А это и я хотел бы знать

В наступившей темноте Феанаро сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть слишком громко, чтобы не выдать соглядатаю бурю, разразившуюся в его душе. Мысли короля нолдор метались, обжигая сильнее, чем кандалы на запястьях. Саурон. Гортхаур. Не просто преданный слуга, принявший бразды правления, а тот, кто веками отстраивал эту подземную твердыню для себя самого. И балроги — огненные демоны, которых Феанаро считал верными цепными псами Моринготто, — на самом деле подчинялись новому хозяину. Они стояли в тени Ламмот, среди тумана, и хладнокровно смотрели, как ненасытная тварь жрет их создателя, выпивая его божественную суть капля за каплей. Они ждали, пока прежний Властелин иссякнет, чтобы притащить в Ангбанд лишь его покорную, изувеченную оболочку. Но самым страшным для гордости Феанаро стали слова о Сильмариллах. Творения его жизни, его свет, его святыня — они не просто уцелели, они сожгли руки Врага до костей еще там, на севере. Моринготто держал их в кулаках, обгорая от их нетерпимой к злу чистоты, пока на него не навалилась Унголиант. И этот искалеченный Вала прав. Абсолютно, пугающе прав. Феанаро до боли в суставах сжал кулаки, слушая, как звенят цепи. Гортхаур хитёр и проницателен, он майа из свиты Ауле, он умеет читать по лицам и ловить малейшие колебания чужого разума. Если бы Моринготто сейчас открыл ему местонахождение Камней, Феанаро не смог бы скрыть это знание. Его выдал бы один взгляд, одно судорожное дыхание. А Саурону есть чем на него надавить. Амрод. Амрас. Маэдрос, который вел авангард. Все его сыновья, ушедшие вслед за ним в этот проклятый Эндорре. Стоит новому Владыке бросить к его ногам хотя бы одного из них, стоит пригрозить легионом огненных демонов — и Клятва Феанаро, его гордость, его непокорность рассыплются в прах. Он отдаст все, до последнего Камня, лишь бы прекратить этот кошмар. У Врага мира же действительно не осталось ничего. Ни величия, ни трона, ни прислужников, ни даже собственного тела, которое палачи Саурона день за днем превращали в кровавое месиво. Его нечем взять, потому что ему плевать на весь мир и на самого себя. Его молчание — это последняя, ядовитая ухмылка поверженного Владыки в лицо своему бывшему ученику. Феанаро медленно выдохнул через нос, унимая дрожь. В этой удушливой яме, полной страдания и гнили, его злейший враг стал единственным щитом от Саурона для его же творений. Чтобы Сильмариллы оставались в безопасности, Моринготто должен продолжать молчать. Тяжелый, хриплый шепот Мелькора сорвался на сухое, свистящее клокотание в темноте. На этот раз он заговорил вслух, пренебрегая соглядатаями наверху, словно его собственное бессилие даровало ему абсолютную, жуткую свободу. — Было бы легче просто сдохнуть, — выплюнул он вместе с кровью, и цепи на его сожженных руках слабо звякнули. — Но я заперт. Меня из этой оболочки теперь и Валар не выковыряют. Даже если меня провернуть на фарш, каждый обрывок этого мяса будет ощущать боль. Гортхаур до сих пор это не сделал только потому, что тогда я не смогу говорить. А он все еще надеется меня доломать. Искалеченный Вала глухо, зловеще засмеялся, и этот беззубый смех заставил бы содрогнуться любого во внешнем мире. — И зря. Феанаро долго молчал, слушая, как во тьме затихает это безумное веселье. Лед, сковавший его сердце после мысленной речи Врага, превратился в чистую, звенящую решимость. Он медленно поднялся со своего места, преодолевая тяжесть кандалов на ногах, и шагнул ближе к стене, где сидел прикованный Моринготто. Король нолдор не стал опускаться до шепота. Если Саурон слушает — пусть слушает. Феанаро заговорил твердо, и его голос, рожденный в блаженном блеске Валинора, прозвучал под грязными сводами ямы с той же царственной властью, с какой он когда-то вел за собой целый народ. — Значит, ты будешь терпеть, — отчеканил Феанаро, глядя в непроглядную пустоту перед собой. — Ты будешь жрать то, что я тебе разжую, и пить воду, которую я соберу со стен. Ты будешь жить, Моринготто, даже если от тебя останется один лишь кровоточащий кусок мяса. Он сделал еще один шаг, так что звенья его цепей с грохотом ударились о кандалы Мелькора. — Ты не сдохнешь и не заговоришь. Не ради моих Камней и уж тем более не ради моей помощи. Ты будешь молчать из чистой, первозданной злобы, которая в тебе осталась. Пусть твой ученик исходит желчью наверху. И ничего не дождется. Тихий, булькающий смех Мелькора вновь пополз по склизким камням ямы, на этот раз с едва уловимой, ядовитой искрой прежней гордыни. — Ты всегда звал меня трусом, — прохрипел он, и Феанаро ощутил, как Враг шевельнул обрубками сожженных пальцев в темноте. — Теперь вся твоя надежда на то, что в этом ты ошибался. Что ж, смотри, Феанаро. Смотри, как не ломается подлинно первый бунтарь Арды. Феанаро стоял во весь рост, расправив израненные плечи, и тяжесть кандалов больше не казалась ему непосильной ношей. Гордость, которая когда-то зажгла бунт против Валар, теперь горела в его груди иным, холодным пламенем. Он не отшатнулся и не дрогнул. — Я буду смотреть, — ответил Феанаро, и в его голосе звенящим металлом отозвалась непоколебимая воля нолдор. — Буду смотреть на то, как ты платишь за все, что совершил. За кровь моего отца у ворот Форменоса. За увядший свет Древ. Ты хотел быть владыкой этого мира, Мелькор, но теперь твоя единственная власть — это право не издать ни звука. Так держись за нее. Он развернулся, с грохотом волоча цепи по полу, и вернулся на свое место у сочащейся влагой стены, готовый собирать следующие капли. — Гортхаур думает, что запер здесь двух пленников, — отчеканил Феанаро в темноту, зная, что соглядатай ловит каждое слово. — Но он запер здесь свою погибель. Пока ты молчишь, его трон — всего лишь краденое кресло на куче чужого пепла. Молчи, Моринготто. Мое зрение достаточно острое, чтобы разглядеть твою стойкость даже в этой грязи. * * * Глухой, прерывистый шепот Мелькора прозвучал из угла камеры подобно зловещему пророчеству, рожденному в удушливом подземном полумраке. — Однажды... сюда придут Валар, — едва слышно прохрипел он, и его сожженные до костей пальцы бессильно заскребли по ледяной стене колодца. — Война Гнева. Твоим детям не взять этих стен. Нет... придет Эонвэ. Тулкас. Оромэ с Ульмо. Орлы моего брата. Они разнесут все. Поверженный Вала судорожно, с хрипом вздохнул, и в его темном ментальном эхе Феанаро уловил отзвук первозданной, неистовой ненависти к своей сияющей родне на Западе, которая правила Аманом. — Они разнесут все, — повторил Мелькор, и из его изуродованного рта вырвался свистящий, ядовитый смешок. — Но я... и им не отдам. Феанаро молча сидел на холодном полу, прижав колени к груди, и чувствовал, как тяжелые звенья цепей врезаются в его исхудавшее тело. Слова Врага эхом отдавались в его сознании. Предсказание о Войне Гнева, о том, что мощь воинства Валинора рано или поздно обрушится на Ангбанд, не принесло королю нолдор облегчения. Он понимал, что если его сыновья не смогут сокрушить эти черные стены, значит, Клятва, которую они принесли в Тирионе, обрекает их на бесконечные, кровавые скитания по Эндорэ. Но еще яснее Феанаро видел безумную, слепую гордыню Моринготто. Этот сломленный, искалеченный бывший Айну, лишенный своей силы и преданный собственным майа, собирался вести свою личную, безмолвную войну до самого конца — против Саурона, против эльфов и против самих Валар. Сильмариллы стали его главным проклятием, но теперь их тайна была его последним оружием против всей Арды. * * * Грохот рушащихся башен Тангородрима и победные клики воинства Запада остались далеко позади. Настал день, когда Воинство Гнева наконец пришло, и земля содрогнулась до самого основания. Саурон, так долго упивавшийся краденой властью на черном престоле, сам оказался в тяжелых цепях и был безжалостно выброшен победителями сквозь Двери Ночи в Пустоту. Самого же Моргота, лишенного всякого величия, Эонвэ и его воины вытащили на свет, безуспешно пытаясь дознаться, где спрятан истинный свет Валинора, прежде чем отправить сверженного мятежника на суд в Аман. Но до судей в Валиноре он так и не добрался. Феанаро, нашедший свободу в хаосе великой битвы, вместе со своими уцелевшими сыновьями сумел совершить невозможное. Ведомые вековой одержимостью Клятвы, нолдор выкрали скованного, истерзанного Врага прямо из-под стражи сияющего воинства, укрыв его в уединенном, скрытом ото всех скалистом гроте. Здесь, среди сырых каменных сводов, где капли воды глухо разбивались оземь, Феанаро стоял перед распластанным на камнях Мелькором. Король нолдор тяжело дышал, сжимая рукоять обнаженного меча, и его взор пылал тем же неукротимым, яростным огнем, что и в подземельях Ангбанда. Он сделал шаг вперед, тень его легла на изуродованное тело бывшего Валы, и голос прозвучал с пугающим, затаенным нетерпением. — Так что... И мне не скажешь?! Мелькор медленно, с усилием приподнял голову. Его лицо, покрытое старыми шрамами от пыток Саурона, больше не кривилось в безумной ухмылке. Он долго смотрел на Феанаро, и в его глубоких, выпитых досуха глазницах больше не было злобы — лишь бесконечная, мертвенная тоска и глухая, осязаемая горечь. — Скажу, — тихо прохрипел он. Мелькор с трудом перевернулся на спину, и его исхудавшая, покрытая старыми шрамами грудь высоко вздымалась. Он смотрел на Феанаро снизу вверх, и в его голосе, лишенном прежней хрипоты Ангбанда, теперь звучала лишь ровная, опустошающая ясность. — Она жрала не форму, — тихо произнес он, и пальцы его сожженных рук бессильно шевельнулись на сыром песке грота. — Она жрала суть. Когда она допила меня, мне уже не жгло рук. Я думал тогда — потому что я пуст. Но когда отползал от нее в тумане, я не сразу понял, что вообще держу в кулаках. Они были серыми. Просто серыми, Феанаро. И сыпались между моих пальцев обычным песком. Или пеплом. Король нолдор замер, рука его на рукояти меча побелела от напряжения, а клинок дрогнул, но Моргот не отвел взгляда. — Когда ты меня кормил там, в той удушливой яме, — продолжал поверженный Вала, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на древнее, усталое понимание. — Когда ты обмывал мои ожоги и делал все это... Я понял одну хрень. Я наконец понял, каким именно местом вы, эльдар, друг за друга держитесь. Я мог сказать тебе все еще тогда, в подземелье. Мог сломать тебя этим... прямо там. Но я молчал. Скажи я правду — как бы ты вообще терпел те застенки? Зная то, что знал я. Саурон терзал меня совершенно зря, и именно это знание давало мне силы смеяться его палачам в лицо. Моргот замолчал, тяжело сглатывая, и отвел взгляд в темный свод грота, оставляя непроизнесенными слова о том, что он просто пытался уберечь своего единственного товарища по несчастью от окончательного, необратимого отчаяния. — А тебе я поэтому тогда не сказал, — закончил он, и губы его сомкнулись в последней, неподвижной линии. Меч выпал из ослабевших пальцев Феанаро, с глухим звоном ударившись о камни грота. Великий мастер, пробудивший нолдор от сна в Амане и поведший их на гибель сквозь льды и кровь, медленно опустился на колени прямо перед своим поверженным врагом. Земля уходила у него из-под ног, а своды пещеры, казалось, беззвучно рушились на его плечи. Сыновья Феанаро, стоявшие на страже у входа в грот, замерли, боясь пошевелиться. Они видели, как лицо их отца, всегда горевшее яростным, неугасимым огнем, стремительно бледнеет, превращаясь в безжизненную маску. Его руки, способные укрощать самый неподатливый металл Арды, теперь мелко дрожали. Серый песок. Пепел. Вся его жизнь, вся гордость, весь великий исход, кровь на причалах Альквалондэ, сожженные корабли в Лосгаре, Клятва, сковавшая его детей вечным проклятием, и те бесконечные, изнурительные дни в удушливой яме Ангбанда, где он разжевывал пищу для Моринготто — все это было ради пепла, давным-давно просыпавшегося сквозь сожженные пальцы Врага где-то на северных пустошах Арды. Камни, сотворенные из света Древ, были мертвы еще до того, как Саурон занял престол, до того, как первый нолдо ступил на берега Эндорре. Феанаро поднял свои дрожащие ладони, всматриваясь в пустые пальцы, словно все еще надеясь увидеть в них отблеск Амана. Из его груди не вырвалось ни крика, ни стона — лишь сухой, прерывистый выдох, похожий на шелест увядшей листвы. Величайший из эльдар сидел в грязи перед искалеченным Валой, и в его глазах, где раньше полыхало пламя, теперь медленно и безвозвратно воцарялась самая серая, леденящая пустота В глубоких, выпитых досуха глазницах поверженного Валы, где секунду назад сквозила лишь мертвенная тоска, вдруг снова вспыхнул ядовитый, первозданный огонь мятежа. Он подался вперед, насколько позволяли путы, и его изуродованное лицо оказалось в считанных вершках от лица короля нолдор. — А какой урод тебе сказал, что ты только три можешь? — прошипел он, исходя яростной, злой слюной. — Валар? Эру? И ты, величайший мастер, им поверил?! Бери, сука, и делай! Слова Моринготто ударили хлестко, словно палаческий бич, заставив Феанаро вздрогнуть и вскинуть голову. Искалеченный Вала дернулся в кандалах, его сожженные до костей пальцы судорожно заскребли по камням, оставляя на серой пыли грота кровавые полосы. — Меня вон тварь всего выжрала, до самого дна, — захрипел Мелькор, и в его голосе снова заклокотал тот самый страшный, безумный смех из ангбандских подземелий. — Я что, сдался? Ага, щас! А ты что размяк?! Феанаро замер, тяжело дыша. Леденящая пустота, только что сковавшая его разум, дрогнула и раскололась от этой яростной, безумной отповеди его злейшего врага. Взгляд короля нолдор упал на свои ладони, затем на выпавший меч, а после — на сыновей, которые смотрели на него у входа в пещеру с замиранием сердца. Гордость, дремавшая на дне его израненной души, отозвалась глухим, просыпающимся гулом. Моринготто, потерявший все, лишенный силы и преданный, отказывался признавать поражение перед лицом самой судьбы, а он, Феанаро, создавший свет из ничего, сидел и оплакивал горсть пепла. Феанаро медленно поднялся с колен. С каждым дюймом, на который он выпрямлял свое исхудавшее тело, в его глазах разгоралось прежнее, яростное и неукротимое пламя, но теперь оно было очищено от слепой одержимости прошлым. Он посмотрел на Моргота сверху вниз, и на его бледном лице впервые за долгие эпохи появилась жесткая, гордая усмешка. Король нолдор шагнул вперед и с силой пнул лежащий на камнях меч, отчего тот со звоном отлетел к его сыновьям. Он протянул свои обожженные, мозолистые руки, сжал их в кулаки и заговорил голосом, от которого содрогнулись своды грота, — голосом творца, который больше не подчинялся ни приговорам Валар, ни воле Рока. — Из пепла Арды, — отчеканил Феанаро, глядя прямо в изуродованное лицо Врага. — Из пепла Древ, из твоей растраченной сути, из крови, которую мы пролили, я выкую новые. Не три. Столько, сколько захочу. Я заставлю этот мир светиться заново, Моринготто, и в этом свете больше не будет места твоей Тьме. Мелькор повалился обратно на сырые камни грота, и из его покалеченной груди вырвался тихий, хриплый, но торжествующий смешок. Он смотрел на Феанаро, чья тень теперь закрывала половину пещеры, и в его выпитых досуха глазах заплясали искры старого, изначального безумия. — Тьме всегда будет место, — прошелестел Вала, и его сожженные губы разошлись в пугающе ясной усмешке. — Для того чтоб было от чего отличать свет. Взгляд короля нолдор вперился, будто измеряя и взвешивая, в распластанного в грязи Врага. Тяжелые слова Моргота окончательно перевернули все внутри эльфа, высветив то, от чего уже невозможно было отвернуться. Оставить его здесь, бросить связанного нерушимыми валинорскими цепями на растерзание времени или судей Амана, как он планировал изначально сделать, выведав заветное, теперь казалось предательством их общего подземелья. Не после всех откровений, сказанных без слов. Не после того, как Моринготто под пытками Саурона молчал — молчал из чистой гордыни, но и ради того, чтобы не отобрать последнюю крупицу надежды. И уж точно не после того, как этот покалеченный Вала только что хлестко ударил его по лицу словами, буквально за шкирку вытащив из бездны отчаяния. Моринготто не был ему другом. Он оставался чудовищем, убившим его отца и погубившим Древа. Но теперь он перестал быть просто врагом. Он стал единственным существом во всей Арде, которое знало истинную цену Сильмариллов, разделило с ним дно ангбандской ямы и понимало его до самого основания. Феанаро крепко ухватился за тяжелые кольца нерушимого металла, опутывавшие плечи Мелькора, удерживая его перед собой. — Значит, ты побудешь этой тенью, — тихо, но с пугающей твердостью произнес Феанаро, всматриваясь прямо в пустые, выпитые досуха глаза Валы. — Я не оставлю тебя твоему брату Манвэ и его сияющим палачам. Они запрут тебя в Пустоте, где нет ни света, ни мрака — только вечное ничто. А ты нужен мне здесь. На изуродованном лице Мелькора снова проступила та самая ядовитая, измученная ангбандская ухмылка. Он подался чуть вперед, насколько позволял вес валинорского железа, шумно сглатывая кровь. — Ты притащишь меня к твоим наковальням?.. — выдавил он сквозь беззубый рот, прерывисто дыша прямо в лицо эльфа. — Будешь держать меня как трофей у своего горна, нолдо? Чтобы твои сыновья плевали в мою сторону, пока ты тешишь свою гордость? — Ты будешь там, где разгорится мой новый огонь, — отрезал Феанаро, и в его зрачках заплясали дикие отблески еще не начатой плавки. — Будешь дышать гарью, слушать стук моих молотов и смотреть, как я создаю то, что ты так и не смог удержать в своих сожженных кулаках. Моему свету нужен твой мрак, Моринготто, чтобы обрести истинный объем. Мы не закончили в той яме. Настоящий труд только начинается. Король властным жестом указал на пленника застывшим у входа сыновьям. — Маэдрос, Карантир, поднимите его. Помогите ему идти. Нам пора уходить, пока глашатаи Эонвэ не прочесали эти скалы. Он идет с нами.