Осколки лазури

Часть 1: Бунт угасающей искры

Когда человеческое сердце совершает свой последний, мучительный удар и останавливается, биологическая жизнь организма не обрывается мгновенным, абсолютным щелчком рубильника. Клетки головного мозга, запертые в темной черепной коробке, продолжают свою отчаянную, обреченную борьбу за существование еще в течение нескольких минут, расходуя микроскопические остатки кислорода и судорожно цепляясь за угасающие, затухающие электрические микротоки в синапсах. Но в суровом мире причуд, где человеческая генетика на глубинном уровне переплетена со сверхъестественной, метафизической энергией фактора силы, биологическая смерть — это не просто прекращение легочной вентиляции и остановка кровотока. Это критический момент, когда автономное ядро причуды, сокрытое в ДНК, полностью высвобождается из-под сдерживающего, рационольного контроля угасающего разума. Оно превращается в дикую, необузданную стихию, подчиняющуюся лишь последнему эмоциональному импульсу. Для Бакуго Кацуки физическая остановка сердца Элии стала ментальной катастрофой библейского, вселенского масштаба. В ту самую секунду, когда её изломанная голова бессильно, мягко упала на его дрожащую, окровавленную руку, обретенный им всего пару минут назад цветной, объемный мир не просто поблек или потерял контрастность — он буквально закричал от невыносимой, рвущей внутренности боли. Внутри их только что сформировавшейся, едва успевшей расправить крылья соулмейт-связи, которая по всем законам природы должна была приносить в жизнь гармонию, покой и долгожданное счастье, внезапно открылась огромная, черная, кровоточащая дыра, засасывающая в себя остатки его собственного рассудка. Кацуки издал страшный, утробный звук, который больше не имел ничего общего с обычным человеческим голосом. Это был протяжный, захлебывающийся вой смертельно раненого, загнанного в капкан дикого зверя, у которого живьем, без наркоза, выдрали ровно половину его собственной души. Он судорожно, ломая зубы от рыданий, уткнулся лбом в её мокрые от крови серебряные волосы, сжимая бездыханное хрупкое тело на своих коленях с такой дикой, сокрушительной силой, словно пытался чисто механически, давлением своих ладоней заставить её остановившиеся легкие снова перекачивать воздух. — Назад! Слышишь меня, Бакуго, отойди от неё на хрен, дай мне посмотреть рану!!! — Киришима, наконец-то сумев преодолеть парализующий шок и оцепенение, диким рывком бросился вперед по выжженной траве. Его каменистые, покрытые трещинами руки крупно, неудержимо дрожали, а крупные слезы градом катились по покрытым копотью щекам. — Тодороки, вызывай гребаную медицинскую службу! Срочно! Где эти чертовы «Дикие кошки»?! Где все?! Шото уже стоял рядом на одном колене, судорожно сжимая в левой руке треснувший пластиковый корпус телефона, но его пальцы покрылись мелкой изморозью и абсолютно не слушались хозяина. Он смотрел расширенными, застывшими зрачками на сквозную, зияющую рану в самом центре грудной клетки Элии, сквозь которую в неверном свете тлеющих углей была отчетливо видна черная, выжженная земля под её спиной. Тодороки, повидавший в своей жизни немало дерьма, отчетливо понимал: никакая реанимация, никакая скорая помощь сюда уже просто не успеет. С такими анатомическими повреждениями человеческие существа не живут. Современная передовая медицина здесь была абсолютно, жалко бессильна. Но у самой Элии, на глубоком, подсознательном, молекулярном уровне, где её угасающая душа намертво, железными узлами переплелась с яростной, бьющей через край жизненной энергией Бакуго, в этот момент происходило нечто противоестественное, нарушающее все известные законы биологии и физики. Её причуда — Руны — на протяжении всей её сознательной жизни была для неё строгим, холодным, математически выверенным программным кодом, требующим жесткой логики, академической концентрации и колоссального самоконтроля. Но сейчас, лишенное сдерживающих барьеров со стороны умирающего головного мозга, подпитанное чистым, концентрированным, термоядерным отчаянием соулмейта, это энергетическое ядро полностью взбунтовалось против законов природы. Бешеная, неистовая ментальная энергия Бакуго, его дикое, яростное, чисто бакуговское упрямство и абсолютное нежелание отпускать её во тьму сработали как мощнейший, детонационный катализатор. В кромешной, абсолютной, ледяной пустоте, куда стремительно и безвозвратно уплывало сознание Элии, оставляя позади звуки леса, вдруг вспыхнула крошечная неоновая искра. Из этой искры, стремительно разрастаясь до размеров целой вселенной и вытесняя тьму, соткался гигантский, ослепительно-белый, вибрирующий геометрический узор, который она никогда не видела ни в одном древнем гримуаре или учебнике. Это была сложнейшая, запретная, самогенерирующаяся руническая вязь высшего порядка, выстроившаяся в триаду: 

«Иса — Уруз — Дагаз».

Абсолютная заморозка биологического угасания. Первозданная, дикая жизненная сила земли. Рассвет нового дня и полная перезагрузка реальности. Причуда Элии Вэнс наотрез отказалась принимать факт физической смерти своей хозяйки. Подсознание девушки, успевшее перенять в самые последние секунды жизни эту неистовую, сокрушительную гордыню и упрямство Кацуки, буквально плюнуло в лицо самой преисподней, разворачивая биологическое время вспять. Прошло ровно полторы минуты с момента последнего удара её пульса. Физиологически, клинически и фактически Элия Вэнс была абсолютно мертва. Её кожа успела стать пугающе ледяной, а губы покрылись синевой. И вдруг...

Часть 2: Восставшая из пепла

Судорожный, глубокий вдох. Грудная клетка Элии резко, с жутким, сухим, свистящим хрустом сломанных ребер взметнулась высоко вверх. Ночной воздух с силой, со всхлипом ворвался в её сожженные, залитые кровью легкие, заставляя девушку содрогнуться всем телом. Сердце внутри израненного тела пропустило один рваный, болезненный, сильный удар, а затем застучало вновь — бешено, испуганно, с частотой отбойного молотка, стремясь наверстать упущенное время. — Какого... Какого хера?! — Бакуго в диком ужасе отшатнулся назад, едва не упав навзничь на камни и едва не выпустив её из рук. Глаза Элии резко распахнулись. В них больше не было привычных человеческих зрачков или радужки. Они целиком, от края до края, горели чистым, неоновым, ослепительно-лазурным светом причуды, и из-под её белых век тонкими, вибрирующими струйками вырывался светящийся пар перегруженного источника силы. Огромная сквозная рана на её груди мелко вибрировала, мгновенно окруженная миллионами микроскопических, светящихся древних символов. Эти знаки двигались с бешеной скоростью, стягивая разорванные мышечные волокна, запечатывая артерии и восстанавливая разрушенные ткани, словно микроскопические лазерные хирургические нити. Боль от мгновенного, насильственного возвращения сознания в изуродованное тело была такой колоссальной, разрушительной и нечеловеческой, что Элия закричала. Но этот крик был наполовину задушен клокочущей в её горле кровью. Её левая рука, крупно подергиваясь от жестких судорог, скребла пальцами по грязной траве, упрямо потянувшись в сторону. Там, в паре метров от неё, на выжженном мху, всё еще лежала её ампутированная правая конечность. — Вэнс... Ты... Ты что, серьезно жива?! Да как это вообще возможно?! — Киришима бессильно рухнул задницей прямо в пепел, в глубоком ужасе, шоке и священном благоговении глядя на буквально восставшую из мертвых одноклассницу. Элия не ответила ни единым звуком. Она физически никого не слышала и не воспринимала окружающую реальность. Всё её существо, каждая клетка её обновленного организма сейчас были сжаты в один-единственный, стальной кулак воли, сконцентрированный на фундаментальной задаче: выжить и восстановиться любой ценой, назло всему. Опираясь на уцелевшую левую ладонь и оставляя на траве широкую, густую кровавую полосу, она на животе подползла к своей отсеченной руке. Пальцы левой кисти намертво, мертвой хваткой вцепились в бледные фарфоровые пальцы лежащей конечности, и девушка с глухим хрипом подтащила её обратно к себе. То, что произошло в следующие тридцать секунд на этой поляне, навсегда, до конца дней врезалось в память Шото Тодороки и Эйджиро Киришимы как самый жуткий, натуралистичный и одновременно прекрасный кошмар, который они когда-либо видели в своей жизни. Стиснув зубы так неистово, что в тишине леса послышался отчетливый, сухой хруст трескающейся зубной эмали, Элия рывком подняла свою отрезанную правую руку и с силой, до упора прижала окровавленный обрубок кости обратно к рваному плечевому суставу. Воздух вокруг них в радиусе десяти метров мгновенно задрожал и зазвенел, как натянутая струна. Температура упала так резко и глубоко, что Тодороки почувствовал болезненное покалывание на коже лица. Вокруг её плеча, скрывая происходящее от посторонних глаз, закружился яростный, слепящий, плотный вихрь из золотых, зеленых и лазурных рунических знаков абсолютного соединения, клеточной регенерации и точечного возврата физического времени. — А-А-А-А-А-ХР-Р-Р-Р-Р-Р-Р!!! — из самой глубины груди Элии вырвался страшный, дикий, хриплый горловой рык, переходящий в животный стон невыносимой муки. Под жестким воздействием её взбесившейся, подпитанной соулмейтом причуды биологические ткани начали срастаться и сшиваться живьем. Кожа на стыке с шипением плавилась и испускала белый дым; порванные вены, артерии, связки и оголенные нервные окончания, словно живые, тонкие красные змеи, тянулись друг к другу сквозь кровавое месиво, связываясь в прочные узлы и мгновенно восстанавливая сложную анатомическую структуру конечности. Мышцы нарастали плотными слоями за считанные секунды, а раздробленные кости сочленялись со звуком ломающихся в тишине сухих веток. Это не была обычная биологическая регенерация, которой обладали Ному, — Элия Вэнс силой своего разума буквально переписывала локальную физическую реальность в данной точке пространства, насильно возвращая свое тело в исходное, идеальное и целое состояние, используя бесконечный энергетический резервуар их соулмейт-связи. Когда светящийся вихрь заклинания наконец-то с тихим хлопком погас, Элия тяжело, со свистом выдохнула остатки воздуха из легких и бессильно рухнула спиной на залитый кровью мох. Она была полностью, абсолютно истощена, её дыхание было едва заметным и поверхностным, кожа казалась прозрачной, но... её правая рука была на месте. Она снова была единым целым с телом. Вся кожа на плече, ключице и груди теперь была густо покрыта свежими, ярко-розовыми, витиеватыми шрамами, напоминающими замысловатые узоры от удара молнии или древние письмена, но конечность была полностью восстановлена. Девушка слабо, медленно пошевелила тонкими пальцами правой кисти, проверяя восстановившуюся чувствительность нервных окончаний. На её бледный ноготь упала капля росы. Мир вокруг нее... Мир оставался невероятно, оглушительно цветным. Теперь она точно знала — серый цвет покинул её сознание навсегда.

Часть 3: Цвет твоего костюма

На выжженной поляне посреди разрушенного леса воцарилась оглушительная, мертвая, почти кладбищенская тишина, нарушаемая лишь далеким, глухим треском продолжающегося лагерного пожара и тяжелым, рваным дыханием ошарашенных подростков. Киришима так и остался сидеть на земле, беззвучно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и переводя дикий, непонимающий взгляд с Элии на неподвижного Бакуго. Тодороки медленно, по шву опустил руку с телефоном, его разноцветные глаза были расширены до предела от пережитого шока. Они оба только что, на собственные глаза, стали свидетелями того, как человек силой своей воли обманул и растоптал саму смерть. Кацуки Бакуго не двигался. Он застыл на коленях, словно каменная статуя, тяжело и глубоко вздымая мощную грудь. Его лицо всё еще было мокрым от соленых слез, а широкие ладони — по локоть покрыты её горячей, алой кровью. Он медленно, с колоссальным трудом, словно его рука весила тонну, протянул пальцы вперед. Он смертельно боялся, что происходящее — лишь жестокая галлюцинация, предсмертный бред или изощренный трюк его собственного, сошедшего от страшного горя ума. Его дрожащие, покрытые ссадинами пальцы коснулись её бледной фарфоровой щеки. Она была теплой. Настоящей. Живой. Под его кожей отчетливо запульсировал её слабый, но стабильный пульс. Элия медленно, преодолевая колоссальную слабость, повернула голову в его сторону. Яркое лазурное свечение причуды в её глазах окончательно угасло, уступив место прежней, чистой прозрачно-голубой лазури, в самой глубине которой теперь плескалась бесконечная, мудрая глубина принятой судьбы. Она внимательно посмотрела на его растрепанные пепельные волосы, на его обжигающе-алые, полные непереносимой, обнаженной уязвимости и дикой нежности глаза — выражение, которое гордый Кацуки никогда, ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе показать ни единому живому существу во всей вселенной. Девушка слабо, едва заметно улыбнулась самыми уголками искусанных, бледных губ. Её левая, уцелевшая во время первой атаки рука слабо приподнялась с земли и мягко легла поверх его тяжелой ладони, прижимающей её щеку к земле. — Зато... — её голос был тихим, хриплым, сорванным до шепота, но в нем снова отчетливо послышались те самые ровные, ироничные и спокойные нотки, которые всегда выделяли её из толпы. — Теперь я наконец-то отчетливо вижу, какого цвета у тебя геройский костюм, Кач-чан. Бакуго судорожно, со свистом вздохнул сквозь сжатые зубы, его мощная челюсть дернулась.  — И... и какого же, Белобрысая? — прохрипел он, отчаянно пытаясь вернуть своему голосу привычную, убойную жесткость и агрессию, но потерпел в этом сокрушительное, полное поражение. Голос сорвался на грани нового плача. — Тебе безумно идет черный, — тихо, глядя прямо в его душу, ответила Элия. — Черный с ярким оранжевым. Это выглядит очень... мужественно. Как постоянно твердит твой Киришима. Кацуки издал короткий, ломаный, судорожный звук — полусмех, полувсхлип, от которого у него перехватило горло. Абсолютно, плевать ему было на стоящих в трех шагах Тодороки и Киришиму, плевать на разрушенный, горящий лес Нагано, на подступающие со всех сторон отряды про-героев и на весь остальной огромный мир за пределами этой поляны, он резко, всем телом подался вперед и сгреб её в охапку. Он притянул её к своей груди и обнял с такой бешеной, отчаянной, сокрушительной силой, словно пытался физически вплавить её хрупкую костную структуру в свое собственное тело. Чтобы больше ни один Ному, ни один злодей, ни одна тварь во всей чертовой вселенной никогда не смогла до нее добраться. Кацуки зарылся носом в её пахнущие озоном, порохом и свежей кровью серебряные волосы, закрыл глаза, и его широкие плечи снова мелко, неудержимо задрожали от пережитого кошмара. — Идиотка... Чертова сумасшедшая, тупая ты идиотка, — яростно, горячо шептал он ей прямо в ухо, до боли сжимая свежие розовые шрамы на её спине. — Еще раз... Слышишь меня, Белобрысая?! Еще раз попробуешь провернуть такое и сдохнуть у меня на глазах — я сам тебя убью, поняла?! Ты моя, черт тебя дери! Ты от меня теперь никуда и никогда не денешься. Элия медленно закрыла глаза, полностью расслабляясь в его надежных, крепких руках и утыкаясь подбородком в его жесткое плечо. В её нос упрямо, будоража рецепторы, бил резкий, родной запах карамели и сгоревшего пороха. Её восстановленная правая рука крепко, уверенно обнимала его за шею в ответ, пальцы перебирали его колючие пепельные волосы.       Мир вокруг них больше никогда не будет плоским, блеклым карандашным наброском. Отныне и навсегда он горел, пульсировал и жил миллионами ярких, сочных, настоящих красок. Впереди их ждали тяжелые, изнурительные разбирательства с полицией и администрацией UA, шокированный и постаревший на десять лет брат Марк, долгие недели мучительной реабилитации в госпитале и полномасштабная война с Лигой Злодеев, которая только-только начинала разворачиваться. Но сейчас, посреди выжженной, дымящейся поляны в лесах Нагано, они оба знали самое главное: они нашли друг друга. И даже сама смерть оказалась жалко бессильна перед абсолютным взрывом их общей, нерушимой судьбы.