Привычка жить

Я не хочу жить, но это не значит, что я хочу умереть. Этот год начался плохо. Хотя они все начинаются плохо. Я уже привык. Не считал, который по счёту, просто живу внутри этого уже давно. Как в густом, сером тумане, где даже воздух тяжёлый и пахнет сыростью и старым деревом. В этом году умерла моя бабка. А потом ещё и Настя. Кошка. Почему именно Настя, не знаю, просто первое, что пришло в голову, когда я поднял её с мокрой земли. Бабка в тот день топила котят, как делала всегда. Ведро стояло у крыльца, вода была ледяная, с лёгким запахом ржавчины и гнили. Настя вырвалась. Или просто выскользнула из бабкиных рук. Маленькая, мокрая, грязная, она орала так, будто понимала: сейчас или никогда. Я подошёл, взял её одной рукой, она была лёгкая, как мокрый комок шерсти, холодная, дрожащая. Я принёс её домой просто так, в руке. Не кутал. Просто нёс. Она росла тихо. Спокойная, будто уже знала, что шуметь нельзя. Всегда спала со мной, сворачивалась тёплым клубком на груди или под боком, и от неё пахло сухой шерстью, солнцем и немного мной. Разноцветная — на ней были все цвета сразу: рыжие, чёрные, серые, белые пятна, будто кто-то небрежно макнул её в разные краски. Красивая. Необычная. Живая. А потом я переехал в город. Оставил её в деревне у бабки. Думал, заберу позже, когда устроюсь. Не забрал. Никто не уследил, дом почти никогда не бывал трезвым. Почти все, кто там жил, постоянно пили. Воздух был тяжёлым от запаха алкоголя и сигарет. Машина кошку даже не заметила. Ещё какое-то время она была жива. Мать потом говорила, что Настя лежала под забором, дышала тяжело, глаза были мутные. Я не успел приехать. Не попрощался. Мать звонила, голос дрожал, она очень извинялась. А я просто сидел на краю кровати и думал:  Я любил эту кошку. И даже её у меня забрали. Почему так?  А бабка… Я её почти не знал. В детстве мать оставляла меня с ней. Работала медсестрой в туберкулёзной больнице, приходила поздно, пахла лекарствами, хлоркой и усталостью. Бабка ходила по дому с ремнём в руке. Не всегда била. Просто носила. Чтобы я помнил. Нельзя прыгать по дивану. Нельзя громко просить мультики. Нельзя шуметь. Она не любила детей. Потом я пошёл в школу. Интернат. Там было полно детдомовских. С ними я и связался. Там уже пахло по-другому, сигаретами, дешёвым одеколоном, страхом и попытками быть хоть кем-то. А потом годы просто начали сливаться в один длинный, серый шум. — Адам? Голос резко выдернул его из мыслей. Адам медленно обернулся. Это был Максим, или просто Макс. Он тот самый человек, который может войти в комнату и сразу заполнить её собой. Не громко, но ощутимо. Он шумный не в смысле крика, а в смысле жизни: постоянно трогает, обнимает, хлопает по плечу, садится вплотную, кладёт голову на плечо Адама, когда сидит рядом. Для него это нормально. Они дружат с первого класса. Макс знает про Адама, про бабушку, про Настю, про то, как Адам иногда просто лежит и смотрит в потолок по несколько часов. Знает, что Адам не хочет жить, но и умирать не хочет. И не лезет. Он просто остаётся рядом. Приходит без предупреждения, приносит пиво, включает какой-нибудь тупой сериал и молча сидит, пока Адам не оттает хоть чуть-чуть. Макс сам по себе весёлый. Может ржать над своей же шуткой часами, может обнять Адама сзади и сказать «ну чё ты опять в своём болоте?». Максим делает это по-братски. Но это его самая большая ошибка, и то что больше всего Адаму не нравится, или уже нравится… и все же, У Максима есть Милана, высокая, яркая девчонка, с которой у них всё только начинается. Адам стоял на балконе, облокотившись на холодные железные перила, и курил, глядя вниз, на серый двор пятиэтажки. Снег уже давно растаял, оставив после себя грязь и лужи с радужными разводами бензина. Сигарета догорала между пальцами, пепел падал вниз, не долетая до земли. Я же не один. Нужно идти к ним. Он докурил, щёлкнул окурком через перила и проводил его взглядом, пока тот не исчез в темноте. Потом повернулся и вошёл обратно в квартиру. Тёплый, спёртый воздух ударил в лицо, смесь сигаретного дыма, дешёвого пива, женских духов и чего-то жареного с кухни. В комнате сидело пятеро: трое парней и две девчонки. Своя компания. Небольшая. Такая, в которой можно молчать и тебя не будут дёргать каждые пять минут. Адам прошёл к дивану, сел на самый край. Взял со стола открытую банку, хотя пить уже не хотел. Просто чтобы руки были заняты. — Ты где пропал? — спросил Макс с лёгкой ухмылкой.  — Мы уже думали, ты там с балкона сиганул. Адам чуть поднял уголки губ, почти улыбка. — Я курил. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел в окно. За стеклом жёлтый свет фонарей, голые деревья. Кто-то из девчонок засмеялась слишком громко, другой парень включил музыку потише. Адам слышал всё это, но будто издалека. Я здесь. Сижу. Улыбаюсь. Дышу. И всё равно меня нет.  Он сделал глоток тёплого пива. Горькое. Противное. Но это было не важно. Главное, чтобы никто не заметил, как внутри снова стало тихо и тяжело. Как всегда. И вдруг паника пришла снова — тихо, медленно, коварно. Подкатила к горлу, сжала грудь. Адам резко выдохнул, уставившись в потолок, и сразу понял, что нужно делать. Так бывало очень часто. Я в комнате. Передо мной шкаф. Я чувствую диван под собой. Я слышу их. Он медленно провёл ладонью по обивке дивана, ощущая ткань. Перевёл взгляд на лица остальных — смеющиеся, красные от выпитого. Зацепился за них, как за якорь. Шкаф тёмно-коричневого цвета. Диван тёмно-синий. На столе восемь банок пива. Он считал. Предметы, цвета, детали. Всё, что можно было потрогать глазами и руками. Он настолько привык к этим приступам, что Максим даже не заметил, как ему стало плохо. Просто продолжал ржать над чьей-то шуткой. Паника держала его примерно пять минут. Может меньше. А потом отступила, так же тихо, как пришла. Оставила после себя только лёгкую дрожь в пальцах и привычную тяжесть в груди. Вечер шел своим ходом. Музыка стала громче, кто-то открыл уже бутылку виски, девчонки смеялись над чьей-то историей, которую Адам даже не слышал. Он сидел на том же краю дивана, слегка ссутулившись, и медленно крутил в руках уже третью банку пива. Почти не пил. Просто держал. Телефон лежал на колене. Экран чёрный. Он иногда проводил по нему пальцем, будто там было что-то важное, хотя знал — ничего нет. Ни сообщений. Ни уведомлений. Только отражение тусклого света лампы. Макс вдруг повернулся к нему, хлопнул тяжёлой ладонью по плечу, слишком сильно, по-дружески. — Адам, живой? Адам поднял глаза. Улыбнулся, привычно, легко, почти натурально. Уголки губ чуть приподнялись, взгляд стал мягче. — Живой. Голос ровный. Спокойный. Нет. Не живой. Просто существую. Максим хмыкнул, видимо, удовлетворившись ответом, и вернулся к разговору. Кто-то сунул Адаму в руку чипсы. Он взял. Пожевал механически.  Зачем я сюда пришёл? Чтобы посидеть среди людей и всё равно остаться один. Ну, зато хотя бы вышел из дома. Он снова опустил взгляд на телефон. Пальцы чуть дрожали, остаток паники ещё сидел в теле, но уже глубоко, почти незаметно. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Как будто даже оно устало притворяться живым. В комнате было шумно. А внутри Адама — тихо. Так тихо, что иногда казалось: если сейчас встать и уйти, никто даже не заметит. И это было не страшно. Просто… привычно. Он сделал ещё один глоток пива и подумал, что мог бы просидеть так до утра. Ещё один вечер. Ещё одна ночь. Ещё один день по привычке.  Вдруг к нему обратилась Милана — громко, весело, уже с заметным хмельным румянцем: — Адам, давай к нам в карты! Адам медленно повернул голову. Взгляд пустой. Но Максим ответил за него: — Да не трогай ты его. Пусть сидит. Он опять где-то там, — Максим посмеялся, — но главное, что с нами. Адам опустил глаза. Да. Я не хочу играть в карты. Я просто посижу тут тихо. Так прошёл час. Потом ещё один. Компания поредела: один парень ушёл, остались только девушки, уже хорошо выпившие, громкие, размякшие. Квартира Максима пропиталась запахом алкоголя и сигарет. Он уложил девушек спать у себя в комнате. Квартира наконец стала тише. Только музыка всё ещё еле слышно играла где-то на фоне, на кухне звенела посуда, Макс убирал со стола остатки вечера. Адам всё так же сидел на диване, утонув в собственных мыслях. Они меня жрут. Мысли. Медленно. По кусочкам. Он устроился поудобнее, запрокинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Тишина давила приятно. Я так и буду жить всю жизнь? Мысль пришла спокойно. Без истерики. Без страха. Мне тяжело… но одновременно спокойно. Адам медленно провёл языком по пересохшим губам и тяжело выдохнул. Потому что я просто не знаю другого мира? Тело ломило. Голова ныла тупой тяжёлой болью, будто внутри под черепом медленно пульсировал свинец. Я опять довёл себя. Он нахмурился, сильнее вжимаясь затылком в диван. Опять всё как всегда. На кухне Максим что-то тихо уронил и выругался себе под нос. Адам даже не открыл глаза. Всё было привычным. Этот шум. Эта квартира. Алкогольный запах в воздухе. Усталость. Тяжесть внутри груди. И почему-то именно эта бесконечная, однообразная рутина давала ему странное чувство спокойствия. Будто пока всё остаётся одинаковым, он всё ещё держится. Адам снова медленно выдохнул. Уже легче. Макс вернулся в комнату, устало провёл ладонью по лицу и рухнул рядом на диван. — Фух… — выдохнул он тихо. — Ну что, спать будем? Он повернул голову к Адаму. Тот сидел с закрытыми глазами, слегка запрокинув голову назад. Даже не шевельнулся. — Я ещё нет, — тихо ответил Адам. — М-м. Макс устроился удобнее, развалившись рядом слишком близко. Их плечи почти соприкасались, а головы были настолько рядом, что Адам чувствовал чужое тёплое дыхание. Макс какое-то время просто смотрел в пустоту перед собой, сонно моргая. — Тогда я спать, — пробормотал он. Он потянулся за пледом, и накинул на себя одним резким движением. Он лёг рядом, тяжело выдохнув. Тело вытянулось по дивану, длинные ноги лениво распрямились. Его голова почти касалась бока Адама, волосы растрепались, дыхание тёплое и тяжёлое. Адам так и остался полусидя, спина упёрта в спинку дивана. Он открыл глаза и медленно повернул голову в его сторону. Просто смотрел. Молча. Долго.  Вот так просто взять и уснуть… Он сглотнул, чувствуя тупую тяжесть под рёбрами. А я перед сном опять разъебу себе мозг мыслями до самого утра. Адам тяжело выдохнул и всё-таки сполз ниже. Диван жалобно скрипнул под его весом. Он лёг на спину, отвернул голову в сторону, подальше от Макса, скрестил руки на груди, словно пытался удержать внутри то, что уже рвалось наружу. Закрыл глаза. Пытался заснуть. Просто лежал, считая вдохи, когда вдруг тяжёлая горячая ладонь Макса легла ему точно на талию. Пальцы уверенно сжались, притягивая ближе одним лёгким, сонным движением. Макс уткнулся носом ему в шею, глубоко вздохнул и затих, будто так и должно было быть. Адам вздрогнул всем телом. Глаза распахнулись. — А… — вырвалось коротко, хрипло. Макс даже не шелохнулся. Просто прижался сильнее, дыхание тёплое и ровное обожгло кожу. Он привык так спать с ней. Просто на автомате. Адам сглотнул. Глаза метались по тёмному потолку. Тело окаменело, мышцы свело до боли. По позвоночнику пробежал холодный пот — не страх. Что-то гораздо хуже. Потому что рука Макса лежала на нём так естественно. Так привычно. Будто имела полное право. Он чувствовал всё: жар ладони сквозь тонкую ткань, тяжесть груди, прижатой к боку, тёплые губы, почти касающиеся шеи. Через минуту внутри разлился странный, тягуче-сладкий жар. От низа живота вверх, обжигая рёбра, горло, щёки. Адам нахмурился, сглотнул. Чёрт… чего это я?  Жар сменился лёгкой паникой. Тело дёрнулось было вырваться, сбросить руку, отползти. Но оно уже устало. За этот день оно слишком много выдержало. Адам закрыл глаза. Успокойся. Хватит думать бред. Он заставил себя расслабить плечи. Дыхание Макса продолжало ровно греть ему шею — сонное, ласковое, чужое. И Адам сдался. Тихо, почти незаметно провалился в тяжёлый, беспокойный сон, всё ещё чувствуя на себе эту привычную нежность, которая жгла его изнутри сильнее любой правды. Утро было серым и каким-то липким. Свет едва пробивался сквозь шторы, в комнате пахло вчерашним алкоголем. Адам проснулся первым. Резко, будто кто-то толкнул под рёбра. Он вздрогнул от ощущения тяжёлой руки на своей талии. Макс всё ещё крепко прижимал его к себе, носом уткнувшись в его затылок. Тело Адама мгновенно напряглось, сердце ударило в горло. Макс тоже зашевелился. Медленно открыл глаза, моргнул пару раз и вдруг усмехнулся — сонно, лениво, почти нежно. — А… ой, — хрипло выдохнул он. — Прости. Он не сразу убрал руку. Только чуть ослабил хватку. Адам лежал неподвижно. Голос вышел тихим, почти беззвучным: — Всё ок. Тебе «ой»… А мне из-за твоей ебаной тактильности сейчас внутри всё рвётся. Макс перевернулся на спину, длинно вытянулся, хрустнув позвонками, и закинул руку за голову. Футболка задралась, открывая полоску кожи. Адам всё так же лежал на боку, глядя в стену. Милана и её подруга ещё спали в соседней комнате, оттуда доносилось тихое ровное дыхание. Адам резко присел, спустив ноги с дивана. — Я ухожу. Макс нахмурился, приподнялся на локтях. — Почему? Что случилось? Ты только проснулся. Адам уже почти встал, когда Макс быстро подался вперёд и поймал его за запястье. Пальцы горячие, сильные. Адам дёрнул руку назад, будто обжёгся. — Мне… надо домой. Макс присел полностью, лицо стало серьёзным. — Тебе плохо? Опять? Ложись назад на диван. — Нет, — Адам встал, тяжело дыша, спиной чувствуя взгляд Макса. — Всё в порядке. Нужно уходить. Я не могу сегодня здесь оставаться. Не после этого. Он потянулся за курткой. Макс смотрел ему в спину долго, тяжело. Потом тихо, почти устало: — Ладно. Как будешь дома, напиши. Адам кивнул, не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась тихо, почти беззвучно. А внутри всё ещё горело то место, где всю ночь лежала рука Макса. Придя домой, Адам первым делом приготовил себе завтрак. На удивление, сегодня аппетит был, настоящий, сильный, почти жадный. Будто организм цеплялся хоть за что-то живое внутри него. Он сидел за столом в тишине, медленно ковыряя еду вилкой, и смотрел куда-то мимо кухни, в пустоту. Мне и так хреново… а тут ещё Макс. Адам тяжело выдохнул, потерев пальцами переносицу. Почему я вообще это чувствую?.. Он сделал глоток энергетика. Холодная сладость обожгла горло, но внутри всё равно было пусто и тяжело. Я уже схожу с ума от одиночества?.. За окном кто-то смеялся, проехала машина, а в квартире снова повисла тишина. У всех есть кто-то. Любовь, отношения, хоть кто-нибудь рядом… а я один. Уже сколько лет? Мысли сами потянули его назад. В восемнадцать у него были отношения. Последние. Тогда ему казалось, что это навсегда, но в итоге она просто ушла, оставив после себя ощущение, будто в нём чего-то не хватало для нормальной любви. А теперь Макс. Адам сжал банку энергетика пальцами чуть сильнее и опустил взгляд. Макс любит её. У них любовь. Настоящая. Я не имею права лезть между ними. От этой мысли внутри неприятно кольнуло. Они должны быть счастливы вместе. ночью Адам опять довёл себя мыслями до тошноты. Тазик, как всегда, стоял рядом с кроватью, привычно, почти как часть комнаты. Его уже даже не удивляло, что это стало нормой. В голове шумело так сильно, будто он там был не один. Будто внутри него жили ещё несколько человек, и все говорили одновременно, перебивали друг друга, давили, не давали остаться в тишине ни на секунду. После этого Адам всё-таки лёг, пытаясь заставить себя уснуть. Комната была тёмной, телевизор тихо шипел фоном. Он уже почти проваливался в сон, когда вдруг показалось, будто по полу кто-то быстро пробежал. Что-то маленькое. Адам резко открыл глаза. Сердце ударило в грудную клетку так сильно, что стало больно. Он смотрел в темноту, напряжённо вслушиваясь. Но в комнате никого не было. И он это понимал. Это невозможно. Адам медленно провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнул и снова закрыл глаза. К утру его всё-таки начало утаскивать в тяжёлый полусон, но даже там не стало легче. Всё смешалось — реальность, мысли, обрывки звуков. В какой-то момент он вдруг начал с кем-то разговаривать. Лежал на боку, прикрыв ладонью глаза, и неожиданно довольно громко спросил в темноту: — Кто?.. Собственный голос выдернул его обратно. Он замер, тяжело дыша, потом медленно убрал руку от лица и уставился в потолок. Что за хуйня? Адам медленно перевернулся на спину и уставился в потолок пустым взглядом. Это уже не смешно… нужно опять сходить к врачу.  В груди всё неприятно ныло от усталости, недосыпа и этого бесконечного внутреннего шума. Он тяжело выдохнул, отвернулся к стене и замер, просто глядя в одну точку. Через какое-то время глаза всё-таки закрылись сами. И снова кошмар.