А это и я хотел бы знать

Каменный пол тронного зала обжигал холодом обнаженные ступни. Цепи, в которые балроги заковали Феанаро, были тяжелыми, грубыми, пахнущими гарью и запекшейся кровью; они обвивали его торс, стягивали руки за спиной и опутывали ноги так, что каждый шаг давался с трудом. Доспехи, выкованные с таким мастерством, остались лежать на поле боя, растерзанные и растоптанные. На пленнике не осталось ничего, кроме окровавленного, обгоревшего лоскута ткани на чреслах. Демоны огня толкнули его вперед, и звенья цепей оглушительно загрохотали по плитам, эхом отдаваясь под сводами огромного, мрачного чертога. Феанаро поднял голову, преодолевая слабость от полученных в бою ран. Его взор, все еще пылающий яростным, неугасимым огнем, устремился к возвышению в конце зала. Там, на массивном темном престоле, сидел не тот, кого он ожидал увидеть. Не огромный, закованный в черную броню Моргот, а его первый помощник. Вокруг трона теснились орки, чудовища и меньшие духи, и все они, как один, склоняли головы, падали ниц и шептали слова покорности. Владыка, называли они сидящего на троне. Саурон смотрел на поверженного короля нолдор сверху вниз, и на его красивом, изменчивом лице играла легкая, почти снисходительная улыбка. В зале не было видно ни отблеска трех величайших творений Валинора. И ни тени самого Моринготто. Феанаро рванулся вперед, так что цепи натянулись и врезались в кожу, но голос его прозвучал твердо и властно, перекрывая шепот прислужников Тьмы. — Где Враг? Саурон не пошевелился, лишь тонкими пальцами постучал по подлокотнику кресла. Его смех, тихий и вкрадчивый, прошелестел под сводами, заставив орков подобострастно захихикать вслед за господином. — Был да иссяк, — ответил он, и в его глазах блеснуло торжество. Феанаро тяжело дышал, сквозь грязь и копоть на его лице проступила бледность, но гордость не позволила ему преклонить колени перед слугой. Он переступил с ноги на ногу, звеня железом, и снова потребовал ответа. — Где мои Камни? Саурон наклонился вперед, опершись локтями о колени, и его взгляд стал пристальным и холодным. — А это и я хотел бы знать. * * * Балроги грубо подхватили Феанаро под мышки, волоча его по темным, сужающимся коридорам, где пахло сыростью, серой и гнилью. Тяжелые цепи с грохотом бились о каменные ступени, уходящие глубоко под землю. Наконец стражи остановились перед кованой решеткой, отперли ее с утробным скрежетом и безжалостно толкнули пленника вперед. Он полетел в полную, непроглядную темноту. Падение в глубокую яму выбило воздух из груди, раны на теле отозвались резкой, ослепляющей болью. Феанаро упал на ледяной, склизкий пол. Ожидаемого звона цепей, крепящихся к каменной кладке, не последовало — тюремщики не стали приковывать его к стенам, а просто оставили лежать на дне колодца, скованного по рукам и ногам. Сверху с грохотом захлопнулась решетка, и тяжелые шаги демонов затихли вдали. Король нолдор замер, восстанавливая дыхание и пытаясь унять дрожь в измученном теле. В абсолютной тишине подземной тюрьмы, сквозь гул крови в собственных ушах, он уловил едва заметный звук. Это было чужое, прерывистое и хриплое дыхание. В нескольких шагах от него находился кто-то еще. Феанаро пополз на этот звук, тяжело переставляя скованные руки и волоча за собой звенящие оковы. Пальцы скользили по мокрому камню, пока наконец не наткнулись на холодную плоть. Он стал осторожно, наощупь исследовать темноту. Перед ним у самой стены сидел другой пленник, чьи руки были намертво прикованы к железным кольцам в кладке. По пальцами Феанаро ощущались страшные, бугристые шрамы и свежие, незажившие рубцы, покрывавшие все тело несчастного. Когда рука короля коснулась чужих ладоней, пальцы наткнулись на пустоту и обнаженные, обугленные кости. Кожа и плоть на руках незнакомца были полностью выжжены до самого основания. От этого прикосновения пленник содрогнулся всем телом и тихо, судорожно зашипел от невыносимой боли, пытаясь отстраниться и вжаться в каменную стену. Феанаро попытался заговорить с ним, спрашивая имя и то, как тот здесь оказался, но из темноты не донеслось ни единого членораздельного слова. Незнакомец лишь продолжал прерывисто дышать и глухо стонать, не отвечая ни на какие расспросы. Феанаро продолжал осторожно ощупывать незнакомца в полной темноте. Пальцы скользили по лицу, покрытому корками запекшейся крови и глубокими шрамами от ножей, но тонкие очертания скул, разрез глаз и форма ушей не оставляли сомнений — это был один из Эльдар. Жестокость, с которой обошлись с этим эльфом, казалась безграничной, но он все еще цеплялся за жизнь. * * * Времени в этой яме не существовало, его ход можно было мерить только приходами тюремщиков. Орки, прекрасно видевшие в кромешной тьме подземелий, всегда приходили без факелов. Внезапный скрежет ржавого засова каждый раз заставлял содрогаться. Грубые руки хватали прикованного эльфа, с мясом вырывая штыри из стены или отмыкая его кандалы. Самого Феанаро при этом не трогали — лишь лениво и жестоко отпинывали тяжелыми коваными сапогами в дальний угол ямы, когда он пытался заслонить собой товарища. Каждый раз соседа возвращали обратно в состоянии сплошного кровавого месива. Орки швыряли его на пол, как мешок с костями, и заново крепили цепи к стене. Как только шаги стражников затихали, Феанаро, превозмогая звон собственных оков, полз к нему в темноте, чтобы помочь, придержать, нащупать новые раны и попытаться унять кровотечение. Единственным источником влаги в камере была тонкая струйка воды, которая едва заметно сочилась по склизкой каменной стене. Чтобы набрать хотя бы глоток, Феанаро приходилось подолгу держать ладонь лодочкой у холодного камня, собирая каплю за каплей, а затем бережно подносить воду к искусанным губам товарища. Еду бросали редко и небрежно, прямо сквозь верхнюю решетку. Это были либо черствые, покрытые плесенью куски гнилого хлеба, либо куски полусырого, жилистого мяса неопределенного происхождения. Для израненного эльфа эта пища была смертным приговором: во время одной из пыток палачи полностью вырвали ему все зубы. Феанаро нашел способ поддерживать в нем тлеющую жизнь. Он собирал воду со стены, подолгу размачивал в ней твердую хлебную корку, превращая ее в мягкую кашицу, и аккуратно вкладывал в изуродованный рот соседа. Жесткие, волокнистые куски сырого мяса король нолдор разжевывал сам, превращая в пригодную для глотания пищу, и кормил пленника с рук. Собрат по несчастью принимал эту помощь с тихой, едва уловимой благодарностью. Феанаро касался его рта и знал точно — язык несчастного был цел, палачи не вырвали его. И все же эльф упорно продолжал молчать, не издавая ни звука, кроме хрипов боли, словно дал нерушимый обет никогда больше не заговаривать в этих застенках. * * * Очередной допрос затянулся дольше обычного. Когда решетка наверху наконец заскрежетала, орки сбросили истерзанного эльфа на дно ямы с глухим, страшным звуком. Из темноты сразу же донесся тяжелый, сладковатый запах паленой плоти и свежей крови. В этот раз мучители орудовали огнем — тело пленника было покрыто сплошными, пузырящимися ожогами, от которых он крупно, судорожно дрожал, даже не пытаясь шипеть от боли. Орк-палач, крепивший цепи к стене, грязно выругался, когда что-то тяжелое с металлическим звоном выскользнуло из его грязных обмоток и упало в угол. Существо наугад пошарило лапой по полу, но Феанаро, затаив дыхание, уже накрыл предмет своей закованной в кандалы стопой, навалившись всем весом. Тюремщик сплюнул, поленился искать потерю во тьме и поспешил уйти, громыхая сапогами. Как только засов закрылся, Феанаро опустился на колени и пальцами нащупал вещь. Это было тяжелое железное кресало, покрытое слоем копоти и нагара. Палачи использовали его, чтобы высекать искры и раздувать угли в жаровнях, где накалялись железные прутья и клейма для допросов. Теперь этот грубый кусок металла лежал в ладони короля нолдор, став первой осязаемой вещью из внешнего мира в их вечном мраке. Феанаро пополз к затихшему товарищу. Запах гари от его кожи становился все сильнее. Король осторожно протянул руку, стараясь не задеть сожженные места, и коснулся плеча эльфа, чувствуя, как того бьет непрекращающийся озноб после перенесенной огненной пытки. Сначала Феанаро сделал все, что было в его силах, чтобы облегчить страдания затихшего соседа. Он бережно смочил обгоревшие плечи и грудь остатками воды со стены, стараясь не содрать лопающиеся волдыри. Эльф едва заметно вздрагивал от каждого прикосновения, но не издавал ни звука. Когда с первой помощью было покончено, Феанаро сжал в руке тяжелое оркское кресало. Сердце его забилось сильнее. Он нашел на полу каменистый осколок, замахнулся скованными руками и с силой ударил металлом по камню. Сноп ярких, желтовато-белых искр брызнул во тьму, на мгновение разогнав вековой мрак удушливой ямы. Свет вспыхнул и угас, но этого краткого мига хватило, чтобы Феанаро в ужасе отшатнулся назад, со звоном ударившись кандалами о стену. На него смотрело то самое лицо. Лицо, перед которым он когда-то с ненавистью захлопнул тяжелые двери Форменоса. Но сейчас у этого существа не осталось ни крохи его прежней темной ауры, ни единой крупицы былого величия и подавляющей силы. Казалось, будто кто-то могущественный и ненасытный выпил его до самого дна, оставив лишь пустую, едва живую плоть. Феанаро задохнулся от нахлынувшей ярости и неверия, вглядываясь в пустоту, где только что было лицо его извечного проклятия. — Ты... Враг! Здесь?! Феанаро снова ударил кресалом, высекая следующую череду искр. В их неровном, дрожащем свете стало видно, как изуродованные, сожженные губы пленника разошлись в жуткой, болезненной ухмылке. У него действительно не было зубов, а обнаженные десны были черны от запекшейся крови. Из горла поверженного Вала наконец донесся хрип. Это были его первые слова за все время их совместного заключения, и звучали они так, словно он полностью разучился говорить, связки его были сожжены, а язык едва повиновался. — И ты... Камни потребуешь? — Мелькор судорожно сглотнул, дергая выжженными до костей ладонями в ржавых кольцах. — Им не сказал. И тебе... не скажу. Отъебитесь. Она... съела. И всё! Искры погасли, и яма снова погрузилась во тьму. Феанаро почувствовал, как ледяной холод сковывает его изнутри, а гнев сменяется оцепенением. Он мгновенно понял, о ком говорил этот покалеченный узник. Унголиант. Великая Тьма в обличии паука, чьего голода страшился весь Валинор. Это она напала на Мелькора после гибели Древ, это она почти сожрала его самого, лишив сил и оставив Саурону лишь слабую оболочку бывшего господина. Мысли Феанаро метались в темноте. Камни. Его бесценные Сильмариллы. Неужели чудовище поглотило и их, растворив в своей ненасытной утробе?! Или же Моринготто, даже будучи сломленным и преданным, а затем плененным собственным слугой, продолжает лгать, пытаясь уберечь Камни от всех вокруг? Феанаро рванулся вперед, и цепи на его теле оглушительно зазвенели в тесном пространстве ямы. Он безошибочно нащупал в темноте исхудавшую, покрытую ожогами шею Мелькора и сжал пальцы, вдавливая поверженного Валу в холодную каменную кладку. Кандалы на запястьях короля нолдор больно врезались в его собственные раны, но ярость заглушала все. — Лжешь! — прошипел Феанаро прямо в изуродованное лицо Врага, чувствуя под ладонями его прерывистый, слабый пульс. — Говори, где они! Ты не мог отдать их твари! Говори, пока я не вырвал этот ответ вместе с твоей жалкой душой! Из темноты, прямо из-под сжимающих горло пальцев Феанаро, донеслось странное, булькающее клокотание. Это был смех. Мелькор зашелся судорожным, хриплым кашлем, который перерос в жуткое, беззубое хихиканье. Он даже не пытался бороться или высвободить свои сожженные до костей ладони из намертво вбитых в стену колец. — Куда тебе... — прохрипел Мелькор, с трудом хватая ртом воздух сквозь хватку эльфа. — Куда тебе до палачей... моего ученика... — Он замолчал на мгновение, тяжело и шумно сглатывая кровь, а затем подался всем телом вперед, насколько позволяли цепи, и его горячее, пахнущее гнилой кровью дыхание коснулось лица Феанаро. Голос опустился до едва различимого, леденящего шепота. — И... ты идиот? Нас... слышат. Феанаро замер, не разжимая пальцев, но яростный напор внутри него на миг пошатнулся. В глубокой, абсолютной тишине подземной тюрьмы, где-то далеко над их головами, среди глухих каменных сводов, послышался едва уловимый, вкрадчивый шорох, похожий на шелест змеиной чешуи по гладкой плите. Осознание обожгло Феанаро изнутри быстрее и страшнее, чем оркское железо. В единый миг все разрозненные куски сошлись в одну жуткую картину. Тронный зал. Изменчивое, торжествующее лицо Саурона. Его вкрадчивые слова: «А это и я хотел бы знать». Чудовищные, изощренные пытки, которые день за днем терпел обессилевший, выпитый досуха бывший владыка Тьмы. Саурон не верил своему бывшему господину. Он тоже думал, что Мелькор лжет про Унголиант. Бывший ученик превзошел учителя в жестокости, но так и не смог выбить из него правду. И теперь Саурон просто ждал. Он бросил короля нолдор в эту же самую яму, намеренно оставив его руки свободными от настенных цепей, чтобы два заклятых врага сошлись во тьме. Майа слушал их прямо сейчас, затаив дыхание где-то там, наверху, надеясь, что безумная ярость Феанаро и его одержимость Сильмариллами сделают то, с чем не справились все застенки Ангбанда. Если Моринготто действительно спрятал Камни, если они уцелели — они оба сейчас находились в смертельной ловушке. Они оба были узниками в железных путах. Враг мира прикован к стене и не сможет до них дотянуться, Камней у него при себе нет. Но если Феанаро сейчас выведает правду, Сильмариллы тут же достанутся Саурону. Новый владыка просто придет и заберет их, как только услышит заветное место. Феанаро медленно разжал пальцы на обожженной шее Врага. Его рука дрожала, но не от страха, а от ледяного понимания их общего положения. Он подался ближе к изуродованному лицу, почти касаясь своими губами его уха, и заговорил на грани слышимости, едва выдыхая слова во тьму. — Молчи. Не говори мне. И не говори... им. Мелькор в ответ лишь затрясся всем телом. Из его беззубого, сожженного рта вырвался тихий, прерывистый и по-настоящему страшный смех, который глухо заклокотал в сырой глубине ямы, разбиваясь о невидимые каменные стены. * * * Время потеряло всякий смысл, превратившись в череду бесконечных, изнурительных допросов. Каждый раз, когда ржавый засов наверху скрежетал, орки уносили прикованного к стене узника, а Феанаро лежал в углу, принимая удары тяжелых кованых сапог, но не издавая ни звука. Когда же изувеченное, исходящее кровью тело Мелькора швыряли обратно на дно ямы, король нолдор полз к нему сквозь тьму, звеня своими цепями. Феанаро бережно смывал свежую кровь прохладной водой, сочившейся по стенам. Он прижимался своим истощенным, но все еще горячим телом к обгоревшей, бьющейся в ознобе плоти бывшего Властелина Тьмы, согревая его в ледяной сырости подземелья. Он продолжал терпеливо размачивать плесневелые корки хлеба и пережевывать жесткие волокна сырого мяса, заставляя покалеченного врага глотать пищу. Это было безумием, противоестественным и пугающим союзом, родившимся в кромешной тьме Ангбанда. Тот, кто проклял Мелькора и нарёк его Моринготто, теперь делал всё возможное, чтобы продлить его жалкое существование. Феанаро поддерживал в нем искры жизненных сил, не давая сломаться под пытками, по одной единственной причине: от упорного, глухого молчания этого сломленного Валы зависело то, что Саурон никогда не получит желаемое. * * * В кромешной тьме, когда шорох соглядатая наверху стал особенно отчетливым, Феанаро почувствовал странное, едва уловимое давление на грани сознания. Это не была грубая ментальная атака, какая подобала бы прежнему грозному Моринготто. Мелькор тянулся к нему в осанвэ — через мысленную речь, доступную высшим сущностям. Перед королем нолдор встала невыносимая дилема. Открыть ли свой аванир, ту ментальную стену, что оберегала его разум от чужого проникновения? Перед ним был Вала Тьмы. Тот, кто погубил Древа и убил его отца. Враг, чьему коварству не было равных. Но стены камеры продолжали слушать, и это безмолвное, скрытое от чужих ушей общение оставалось их единственным способом поговорить без ведома Саурона. Феанаро опустил мысленный щит и открылся.Мысли Мелькора ворвались в его сознание — они были рваными, исходившими ментальной болью, лишенными былой величественной формы, но пугающе ясными. И заговорил поверженный Вала вовсе не о Сильмариллах. — Кто строил Ангбанд? — беззвучно, но отчетливо прозвучал его голос в разуме Феанаро. — Меня утащили в Мандос из разрушенного Утумно. Я ушел из Амана только с паучихой. Угадай, кто все эти эпохи сидел здесь и решил, что строил эту крепость не для меня, а для себя. В мысленном потоке Мелькора мелькнули картины удушливой, кошмарной Тьмы, хлынувшей из Амана, и ужасающие воспоминания о голоде Унголиант. — Когда она... пожелала жрать, — продолжал поверженный Вала, и Феанаро почувствовал фантомный запах паленой плоти, передавшийся через связь. — Я держал их в кулаках. Это не железом мне руки сожгло, а твоей святой сранью, Камнями твоими. А она навалилась сверху. Я звал... огненную когорту... балрогов... Я знал, что они слышат мой призыв. Они были совсем рядом, в засаде. И они просто выжидали. Стояли и смотрели, пока она меня жрала. А потом... она мной... отравилась. Отравилась сутью моей Тьмы, той силой, что из меня же и выпила. Связь на мгновение дрогнула от чужой вспышки дикой, бессильной злобы. — А пока ее корчило в судорогах, я... то, что от меня осталось... смог отползти прочь. И я не скажу тебе про Камни, Феанаро. Гортхаур сразу учует, если ты узнаешь правду. Он прочтет это по твоему лицу или в твоих мыслях. Меня ему сейчас нечем взять. Мне на всех насрать. У меня ничего не осталось. А тебе... тебе он предъявит, например, Амрода и Амраса. И скажет, что их сейчас поимеет целый легион балрогов прямо у тебя на глазах. Куда ты тогда денешься? Ты все сдашь ради них. Ментальный голос Мелькора опустился до леденящего, горького шепота, в котором сквозило жуткое, абсолютное безразличие ко всему сущему. — А мне теперь некого жалеть. Даже самого себя больше не жалко. Меня нечем взять. Я не скажу тебе. Связь оборвалась так же внезапно, как и началась. В камере снова воцарилась глухая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием двух узников на ледяном полу.