КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: УЖИН С СУДЬБОЙ

Часть 9

***

Молниеносно собравшись и выскочив раньше подъехавшей транспортной машины, мы лишь в салоне автомобиля поняли, что забыли в квартире папку с моими документами. Заведующая раздавала указания звонившей медсестре, а я лишь слушал её: «Ассистент будет со мной», и терзался вопросом: «Гена, куда ты вляпался? Она ведь абсолютно ничего о тебе не знает. Представляешь, что будет после операции, когда всё выплывет? Вечно скрывать всё равно не получится». Силясь отогнать от себя дурные мысли о неизбежных последствиях моего молчания и её незнании полной картины моего появления в России, я по обрывкам фраз начал мысленно пытаться выстроить ход предстоящей операции. Получалось слабо, вновь накатил приступ тошноты, но я попытался сохранить хорошую мину при плохой игре, несмотря на внутренний дискомфорт. На моё счастье, Ирина не заметила, как я на какое-то мгновение глубоко вздохнул и задержал дыхание. Стало легче, но впереди ждала операционная, куда Павлова меня уже сосватала. Отказать после того, что произошло между нами в спальне, я не решился. Ясно понимая, что она рассчитывает на меня и другого челюстника у неё просто нет.

***

Она почти бежала по коридорам своего отделения, на ходу снимая верхнюю одежду. Я едва успевал за ней. Каждое ускорение вызывало головокружение и тошноту. Но что не сделаешь ради женщины, которая так стремительно ворвалась в мою жизнь? Даже стометровку в полуобморочном состоянии пробежишь, чтобы не ударить в грязь лицом. Как только я переступил порог операционной, мой взгляд мгновенно сфокусировался на пациентке, и все мои проблемы со здоровьем, которые беспокоили меня до этого момента, а также собравшиеся в операционной отошли на второй план. Передо мной была женщина с располосованным лицом. Как она не осталась без глаза, удивительно. Шить предстояло много и долго. Определившись с шовным материалом, остановив кровотечение из зияющих сосудов, я приступил к довольно монотонной работе. Послойное ушивание глубоких тканей требовало предельного внимания, чтобы не допустить образования «карманов». Осложнений в виде инфекции или скопления жидкости в послеоперационном периоде я не хотел. Рассечение было не только очень глубоким, оно и проходило по всей поверхности щеки, что прибавляло сложности в ушивании. В одноразовом костюме я почти сразу «поплыл»; пот застилал глаза, мешая сосредоточиться. Спасибо операционной сестре. Несколько раз я попросил её промокнуть мой лоб и виски, и в дальнейшем она сама вытирала пот с моего лба. Радовало, что иссекать края раны не требовалось. Ножевой разрез нужно было лишь хорошо сопоставить и подобрать необходимый шовный материал. Я надеялся, что в такой крутой больнице, как Склиф, я воспользуюсь методом склеивания, и тогда не придётся делать косметический шов. Однако о такой методике здесь, похоже, слыхом не слыхивали. Поэтому для идеального результата между косметическим непрерывным и узловым внутрикожным швом, я выбрал последний, несмотря на его трудоёмкость, опираясь на предоставленный мне шовный материал. В какой-то момент накладывания швов я почувствовал, что за мной наблюдают. Возможно, даже не столько за мной, сколько за моей работой. Я оторвался от операционной поверхности и поднял глаза. Как я и предполагал, за моими действиями следила Павлова. Ну что же, имела полное право. Вопросительным взглядом я поинтересовался, довольна ли она тем, что видит, и тут же заметил её жест одобрения. Её большой палец в окровавленной перчатке взлетел вверх, и глаза озарило какое-то мягкое тепло, от которого на душе стало спокойно. Я улыбнулся в ответ и вновь сосредоточился на шве пациентки.       — Помочь? — раздалось над моим ухом.       — Благодарю, не нуждаюсь, — автоматически отказался я и, вновь оторвавшись от шва, посоветовал узнать, как дела в соседней операционной. Оставшись один на один с порезанной дамой, я быстро завершил финальное наложение швов и, то ли от духоты в операционной, то ли от неожиданной нагрузки, вновь почувствовав приступ тошноты. Выйдя из операционной, я хотел тихо проскользнуть в свою палату, но не получилось. Павлова, разговаривающая с Куликовым, попросила меня подойти, после чего представила меня как нового челюстно-лицевого хирурга в своём отделении. Кажется, Куликов был в курсе моей израильской истории и с изумлением уставился на Ирину Алексеевну, не веря услышанному. Я уловил в его голосе недоверие и прекрасно понимал травматолога. Если бы мне представили такого горе-хирурга, я бы покрутил пальцем у виска и сказал, что заведующая сошла с ума, заключая со мной трудовой договор. Но Куликов не видел меня за работой, в отличие от Павловой. И это было таким жирным плюсом для меня, что я размечтался о будущей безоблачной карьере в стенах этого лечебного учреждения. Но мечтал я недолго, Ирина Алексеевна быстро спустила меня с небес на землю спросив:       — Как пациентка? Результаты операции были доведены до её сведения, но меня беспокоило другое: кто будет вести пациентку? Ведь я ещё не был в штате отделения. Ответ заведующей меня несколько удивил. Я думал, что она сразу возьмёт быка за причинное место и не упустит шанс заполучить мою подпись на всех необходимых бумагах. Главное — она меня выпишет. Но не услышав желаемых слов, я лишь произнёс дежурную фразу:       — Рад был помочь, — и откланялся, заметив Фаину. На мою просьбу о чистой пижаме медсестра тут же растаяла и предложила мне не только пижаму, но и душ, который был как нельзя кстати. От такой заботы я не мог отказаться, и как поросячий хвост увязался за старшей. Боковым зрением я заметил наблюдающую за нами с явным недовольством на лице Павлову и не смог сдержаться от улыбки, видя её реакцию.       «Ну, Ирина Алексеевна, не надо так болезненно реагировать на мои общения с персоналом вашего отделения! Как-никак я почти его часть». В голове шевельнулась дикая мыслишка, что меня, кажется, начинают ревновать, но я сразу и решительно отбросил это предположение, посчитав его глупым и несерьёзным. В тот момент я ещё не знал, что совсем скоро, точнее, спустя какие-то шестьдесят минут, мне предстоит тяжёлый разговор со своей любовницей. Я был в эйфории от успешно проведённой операции, и даже несмотря на моё неблестящее состояние, я ощущал, как ко мне возвращается уверенность и поднимается настроение. Я вновь оперировал и чувствовал себя на вершине мира. Заботливая Фаина нашла мне не только чистую пижаму, но и решила накормить меня обедом, плавно перешедшим в ужин. Я вежливо отказался, но старшая сестра была непреклонна, и, пока я наслаждался душем, на моей тумбочке образовалось несколько контейнеров и пакет с аппетитной выпечкой. Противостоять этому мог только мой разум, но голодный желудок вынести отказ был не в силах, и я, оказавшись в пищевой ловушке, от чистого сердца поблагодарил мою кормилицу.

***

Есть одному было не с руки, и я, собрав всю снедь, отправился к Павловой, подозревая, что она тоже голодная. С полными руками провианта я изловчился и постучал в заветную дверь. До меня донеслось, что она предложила войти, но для этого требовалось повернуть ручку на двери, а у меня это не получалось, даже если бы я очень этого захотел. Дверь всё же открылась, и я извинился:       — Извини, не мог открыть дверь, руки были заняты. Как я и предполагал, она ещё не ела и была явно чем-то расстроена, всем своим видом показывая, что недовольна моим появлением в её кабинете.       — Ир, ну в чём дело? Возьми, пожалуйста, хотя бы контейнер.       — На подоконник поставь и сядь. Мне нужно с тобой поговорить. Я не стал спорить и убеждать её, что сначала нужно поесть, а уже потом разговаривать какие-то разговоры, которые, возможно, не столь важны, как ей кажется. Но её тон с характерными металлическими нотками заставил меня насторожиться. Сев на стул около рабочего стола, я напрягся, когда она развернула ко мне экран ноутбука.       — Сейчас ты мне должен всё объяснить. Что это и почему ты молчал?       «Ну вот и прилетело. Как не оттягивал, всё равно придётся объясняться», — мелькнуло у меня и приподнятое настроение вмиг улетучилось.       — Я пытался тебе сказать, ты отмахнулась. Сама же сказала, что для тебя это неважно.       — Теперь это важно, Гена. И я тебя слушаю, — я видел, как она напряжена и что в её взгляде сквозит недоверие. Это была уже другая Ирина Алексеевна. Вовсе не та довольная заведующая, которую я видел в операционной и чувствовал её поддержку. Усевшись поудобнее, я сразу предупредил, что не буду оправдываться. Я действительно не собирался оправдываться я не собирался, но было неприятно вновь ворошить прошлое, хотя я понимал, что это необходимо. Ради наших дальнейших отношений, а не только ради работы в Склифе.       — Это не было даже врачебной ошибкой. Это было противостоянием сильных мира сего и обслуги. Именно так. Именно так они считают. Я не сделал ничего дурного или преднамеренного. Жене министра не понравился конечный результат ринопластики и больше ничего.       — Но от тебя открестились все клиники Израиля. Были какие-то осложнения после операции? — Мои слова её не убеждали.       — Никаких осложнений, — продолжил я. — Операция прошла идеально. Штейран выписалась из клиники с прекрасным результатом и была более чем довольна. Всё началось спустя две недели как гром среди ясного неба. Ей разонравился её нос. А если честно, он не понравился её богатым подружкам. Что я мог сделать против богатых и влиятельных?       — Опровержение дать, — последовал совет от заведующей первой хирургии.       — Смешно, — хмыкнул я, всё больше убеждаясь: Ирина Алексеевна слабо представляет масштаб всего того, через что мне пришлось пройти. — Это тебе не Россия. И это были власть имущие. Я был для них никто. Они лишь указали мне моё место.       — Но тебя не посадили. — Вывод был гениальным!       — Было бы за что, посадили. Не волнуйся. Они бы своего не упустили. И без того сделали достаточно. За это время, что шло разбирательство, мой мир рухнул. Я лишился клиники, она ушла практически с молотка за какие-то копейки, потому что мне нужно было платить адвокату. Я не мог работать, потому что был наложен запрет на мою медицинскую практику. Кажется, я сказал по заданной теме всё, но Ирина так не считала. Она перевела тему в личную плоскость.       — Ушла жена?       — Нет. Мы расстались гораздо раньше. Я мало уделял времени семье. Работа забирала всё. Теперь я понимаю, каким дураком был. Если бы у меня был крепкий тыл, возможно, ничего этого не было. Но я остался один. Ни семьи, ни друзей… никого. А один в поле, как известно, и это я на себе прочувствовал, не воин. И никому никогда такого не пожелаю.       — Какая жалостливая история, — желчно заметила она и добавила, щёлкнув мышкой: — Только Сети пишут об обратном.       — Я знаю. Через неделю, как всё это началось, я перестал заходить в интернет и что-либо читать. Я не собираюсь сейчас бить себя в грудь и уверять тебя, что я ангел. Если Павлова думала, что я буду выкручиваться и обелять себя, то я не стал этого делать.       — И всё-таки адвокат вытащил тебя из этого дерьма? — более спокойным тоном спросила Павлова.       — Да, за мои деньги. Я отдал ему всё, что у меня было. И теперь я нищий хирург, не имеющий работы. Хотя все регалии мне вернули, но легче от этого мне не стало. За душой у меня ничего. Парадокс, но я нищий еврей, — усмехнулся я и вернул ноут в начальное положение, где с экрана красовалась моя фотография, скопированная с сайта клиники. Помедлив, Ирина Алексеевна забарабанила пальцами по столу и поинтересовалась.              — У тебя гражданство Израиля?       — И российское тоже. Мои документы в порядке, за это можешь не переживать.       — Я не могу сейчас их посмотреть. Мы забыли их дома на комоде, — напомнила она о документах, оставленных в её квартире. В самый неподходящий момент флешбекнула наша недавняя близость. Я понимал, чтобы сейчас я не говорил, она сделает свои выводы и примет то решение, которое сочтёт правильным. Повлиять на результат я не мог, поэтому решил просто уйти, оставив её наедине со своими мыслями.       — Понятно. Но решать в любом случае тебе. Как скажешь, так и будет. Ладно, я пойду в палату. Не хочу давить на тебя. Неожиданно она захлопнула крышку ноута и сказала:       — Сначала надо поесть, и тебе нужно описать ход операции.       — Но я не сотрудник отделения. Я не могу, — напомнил я, пытаясь понять, что скрывается за этим нейтральным указанием.       — В истории я напишу всё сама, но ты должен черновик написать или надиктовать, — это не было приговором к смертной казни и меня немного отпустило.       — Я могу напечатать, — предложил я и, позволив себе вольность, коснулся к её руки, — Если сейчас не поедим, у меня будет голодный обморок.