Это пройдет

      Холодный сырой ветер пробирал до костей, дождь то мелко сыпал, то прекращался совсем. Хотя воздух был настолько сырым, что создавалось ощущение, будто с неба льет как из ведра без остановки. Шаги раздавались в ушах гулким эхом, а шум ярмарки все приближался, чересчур веселый для такого безрадостного дня. Оплата здесь производилась вещами, имеющими ценность, например, мехами или серебром. Лада уже сто раз пожалела, что заикнулась про летник, но пути назад не было. Выражение лица отца было суровым и удрученным, потому что не мужская это работа — водить дочерей за покупками. Напряжение витало в воздухе, который, казалось, вот-вот треснет. Хотелось плакать. Верея ничего не говорила и на сестру почти не смотрела, но ее скользкая от пота ладонь рядом приносила какое-никакое утешение. И все-таки на душе было как-то гадко, тревога бежала по венам, словно яд. И почему, когда они идут на ярмарку, вечно такая премерзкая погода? Почему не светит солнце, не поют птицы и не летают бабочки? Может, тогда Лада чувствовала бы себя не так погано, как сейчас.       Она стояла на маленькой дощечке прямо посреди торговых прилавков и ежилась от холода. Мурашки покрыли тело с головы до пят, колени тряслись. Какая-то компания подростков прошла мимо и присвистнула, со смехом глядя на ее тщетные усилия снять рубаху.       — Пап, я хочу домой.       Верея перевела на отца выразительный взгляд и покачала головой с таким видом, мол, сейчас начнется.       — Нечего теперь скулить, — отозвался Ратмир тоном таким же ледяным, как этот проклятый дождливый день. — Ты же хотела новое платье? Вот тебе, примеряй.       Он швырнул ей в лицо сарафан, который был размеров на пять ее больше, потому что все вещи девочкам брали и шили на вырост. Испугавшись кромешной темноты, Лада замахала руками в попытке выпутаться из плена ткани.       — Она хотела не платье, а летник, — возразила Верея. — Платья мы и сами себе сшить можем.       Лада бросила на нее опасливый взгляд, исполненный благодарности. Не хватало еще, чтобы сестра получила из-за нее. Ратмир отреагировал на удивление спокойно.       — Ну, тут такого нет, — пожал плечом он и поплотнее укутался в кафтан, глядя вверх на темно-серое небо. — Бери что дают и что мне по карману. Вы себе шьете какой-то срам, позорите отца, пусть хоть один наряд приличным будет…       Тут наудачу он заметил в толпе своего старого приятеля, который скупал посуду у гончаров, расписывал обережными знаками и продавал на ярмарке втридорога. Лада надеялась, отец сейчас уйдет отсюда с концами, но друзья только помахали друг другу и перекинулись парой фраз. Надежда рассыпалась в прах. Верея принялась нервно ковырять ногти, в панике озираясь по сторонам, все равно что завзятая воровка. Никакие обновки сестрам были уже и даром не нужны.       Лада тем временем медлила. Помимо того, что у нее зуб на зуб не попадал от холода, вокруг сновал народ. Она так и топталась на дощечке, не находя себе места, и тряслась как осиновый лист.       — Долго еще копаться будешь? — раздраженно спросил Ратмир.       — Все на меня смотрят, — захныкала она, борясь с приступом истерики.       — Да кому ты нужна? Смотреть-то не на что.       С этими словами он начал впопыхах стаскивать с нее рубаху, царапая нежную детскую кожу заусенцами и нестрижеными ногтями. Лада заплакала навзрыд от страха и стыда, но звонкая пощечина тут же заставила ее умолкнуть.       — Хватит орать, ты меня позоришь, — прошипел Ратмир. — Что о нас подумают?       На людях отец всегда был прилежным отцом и заботливым мужем. Но это была лишь игра. Поэтому, даже когда девочки попытались рассказать хоть кому-то, как с ними обращаются, никто им не поверил. «Как? Ратмир? Тот самый порядочный семьянин и лучший в деревне скотовод? Нечего выдумывать».       — Я тебя закрою! — воскликнула Верея и загородила Ладу собой не столько от внимания прохожих, сколько от отца. — Он все равно не отстанет, — добавила она шепотом через плечо.       В голове помутилось. Лада уже начинала терять равновесие от ужаса и все мяла мягкую ткань платья в своих трясущихся руках. Прохожие косились на нее и злобно хихикали, переговариваясь между собой. Впрочем, возможно, ей так только казалось. Ратмир выпрямился и скрестил руки на груди, вперив в сестер острый взгляд, значение которого было для них обеих неведомо.       — Хотя бы ты отвернись, отец, — сказала Верея командным голосом, но он и ухом не повел.       — Я что, не могу смотреть на собственную дочь?       С трудом Лада стащила рубаху через голову и поежилась, оставшись нагишом. Отец не сводил с нее глаз, как будто ждал, что она вот-вот сбежит, и от этого хотелось провалиться сквозь землю. Новое платье и правда было очень красиво, с вышивкой из красных нитей и длинными рукавами. Однако девочку больше ничего не радовало…       — Ты покупать что-то собираешься или так и будешь таращиться?       Из воспоминаний Ладу выбил сиплый скрипучий голос Ерги. Это была небольшого роста пожилая торговка с одутловатым лицом и темными бородавками на щеках. После смерти Авдия, ее любимого сына и единственного кормильца, она выживала как могла, торговала всем, что попадется под руку, даже свою избу переоборудовала под примерочную, а заодно со всем этим и пила как лошадь.       — Я… я просто смотрю, — промямлила Лада. Она собиралась купить что-нибудь красивое, чтобы передать Ганне, но нечто мешало ей пройти дальше первого торгового ряда.       Она никогда не любила ярмарки. Мама вечно рассеянно бродила от ларька к ларьку с кислым выражением лица, что-то бормотала себе под нос, а сестры ходили за ней хвостиком с тяжелыми корзинами. Стоишь на дощечке на холоде, зябко, неловко, торгаши испускают сальные шутки, от которых волосы дыбом встают, утешает лишь красивая обновка, но тут мама говорит: «Мы не можем себе такого позволить» или «Отцу это не понравится», и все детские надежды рушатся с треском. Даже проживая уже не в родительском доме, Лада избегала рынков. Хотя золота у Волота было предостаточно и он никогда не скупился на подарки для нее, ей было легче самой сшить платье или лично сходить к гончарам за посудой, только бы не видеть снова эти дощечки и мерзких торгашей.       Конечно, с тех пор здесь многое изменилось. Появились примерочные, дождь больше не сыпал, солнце стояло в зените, взгляд матери не давил, а крик отца не выводил из себя. Однако гадкое ощущение никак не отпускало, холодок бежал по коже, и к горлу подступала тошнота от одного единственного воспоминания из детства.       Лада огляделась по сторонам. Леля, Зора и Мила подыскивали себе одежду, весело смеясь, и оживленно обсуждали великолепие своих гардеробов в подробностях. Волосы они прятали под красочными кичками и сороками, поэтому позлорадствовать как следует не удалось. Напротив, ее охватила тоска за то, что все вокруг могут примерять наряды и радоваться покупкам как нормальные люди, а она стоит как дура и шагу ступить не может.       «Вернусь сюда с Волотом, — решила Лада. — С ним я ничего не боюсь, а без него сразу становлюсь какой-то трусихой».       Она уже шагала прочь, подальше от ненавистных лавок и криков «отдам почти задаром», когда в нее с разбегу врезалась конопатая девчонка лет десяти по имени Чаяна. От резкого удара все ворованное барахло, которое она так старательно прятала в складках юбки, разлетелось в разные стороны. Расческа, мыло, бусы, черевики, еще какие-то безделушки. Следом за ней бежал Голик, сын Ружи, бежал довольно проворно, но, заметив, что напарница попала в передрягу, застыл как вкопанный. По мальчонке совершенно невозможно было понять, сколько ему лет. Одет как ребенок, щеки на вид имели детскую округлость, но само лицо взрослое, а взгляд, грустный и осознанный, выдавал каждодневную озабоченность, чем бы перекусить. Ему не хватало только щетины или седины, до того он выглядел серьезным для подростка.       Тут подоспел несчастный продавец, весь красный, запыхавшийся, с кожаной плетью в руке. Он был не на много старше грабителей, но по умению быстро бегать им явно уступал. Лада потерла ушибленный бок, изо всех сил стараясь не кряхтеть.       — Воры! Негодяи! — завизжал он, отдышавшись, и тыкнул пальцем в детей. — Держи разбойников!       Чаяна с Голиком с какого-то перепугу резво спрятались за спину Лады как по команде и этим тут же сделали ее соучастницей преступления. Она вдруг почувствовала ответственность, точно кошка за котят.       — Подожди, — сказала Лада, выставив вперед ладонь. Она хотела как-то пояснить, что к произошедшему непричастна, но паренек на нее даже не смотрел — его волновало только немедленное возмездие над воришками. Видимо, этот случай далеко не первый.       — Выпорю! — воскликнул он и ударил плетью по земле с громким хлестким звуком. Дыхание у Лады прервалось. Только этого не хватало. Во что она вляпалась?       «Я ведь будущая мать, — подумала она. — Не могу же я допустить, чтобы на моих глазах ребенка избили плетью для скотины».       — Я за все заплачу, — неожиданно для самой себя сказала она и пошарилась по карманам. Услышав знакомый звон, торговец наконец обратил на нее внимание. Она выгребла из кармана немного золота, — а все же больше, чем стоит вся эта дребедень, — и насыпала горсть в подставленную костлявую ладонь. На этом паренек потерял всякий интерес к случившемуся и скрылся среди торговых рядов. Наступила неловкая тишина.       — А как же ты без золота теперь? — Чаяна наконец вышла из-за спины спасительницы и изумленно прижала ладошку к губам. Лада только собиралась ответить, как вдруг за нее ответил Голик, да еще и с чрезвычайно умным видом:       — Она жена жреца, у нее этого золота — куры не клюют.       Она взглянула на него, удивленно вздернув брови. Очень интересно… Девочку, казалось, его слова особо не убедили.       — Я… занесу тебе потом, — пролепетала она, ковыряя голой ногой землю.       — Ничего она не занесет, — снова снисходительно пояснил Голик. — У нее мамка померла, а тятя пьет по-черному, она всем говорит, что занесет, а на самом деле брешет и ничегошеньки не заносит.       Лицо Чаяны покрылось пятнами, она вперила в приятеля взгляд, полный убийственнного презрения, и сжала зубы до скрипа.       — Ничего мне заносить не надо, — отмахнулась Лада и села на корточки, чтобы быть с детьми лицом к лицу. Отличная возможность проявить свои материнские навыки. — Я вижу, вы уже достаточно взрослые, чтобы объяснять вам такие простые вещи, что воровать плохо. Даже если…       — Я вовсе не взрослый! — выпалил Голик. — У меня еще не опустились яички!       — Эм…       Пока Лада придумывала, что на это ответить, в разговор вмешалась Чаяна. Она совсем не поднимала голову и все крутила в руках свои русые косички.       — А жрец не будет ругаться, что ты отдала его золото?       — Ну… Мы ведь в браке, — ответила Лада, обрадовавшись смене темы. — Теперь это не его, а наше золото, понимаешь?       Судя по пустым глазам и изогнутой брови, девочка ничего не поняла, но согласно закивала и принялась собирать с земли свои пожитки. Она была похожа на маленького воробушка, который копошится в песке.       — А правда, что твой отец совсем умом повредился? — вдруг спросил Голик, глядя Ладе прямо в глаза. Он как будто знал, на какие болевые точки надавить, чтобы вогнать ее в краску. Голос его был звонкий и уверенный, а прямой взгляд, все равно что у бывалого старика, было тяжело выдержать. От всего этого стало не по себе.       — Это не мне решать, а целителям.       — А правда, что благодаря молодому жрецу твоя сестра теперь у моей маманьки в приюте? — не унимался он.       — Да.       — А правда, что Ратмир бил тебя и твоих сестер?       Лада вся побелела, как полотно, и широко открыла рот. Казалось, общего языка с этим мальчиком ей найти не удастся. Слишком много болтает. Наверняка вся деревня уже знает о ее делах, но говорить о них вот так в лоб как-то некрасиво. Все равно что удар под дых.       — А чего тут стесняться? — весело заговорил он, заметив ее смятение. — Меня маманька тоже лупит, когда я ей надоем, говорит, у нее много дел, она все в приюте да в приюте, а я только под ногами путаюсь. И ничего, сопли не распускаю. Ну, так правда или нет?       Голик рассказывал об ужасных вещах с полуулыбкой, как о чем-то обыденном, даже радостном. Лада окончательно впала в оцепенение, в носу у нее защипало. Почему-то перед этим мальчиком она сама чувствовала себя ребенком, который только что здорово нашкодил и сейчас получит по самое не балуйся.       — Ну… да. Это правда. И в этом нет ничего хорошего, — подчеркнула она. — Откуда ты вообще знаешь так много? Мама насплетничала?       — Он все про всех знает, — пояснила Чаяна, распихивая по карманам свои сокровища. — И у него везде уши.       Голик гордо закивал.       — Я знаю, с какими болячками приходят к целителям. Знаю, что находится в тумане. Знаю, как выйти к другой деревне через лес. Все боятся заблудиться, поэтому туда никто не ходит, а я как-то раз туда дошел и даже свистнул меда и шкурку куницы, клянусь левой ногой. А еще я знаю все про тайную общину, они мне платят за всякие простенькие делишки, щедро платят, поэтому у меня много золота, а у Чаяны вечно ни шиша.       Ладу как холодной водой облили. Она постаралась не показать удивления и не кинуться на мальчика с расспросами. Больно он смышленый.       — Почему ты так смело поведал мне обо всем? — спросила она. — Не боишься, что расскажу кому-нибудь?       «Куклы, пчелы, записки, прочие пакости… — подумала она. — Стоило догадаться, что эти олухи действуют чужими руками».       Голик покачал головой так рьяно, что его кудри взлохматились, и он стал похож на одуванчик.       — Потому что ты добрая, а добрые люди, они всегда очень глупые. У меня тятя был такой же, ну и что? Как жил, так и помер. ГЛУ-ПО!       Лада недовольно скривила губы. Взять бы этого засранца за ухо и протащить до самого тумана, а потом отдать на корм кощеям… Но тут, поразмыслив, она остановила себя и даже выдавила благодарную улыбку. Малец-то сам неплохой, только Ружа шибко запустила его воспитание, и в том нет его вины.       «Не стоит ссориться с мальчиком, — промелькнуло у нее в голове. — Напротив, нам надо подружиться. Он может оказаться полезным. Будет моими ушами и глазами в случае чего».       Ни с того ни с сего поднялся сильный ветер, разгоняя песок и бурую пыль в разные стороны, словно Стрибог был очень недоволен этим разговором и намеревался его прервать. В ноздрях у Лады стало сухо, смеженные веки разодрать получалось с трудом. У горизонта сгущались пористые серые тучи, и дети от греха подальше засобирались домой. Напоследок ей хотелось дать им какое-нибудь напутствие. Как-никак, она будущая мать. Раз уж собиралась проявить материнские способности, момента удачнее может и не предвидеться, а то с этим Голиком особо не повыпендриваешься. Однако в ней засело чувство, которое было гораздо сильнее желания поумничать. Любопытство взяло свое.       — Голик, скажи, — тихо произнесла Лада и хотела коснуться мальчика, чтобы поправить скомкавшиеся от сильного ветра штанишки, но в последний момент передумала, — а что ты видел в соседней деревне?       — Смерть, — ответил он как ни в чем не бывало, и, взявшись с Чаяной за руки, они поплелись в деревню.       Крысы не только уничтожали урожай, но и грызли обшивки домов, устраивая лазы где им вздумается, набрасывались на всех, кто имел смелость им противостоять, и в течение недели слегли три крепких мужика то ли от бешенства, то ли еще от какой заразы. Начались народные волнения, люди были не на шутку встревожены. На стороне старейшины оставались лишь некоторые, и то среди приближенных тоже ходили недобрые слухи, якобы между ними кто-то сеет раздор.       Драган, весь зеленый, взлохмаченный от страха и злости, в очередной раз созвал у себя жрецов, однако даже на них поглядывал с недоверием. Уже битый час он мерил шагами комнату, периодически цокая языком и почесывая подбородок. Совет превращался в пустую трату времени. Волот начал бессознательно постукивать ногой о пол, жалея о каждой минуте, которую он мог бы провести рядом с Ладой, а на деле находился здесь без толку и от нечего делать следил взглядом за мельтешащей фигурой. Мерцающие тени от свечей на стенах без окон раздражали только больше. Они все здесь как животина в запертом деревянном ящике.       — Я не желаю войти в историю как старейшина, при котором наступил конец света!       — Успокойся, — сказал Волот хриплым от долгого молчания голосом и с трудом подавил зевок. — Крысы — обычное явление, а никакой не знак от богов.       — Я слышала, как скрипят их кости, — вмешалась Ингигерда. — Слышала, как стонут их ослабленные души. Боги просят крови. Требуют жертвы.       Волот недоверчиво закатил глаза. Послушать ее — так жертва решит все проблемы как по волшебству. Но природа этих проблем, как ему казалось, была куда сложнее, она уходила глубоко в историю, точно гигантские корни векового дерева в почву.       — Да, Ингигерда, это ты уже говорила. И не раз.       Они все еще находились в разладе после того случая с Озаром и Ладой. Жрица нахмурилась, и ее морщинистое лицо пожелтело от недовольства. Она стала похожа на старую рябую птицу.       — Что-то от тебя я не слышала мудрых предложений.       Изо дня в день он продолжал гнуть свою линию, уверенный в том, что уж если где-то и есть ответы на их вопросы, то точно не в деревне, а там, где обитают существа гораздо древнее и могущественнее их всех. Пусть он на дух не переносил нечисть, не признать не мог — сила в ней сокрыта небывалая. И если правильно применить эту силу и знания, можно приблизиться к разгадке. Такие мысли его начали посещать еще со встречи с той мавкой, которую он спас. Но потом, как бы Волот ни старался наладить общение с обитателями тумана, вести беседы со жрецом с луком и стрелами за спиной никто из них не горел желанием.       — Потому что ты не слушаешь. Я уже говорил, нужно отправиться в туман и зайти далеко, туда, куда еще не ступала нога человека…       — Целыми днями там шляешься, — перебил Озар. — Как успехи?       Это замечание задело за живое, ведь успехов и правда не было никаких. Волот цеплялся за туман как за последнюю надежду, искал в нем какой-то смысл, но что, если туман — это просто туман? Прослойка между мирами и не более того? Он все наблюдал, выжидал от нечисти чего-то опасного, губительного, но нечисть как будто и сама попряталась в норы, спасаясь от того, что гораздо сильнее ее. Может, и им следует спасаться?       В последнее время Озар избегал общества Лады. Надо сказать, что он избегал любого общества, часто уходил в себя и никого к себе не подпускал. Все думали, это чудные замашки волхва, человека, близкого к богам, но никто не знал, что на самом деле творится у него на душе. Мила не перестала винить Ладу в отстраненности Озара, но даже ей в глубине души стало ясно — дело в чем-то другом. Как ни досадно, он так ей и не открылся, попросив о перерыве в отношениях. Любая неглупая девушка понимает, что перерыв — это никакой не перерыв. Это — конец.       Волот с Озаром пересеклись взглядами, и при виде плутоватых черных глаз у него тут же зачесались кулаки. Неприятный осадок от случившегося не позволял взглянуть на него по-прежнему. Конечно, раньше он не особо жаловал Озара, но хотя бы мог терпеть, а сейчас изнутри разрывало желание вцепиться ему в плечи и оторвать руки, которыми он намеревался прикоснуться к Ладе. Ненависть обуяла его разум, так что он даже не давал себе труда заметить, как Озар изменился. Под глазами его пролегли темные пятна, скулы стали острыми и угловатыми, прежний запал в дерзкой ухмылочке исчез. Неосознанно Волот потянулся к холодной рукояти ножа, который постоянно таскал в кармане, — ему нравилось представлять, как он перерезает худощавую глотку, а потом кладет патлатую голову на блюдечко. Оружие рядом всегда успокаивало и дарило чувство безопасности. Правда, носить его в кармане было не очень удобно, но заказать у кожевников пояс для ножей пока как-то руки не доходили.       — Ладно, допустим, жертва! — гаркнул Драган, яростно размахивая руками. — Так смело говорите об этом, только вот в силах ли вы ответить на главный вопрос? — Он выдержал минуту, ожидая, что все поняли его с полуслова, но никто не откликнулся. — Кто? Кто нужен богам?       — Опросим жителей деревни, — предложил Новак. Он сидел на краю стола, покачивая коленом. — Вдруг кто-то вызовется сам?       — Да, конечно. — Борай устало потер переносицу и вздохнул, всем своим видом показывая, что услышал полную чушь. — Желающих умереть пруд пруди.       С горечью Волот отметил про себя, как наставник, человек, на которого он всегда равнялся, постарел. А он ведь помнил Борая совсем молодым, крепким, без седины и опустошенного взгляда. Вот кому точно не помешало бы уйти на покой, чтобы спокойно помогать снохе и воспитывать внука. Что особенно заслуживало уважения, он никогда не жаловался и никогда не показывал, как сильно устал, только тихонько кряхтел и потирал зудящие суставы.       Скорбная повесть Борая могла потягаться с любой слезливой историей. Его жена уже много лет назад ушла за грибами и бесследно пропала, но эта смерть стала не последним трагичным событием в его жизни. У него был сын, которого родители назвали Гам — шумный, в народе же его прозвали «разбойник» и «позор семьи», и с этим было трудно не согласиться. Гам был заядлым гулякой, игроком, лжецом и вором, даже удивительно, как он умудрился остепениться и заделать здорового сына с чудесными золотистыми волосами. Но, как известно, кровь не водица. Борай знал про грязные делишки Гама и всегда прикрывал его, каким бы праведным его собственный путь жреца ни казался со стороны. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал вопиющий случай, когда Гам спрятал ворованное добро под кроваткой Златоцвета. «Делай все, что хочешь, но не впутывай в это свое дитя», — сказал Борай перед тем, как выдать грабителя потерпевшим. Гама поместили в поруб, где его сразу невзлюбили за скверный характер и спустя короткое время убили в драке. С того дня единственным утешением Борая стал Златоцвет, в котором он души не чаял. А еще он почти перестал улыбаться.       Жалел ли он о содеянном? Винил ли себя в гибели сына? Волот с Бораем были не настолько близки, чтобы делиться чем-то подобным. Он тосковал — это было видно даже тем, кто был с ним мало знаком, но Волот-то знал, как много времени Борай проводит у избы, где навсегда нашел покой его сын.       — Может, найти какого-нибудь старого, больного старика? — не унимался Новак, хотя точно такой же старик стоял прямо перед ним.       — Тебя убьют его дети или внуки раньше, чем ты успеешь окропить кровью капище, — возразил Волот и покосился на него с неодобрением. Как бы Новак ни пытался угодить всем и каждому, для него он так и остался темной лошадкой. Чужой, одинокий, но при этом его всегда слишком много. Когда-то явился из тумана и осел в деревне, при этом больше шагу в туман не ступил, хотя знает его местность лучше всех. Женщин не любит, пусть и нравится им, мужчин избегает. Ни с кем не дружит, но если появляется в компании, то сразу становится ее душой. Пробовал себя во многих ремеслах, в итоге пришел к жречеству. Умный, бесспорно умный, отзывчивый, всегда прикроет спину и даст мудрый совет, а потом будет делать вид, что вы незнакомы. Одним словом, странный.       На предложение Новака Драган ответил сухим кивком головы — должно быть, ему не доверял. Поговаривали, среди доверенных лиц старейшины появился соглядатай. Воспользовавшись всеобщей задумчивостью, Волот осмотрелся. Ингигерда, главной целью которой было уберечь деревню любой ценой, даже если придется идти по головам. Борай, во всем теле которого читался упадок сил. Озар, на лице которого написано выражение абсолютного равнодушия ко всему. Нет, Новак, конечно, странный, но меньше остальных похож на крота.       — Еще идеи? — спросил Драган и потер переносицу. Мысли его то и дело уходили куда-то не в ту степь, судя по потерянному виду.       — Есть одна! — Новак внезапно оживился и встал во главе стола рядом со старейшиной, чем вызвал всеобщее недоумение. — Давайте принесем в жертву Ратмира! Он уже явно не в своем уме, а боги останутся довольны.       Согласно обычаю, умалишенного, который представляет угрозу для других людей, изгоняют в туман, но только при условии, что в приступе безумия он совершил жестокое злодеяние и что целители больше ничем не могут помочь его воспаленному разуму. Ратмир, хоть и слыл чудаком с тараканами в голове, под эти условия пока не подходил. Еще и заработал славу умелого скотовода. Ну а жену в деревне каждый третий да поколачивал временами.       Волот отрешенно уставился в пол. Предложение ему на удивление понравилось. Можно было убить сразу двух зайцев: Софья освободится из-под гнета тирана, а Ингигерда наконец заткнется. Интересно, как бы к этому отнеслась Лада?       — Нет, нет, все не то! — воскликнул Драган и принялся рьяно мять виски. — Вы, видно, не разумели, что происходит в деревне! Люди гибнут! А винить во всем будут меня!       Его выдержка трещала по швам, а былой собранности как не бывало. Ум Волота усиленно работал. Пригладив волосы трясущейся рукой, Драган глубоко вдохнул и обратился к Озару:       — Вот тебе мой наказ. Перво-наперво свяжись с богами, да разузнай как следует, чьей жертве они были бы рады. Ты понял, что я сказал? Разузнай как следует, чтоб никаких догадок и предположений. Если до этого дойдет, надо действовать наверняка. Нужны доказательства. Слышишь? До-ка-за-тель-ства. Пусть боги хоть самолично явятся в деревню и тыкнут пальцем в избранного, но чтобы это видели все и никто не посмел поставить под сомнение мое решение, потому что это не пустые слова. Любые обряды, ритуалы, я посодействую как смогу, если нужно, соберу всю деревню в одном месте, но связаться с ними нужно быстро, не затягивая. И никому ни слова, кроме меня. Все ясно?       С одной стороны, Волоту претила сама мысль о том, чтобы убивать кого-то на потеху богам. С другой — на отшибе полно гуляк, пьяниц и бездельников. Чем черт не шутит? Зато если не сработает, Ингигерде придется признать поражение. Только что-то подсказывало, утереть нос ей не удастся. Боги обычно забирают лучших. А значит, и выбирают лучших.       — А чего с ними связываться? — усмехнулся Озар и с вызовом посмотрел почему-то Волоту, а не Драгану прямо в глаза. — Все уже по сто раз узнано-разузнано, я и так все выложу как на духу. Женушку жреца они хотят. Молодого, ясное дело, старого-то зазноба уже сто лет как приказала долго жить. О, как мы хмуримся! Да, да, Ладочка приглянулась им, не ожидал? Давно мне уже видится, что…       Не позволив закончить, Волот схватил Озара за грудки и с грохотом впечатал в стену.       — Грязный ублюдок.       Гнев закипал в нем, разгоняя кровь по венам. Ослепленный злобой, он даже не задумался о том, почему Озар не сопротивляется или не просит о помощи. Напротив, расхохотавшись каким-то дребезжащим смехом, он выплюнул:       — Так дорожишь своей ненаглядной, а она с легкостью по чужим койкам прыгает. Я слышал, есть такие мужики, которые любят наблюдать за тем, как имеют их жену, и одновременно с этим заниматься рукоблудием… Ты, поди, из этих?       — Ах ты, мразь поганая…       Дальше все было как в тумане. Первые несколько секунд Волот колотил Озара, не помня себя от всепоглощающей ярости. Перед глазами его стояла белая дымка, руки болели. Он поймал себя на мысли, что не столько хотел отстоять честь Лады, сколько просто хотел… бить. Все его существо заполнило облегчение от того, что он в кои-то веки позволил себе выплеснуть чувства.       Когда пелена спала и комната начала обретать хоть какие-то очертания, Волот увидел перед собой окровавленные кулаки и лицо, превратившееся в месиво. Кто-то сзади пытался оторвать его от Озара. Борай? Кто-то колотил его по плечам маленькими слабыми кулачками. Ингигерда? В ушах звенело, руки не слушались. В ужасе он потянулся к той самой худощавой шее, которую так мечтал вспороть ножом, и нащупал пульс. Живой, слава богам.       — Борай, отведи Озара к Верее, — спокойно, но строго сказал Драган, глядя в одну точку, будто вообще не до конца понял, что произошло.       А Волот все прекрасно понял и не на шутку перепугался. Почему Озар не отбивался? Зачем нарвался на драку? Хотел испытать боль? Ну, отвел бы его в сторонку и попросил врезать пару раз, он бы с радостью выполнил просьбу. Зачем вообще было трогать Ладу и врать? Или… не врать? Он рассеянно оглядел свои грязные руки, точно ожидал прочитать на них ответы. Даже смешно — якобы вечно холодный и неприступный, как скала, по крайней мере, такую славу он заработал в народе. Теперь же эта скала стала камнем у самого жерла вулкана, горячим, способным в любой момент взлететь на воздух.       Не сказав ни слова, Борай подхватил Озара под руку и вывел за дверь. Его голубые глаза едва заметно скользнули по фигуре Волота, озабоченно, с тревогой. А Ингигерда, вопреки ожиданиям Волота, по какой-то неведомой причине даже слова ему не сказала, словно признавая, что Озар сам вывел его из себя. Она лишь отвернулась, уставившись перед собой с непроницаемым выражением лица, и по-старчески тяжело вздохнула. Новак стоял в сторонке, не желая принимать ничью сторону. Он всегда наблюдал за всеми со стороны напряженно, как кот за мышиной норой. Давящая тишина заполнила комнату.       — Пока я жив, Ладу никто не тронет, — отрезал Волот (хотя его выходка, вроде как, уже все сказала за него) и вытер о себя костяшки. Он тяжело дышал и был весь как на иголках из-за того, что волхв, не кто-нибудь, а проводник воли богов, имел авторитет, который вряд ли кому-то под силу оспорить. А в смутные времена люди прислушиваются к любым высказываниям, даже самым сумасбродным.       — Остынь. Так или иначе, у Озара нет никаких доказательств, что это сработает, — сказал Драган, который вернул себе стальную выдержку так же внезапно, как ее растерял. — Я не могу отправить человека на плаху только потому, что кому-то что-то привиделось. Нужны более веские доводы.       — Ты смеешь обвинять моего внука во лжи? — вклинилась в разговор жрица, вспыхнув. Ее здоровый глаз с осуждением сверлил лицо Драгана, а белый не отрывался от Волота. Либо ему это примерещилось.       — Я никого не обвиняю, Ингигерда. Просто нужно быть умнее.       — Умнее самого Перуна стать желаешь? Гордыня тебя погубит. Что бы отец сказал?       — Отец был в ответе в первую очередь перед народом, а не перед богами, как и я. Сегодня боги хотят одну жертву, завтра пять, послезавтра десять, и что тогда останется от деревни? Нет у нас столько лишних голов.       Драган находился между двух огней. Согласившись с Озаром, он потеряет благосклонность Волота, слишком уж ценного союзника. После обрядов его время от времени посещали видения, которые пусть и не содержали в себе волю богов, зато несли реальную пользу. Например, однажды во время половодья Волот предсказал скорое наводнение и принятые в срок меры предотвратили многие потери. Скот и сено успели спрятать на возвышенностях, дома, близко, расположенные к реке, окружили мешками с песком, так что в итоге убытки были мизерные — пострадали лишь улицы да подполы. В общем, лишиться его доверия было бы губительно как для Драгана, так и для всей деревни. Это не говоря уже о том, что Верея, если узнает, что кто-то хоть пальцем тронул Ладу по приказу старейшины, самолично швырнет его в костер в Священной роще.       Есть в столь решительном шаге некоторые преимущества — например, после такого все его недоброжелатели точно будут сидеть смирно, поджав хвост. Или станут ненавидеть его еще больше. Есть и недостатки — он будет слыть жестоким старейшиной, готовым идти по головам, и войдет в историю таковым.       Окончательно отбросив этот вариант, он рисковал потерять значимые фигуры в виде Ингигерды и Озара, поэтому приходилось сохранять какое-никакое равновесие между прямо противоположными точками зрения. Но они в конце концов не дикари, чтобы кого-то убивать, а потом плясать у костра, выкрикивая молитвы. Столько лет истории за плечами для того, чтобы снова вернуться к первобытному строю?       — Так много и не нужно, — сухо произнесла старуха и вперила в Волота едкий взгляд, а он ответил ей с еще большей неприязнью. На его лбу выступила испарина. — Всего одна голова, чтобы проверить.       — Смотри, Ингигерда, как бы это не оказалась голова твоего внука.       Это были последние слова Волота перед тем, как он самовольно покинул совет.       По дороге домой он остервенело пинал камни и пеньки, которые попадались на пути. Ему хотелось поколотить что-нибудь еще, чтобы сбросить груз с плеч. Или кого-нибудь еще. Пальцы болели, голова гудела, ноги заплетались, как у пьяницы. Когда его что-то сильно раздражало, он всегда представлял, как придет домой и поцелует Ладу. Это успокаивало.       Едва он шагнул на кухню и увидел хорошенькое личико, весь гнев утек, как вода сквозь пальцы. Ее трогательная улыбка, ее чуть растрепанные волосы, собранные в небрежный пучок, и взгляд, который будто говорил: «Я ждала тебя». Он почувствовал себя так, как если бы умирающему от жажды дали глоток воды, и заключил ее в настолько крепкие объятия, что чуть не задушил. Вот только Лада почему-то стояла столбом и ни на один его поцелуй не ответила. Пришлось отстраниться.       — Никому тебя не отдам, никому, — твердил Волот, поглаживая ее по голове.       — А я, вроде, никому и не собиралась отдаваться, — сказала она, пытаясь освободиться из его хватки. — С тобой все хорошо?       Ее брови стремительно сдвинулись на переносице, глаза заблестели беспокойством.       — Теперь да, — шепнул он и зарылся лицом в мягкие волосы.       — У тебя кровь на руках. — Взгляд ее устремился вниз, помрачнев еще больше.       Погруженный в раздумья, Волот опустил голову. Хотя он вытер руки о накидку, потертые костяшки, испачканные пятнами запекшейся крови, скрыть не удалось. Более того, этим он себя и выдал. Лада первым делом подумала об освежеванных зайцах, но их кровь с рук он никогда не пытался смыть, да и вид у него был какой-то взъерошенный и потерянный. Волот ласково дотронулся ладонями до ее щек, глядя в глаза, полные домыслов и подозрений.       — Ты боишься меня, счастье мое?       Она порывисто замотала головой, как если бы ее обвинили в тяжком преступлении.       — Не боюсь, просто хочу услышать правду.       Его рот открылся и снова закрылся — он судорожно раздумывал, готова ли она услышать правду. А если она возненавидит его? Осудит? Разочаруется в нем?       — Мы с Озаром… повздорили, в общем, — выпалил он.       «Конечно, так повздорили, что на тебе ни царапинки, только руки разбиты в кровь», — недоверчиво подумала Лада, но вида не показала. Нечего лезть в мужские дела.       — Что ж… — На ее напряженном лице застыла внутренняя борьба, она облизала губы, едва заметно вздрогнув. — Наверное, ты сделал то, что должен был.              Ей было легче поверить, что Озар сам полез на него с кулаками, чем то, что Волот кинулся на того, кто в пять раз слабее. Что бы он ни натворил, теперь она всегда будет на его стороне, потому что так нужно.       Он все не переставал изучать ее, будто хотел запечатлеть в памяти каждую родинку и каждый волосок. Золотистые тени от огня в печи падали на матовую кожу, вырисовывая витиеватые узоры. Лада редко загорала в прямом смысле этого слова, в основном краснела или обгорала полностью, и за короткое время солнце уже успело оставить на ней свой след в виде порозовевших щек. Залюбовавшись чуть дольше, чем следовало бы, Волот мягко улыбнулся и коснулся губами слегка вспотевшего лба. Пожалуй, она слишком добра к нему. Ко всем. Опасное качество. Надо бы научить ее стрелять из лука или хотя бы метать ножи.       Лада настояла на том, что нужно обязательно обработать раны с синяками примочкой из коры. Стоило ей раздеть Волота и устроиться у него на коленях, голова его тут же опустела. Он даже обрадовался возможности побыть обхаживаемым ею. Почему-то рядом с ней всегда было так хорошо, так безмятежно и легко. Страх потерять ее был как никогда близок, дышал прямо в спину, наступал на пятки.       — Давай убежим, — одними губами произнес Волот, и рука на ее талии сжалась чуть крепче. Лицо его было всего в вершке от ее, он смотрел пристально, не отрываясь, а она, напротив, прямого взгляда избегала.       На миг показалось, что Лада сейчас выронит повязку из рук, однако она быстро собралась и продолжила сосредоточенно протирать ранки, не подавая вида, что опешила.       — Убежим? Куда это?       — Куда угодно, главное, что мы будем вместе. Только ты и я.       Она же луч света во тьме, путеводная звезда, ей явно здесь не место, и он обязан оберегать ее от этих серых людей, от этого гиблого места, которое просто недостойно ее света. На этот раз они тщательно подготовятся, а не как Лада когда-то, продумают дорогу и уже через несколько дней окажутся далеко, да хотя бы в соседней деревне, все равно где, лишь бы ей ничего не угрожало.       Она раздраженно повела плечом и подула на пощипывающую кожу. Бежать! Когда они с Волотом только встретились, он произвел впечатление человека, который никогда не бежит от проблем, напротив, старается решить их во что бы то ни стало. Чувства к ней меняют его, вытесняют его «я», а вместе с ним и все, что когда-то ему было дорого. Он не рассказывает ей, что сегодня произошло, а она и не выпытывает, потому что просто хочет быть хорошей женой. Сильнейшее негодование схватило ее за горло, не позволяя вдохнуть полной грудью.       — Озар тебя по голове стукнул?       — Лада…       — У нас наконец появилась возможность остепениться, свить свое гнездо, а ты предлагаешь мне сбежать, как последний трус. Ушам своим не верю. Прежний Волот никогда бы такого не сказал.       Столько страсти было в ее глазах, что изнутри распирало желание склониться перед ней и сделать все, что она скажет, служить ей, как верный раб своей госпоже. Никто, кроме Лады, не мог внушить ему такое благоговейное, почти слепое восхищение.       Как все-таки жестоко это прозвучало — прежний Волот. Верно, не сказал бы, но прежний Волот и не любил ее до боли в сердце. Собственно, на что он рассчитывал? Она только-только восстановила грядки из пепла, взялась за немощную, заброшенную скотину Власа… Да Лада скорее съела бы крысиный яд, чем позволила пропасть своим трудам зря.       — Иди поешь, я пока баню затоплю, — холодно произнесла она и спрыгнула с него, но он опустил ладони на ее бока, останавливая, чтобы поцеловать в нос.       — Ты чудо. Люблю тебя, — сказал он и закрыл глаза, надеясь оставить этот момент в памяти надолго.       — Я тебя сильнее.       Волот печально усмехнулся. Разве можно любить сильнее? Выдержало бы ее маленькое сердечко настолько огромного, сильного чувства? Лада слишком юная, чтобы быть уверенной в том, что это настоящая любовь, да и любви она раньше никогда не знала. Что-то глодало его, какое-то мерзкое ощущение, вязкое и липкое, как смола, будто он недостоин взаимности. Она и сама, несмотря на показную уверенность, постоянно соперничала с кем-то в своей голове: то с его матерью, то с его бывшими женщинами, то сама с собой.       — Этот шрам я люблю, — тихо произнесла Лада и прочертила полосу ногтем по ожогу от раскаленного ножа, — а эти ненавижу. — Ее ладонь поднялась чуть выше и дотронулась до выжженных рун. — Они напоминают мне о том, что твоя плоть принадлежит не только мне.       — Тебе, — твердо сказал Волот и притянул ее руку к своей горячей груди. Глаза ее в полутьме казались черными, бездонными, и только отражение пламени играло на радужке яркими бликами. — Тебе одной и никому больше.       Только сейчас он запоздало заметил, что Лада перед ним в одной сорочице, и притянул ее к себе, с нежностью целуя то место, где ткань открывала взору упругую кожу. На ее губах застыл стон, она хотела проворчать, что второй раз греть ужин не будет, но все слова вдруг позабыла. В глазах Волота плескалась тьма, и он сам был тьмой, в которую она бросалась с разбегу. Испугавшись напора, она сделала шаг назад и тут же загрустила, оставшись без его прикосновений.       — Что такое? — спросил он, нахмурившись. Голос его стал низким и хриплым. — Лада, клянусь, если ты решишь стать моей, ты не пожалеешь. И не разочаруешься.       — А ты?       Вопрос сбил его с толку.       — Я? А что я?       Она тяжело вздохнула, уставившись на свои ноги. На ее лице отразилось много невысказанных слов, услышать которые он уже побаивался. Каждый раз, когда ему казалось, что он хорошо знает ее, Лада доказывала обратное.       — Я боюсь… что ты потеряешь ко мне интерес, когда получишь желаемое, — призналась она и плотнее закуталась в сорочицу. Взгляд ее потускнел, губы сжались в тонкую линию.       У него будто пол ушел из-под ног. Откуда ноги растут, Волот понял не сразу.       — Чего? Кто тебе сказал такую… — Собственно, вариантов было не много — она почти ни с кем не общалась. — Ясно. Это Верея, да? Нашла кого слушать…       — А кого еще мне слушать прикажешь? У меня никого нет, остались только сестра да ты, но ты не женщина.       Он злобно фыркнул, глядя куда-то в стену. На скулах его заиграли желваки. Ему почему-то даже не хотелось разубеждать ее, хотя он понимал — она ждет этого, напротив, он еле сдержался от того, чтобы воскликнуть: «Да, конечно! Твоя сестра совершенно права, как всегда! Разумеется, я потеряю к тебе интерес, а как же иначе? Продолжай дальше так думать, раз тебе нравится!»       Но ничего такого он не сказал, только бросил:       — Есть хочу. — И скрылся на кухне.       Как ни старался Волот избегать Ладу, в четырех стенах это было почти невозможно, да и выглядел бы он нелепо, бегая от собственной жены. Это не говоря уже о том, что их неотвратимо тянуло друг к другу. Часом спустя она все равно настигла его, не успел он и шагу ступить в предбанник. В нахмуренном лице и взгляде, опущенном в пол, угадывался сложный клубок чувств. Она прикусила щеку и протянула ему полотенце.       — Спасибо, — сказал он, а сам подумал: «Странная она сегодня».       — Прости, что обидела. Глупость сморозила, знаю.       — Нет у меня никаких обид, — честно ответил он и потоптался на месте, раздумывая, как бы ее выпроводить. — Ты ступай, я раздеваться буду.       Но Лада словно ногами к полу приросла. Волот посмотрел ей прямо в лицо, предоставив минуту для бегства, а затем снял через голову рубаху. Решил, что после этого оцепенение спадет. Однако она все равно продолжала пожирать его глазами так смело и жадно, точно ее подменили. Как если бы голодный медведь набрел на бортное угодье. Ей всегда больше всего нравились мышцы внизу его живота, такие манящие, что вечно хотелось потянуть резинку штанов вниз. В ее голове оставалась последняя преграда, которую ей было тяжело переступить, и вот теперь она почти с лету перепрыгнула ее, глядя на то, как Волот не спеша снимает с себя одежду слой за слоем. И как же грациозно он двигался для такого крупного мужчины! Только когда он избавился от исподнего и его высокая фигура скрылась за дверью, Лада тряхнула головой и захихикала, понемногу приходя в себя.       Новое волнующее чувство было ей доселе незнакомо, однако она сразу прекрасно поняла, что оно означает. Это было сложно объяснить, но на подкорке сознания, как на жертвенном камне, уже давно было высечено, что произойдет сейчас. Что должно произойти. Стало быть, когда-то в прошлой жизни это все с ней уже случилось, поэтому Лада знала наверняка, что, стоит только коснуться лямки сорочицы, как тонкая легкая ткань струящимися волнами падет к ее ногам.