительной коже под его челюстью, заставляя омегу судорожно выгнуться навстречу этой пытке. В пустом, темном офисе они балансировали на самой грани фола, наплевав на правила и страх быть пойманными. И оба знали, что этот раунд ледяной заместитель Ли Ёсан уже проиграл.

***

      Субботнее утро встретило Сеул мягким теплом, но внутри огромного строительного гипермаркета жизнь уже кипела вовсю. Пространство было заполнено приглушенным гулом голосов, шорохом тележек и стойким, до боли знакомым каждому, кто хоть раз сталкивался с ремонтом, запахом свежего древесного спила, дорогого лака и качественной интерьерной краски.       Для этой поездки они собрались максимально большой, внушительной семейной делегацией. Хёнджин, Феликс, Минхо, Джисон и Сонхва приехали вместе, чтобы выполнить монументальную миссию — выбрать обои для будущей детской. Молодые родители, ведомые гормонами и предвкушением, изначально планировали быструю и легкую покупку, но стоило старшим омегам переступить порог отдела стеновых покрытий, как бразды правления были мгновенно и безапелляционно перехвачены.       — Даже не смотрите на бумажные, — Сонхва строго повел пальцем, указывая на один из бесконечных стендов, и обернулся к заспанному Феликсу. — С ребенком они превратятся в лохмотья через полгода. Нужна практичность, экологичность и чтобы стены дышали.       — Вот именно! — тут же поддакнул Джисон, активно жестикулируя. — И никакой дешевой синтетики. Мы с Минхо, когда детскую для Ники обустраивали, три круга ада прошли, пока нашли правильный флизелин. Так что слушайте, что вам умные люди говорят.       Феликс, завернутый в легкий кардиган, который Хёнджин бережно натянул на него еще дома, насупился. Гормоны первого триместра и затянувшийся токсикоз делали свое дело, всегда рассудительный и сильный омега сегодня был настроен исключительно на капризы. Остановившись у огромного демонстрационного стенда с эксклюзивными европейскими полотнами, Ликс брезгливо повел носом и скрестил руки на груди.       — Мне здесь вообще ничего не нравится, — капризно протянул Феликс, дернув плечом. — Эта шелкография — какой-то прошлый век, у меня от ее блеска в глазах рябит. А этот ваш хваленый флизелин... фу, он же за версту пахнет ядовитым клеем! Хёнджини, скажи им! Наш малыш не будет дышать этой химией!       Хёнджин, стоявший чуть позади мужа, лишь мягко, устало улыбнулся. Под глазами альфы за последние недели залегли плотные тени — из-за напряженного графика в офисе, бесконечных проверок логистических блоков с Саном и ночных пробежек до ближайшего круглосуточного из-за ночных хотелок Феликса, спать ему удавалось от силы по четыре часа в сутки. Его организм работал на чистом износе, но сейчас Хван демонстрировал окружающим какое-то святое, почти библейское альфийское обожание. Он не выказал ни капли раздражения на очевидную несправедливость слов мужа. Вместо этого Хёнджин шагнул ближе, со спины обнимая Феликса за талию и бережно прижимая его к своей широкой груди. Он наклонился и поцеловал омегу в висок, вдыхая родной природный запах омеги.       — Всё хорошо, солнышко. Если пахнет клеем — мы не будем это брать, — нежно, убаюкивающе прошептал Хёнджин, поглаживая Феликса по животу сквозь легкую ткань кардигана. — Мы найдем то, что устроит тебя на все сто процентов. Хочешь, закажем гипоаллергенные обои из Европы под заказ? Не переживай так, тебе нельзя нервничать.       Феликс от этого тепла и поцелуя заметно обмяк в чужих руках, но тут же снова отвернулся к Сонхва, вступая в новый виток жаркого спора о том, что выбранные старшими «идеальные оттенки бежевого» на самом деле — «слишком грустные и блеклые для ребенка».       Пока омежья половина делегации устроила настоящий консилиум, разворачивая рулоны и шумно обсуждая текстуры, Ники абсолютно автономно бродил вдоль нижних полок. Мальчик был увлечен процессом по-своему: он медленно шел вбок, ведя указательным пальчиком по выпуклым узорам каждого рулона, изучая их на ощупь.       Минхо крепко держал сына за вторую руку, контролируя, чтобы тот не ушел слишком далеко. Заметив, что омеги полностью ушли в свои разборки, Минхо незаметно сделал несколько шагов в сторону, утягивая за собой Ники, и подошел вплотную к Хёнджину, который продолжал молча, как скала, караулить покой своего капризничающего беременного мужа. Минхо неловко кашлянул, переводя взгляд с увлеченно спорящего Джисона на рулоны обоев перед собой. В его позе сквозила непривычная для старшего альфы зажатость. Он пару секунд молчал, а затем заговорил — тихо, негромко, так, чтобы их не услышали омеги:       — Слушай, Хёнджин... Я насчет того дня в больнице. Извини, что взъелся на тебя тогда в коридоре и наговорил лишнего. Сам понимаешь, я за Феликса испугался до усрачки. Когда его в гинекологию экстренно положили, у меня вообще крышу сорвало, да еще и Джисон там на стену лез от паники, пришлось его держать... Короче, погорячился я. Перегнул палку. Не со зла.       Хёнджин повернул голову к старшему альфе. Его взгляд, несмотря на смертельную усталость, был абсолютно чистым, понимающим и лишенным даже намека на былую обиду или гордость. Он искренне, тепло улыбнулся и качнул головой:       — Всё нормально, отец. Я правда не злюсь и не держу обид. Если бы я был на твоем месте и узнал, что моему сыну плохо по вине какого-то альфы, я бы, наверное, вообще разнес там всё отделение и сломал этому ублюдку челюсть. Ты просто защищал свою семью, я всё понимаю. Мне самому до сих пор страшно от мысли, что я мог их потерять. Так что забудь. Всё в порядке.       Минхо удивленно косился на Хёнджина, внимательно сканируя его лицо. Он ожидал чего угодно — ответной колкости, горделивого молчания, но точно не этого абсолютного, железобетонного спокойствия. На заднем плане в этот момент Феликс как раз особенно громко и трагично доказывал Сонхва, что «этот рулон выглядит так, будто его сняли со стен викторианского склепа».       Ли Минхо не выдержал и коротко, удивленно фыркнул, качая головой.       — Хван, поделись секретом, какие витамины ты глушишь? — мужчина смерил Хёнджина оценивающим взглядом, замечая его бледность, но поразительный внутренний покой. — Серьезно. Держать себя в руках, когда рядом два ворчливых старших омеги, которые лучше всех знают, как жить, и один беременный, максимально капризный Ликс... Тебе памятник при жизни надо ставить. Я бы уже кого-нибудь точно прибил прямо у кассы.       Хёнджин тихо, хрипло рассмеялся, поднимая руку и зачесывая отросшие темные волосы назад, открывая высокий лоб. Этот короткий смех окончательно смыл последние остатки напряжения между ними.       — Чистый альфийский дзен, отец, — шутливо отозвался Хёнджин, подмигнув прислушивающемуся к разговору Ники. — И очень много любви к своей жизни. Когда понимаешь, ради кого ты всё это терпишь, фильтры в голове включаются сами собой. Ну и... пельмени с клубничным вареньем, сваренные по его первому требованию в три часа ночи, отлично развивают выносливость и смирение. Чистая практика.       Минхо снова фыркнул, но уже как-то по-доброму, протягивая руку, чтобы похлопать Хёнджина по широкому плечу.       — Ладно, Хван. Вижу, ты справляешься, — резюмировал Минхо. — Если этот мелкий террорист ночью совсем доведет — звони, приеду, заберу его к нам на передержку. Джисон-и быстро вправит ему мозги.       — Ловлю на слове, — улыбнулся Хёнджин, хлопая сверху руки Минхо своей ладонью.       Омеги на заднем плане продолжали спорить из-за текстуры флизелина, но здесь, у стенда, под мерный стук пальчика Ники по бумажным рулонам, царило абсолютное, нерушимое единомыслие.