Это пройдет

      Мысли Волота находились в раздрае. Чтобы как-то смыть с себя всю грязь и привести голову в порядок, он полчаса стоял в парильне и таращился в стену, как зачарованный. Ему сегодня было не по нутру все, начиная с так внезапно состарившегося Борая, заканчивая Вереей, которая лезла в их с Ладой жизнь.              Казалось, какие-то загадочные вещи творятся прямо у него под носом, а он не может разгадать их суть. Все ведут себя как-то не так, все что-то да скрывают. Собственно, наплевать, живите как хотите, только чтобы это никак не отразилось на Ладе.              Лада… Как же просто ей навязать любую чушь! Скажи ей Верея, что небо зеленое, а трава голубая, она и спорить не стала бы. А Верея тоже хороша, вечно мерила всех своей меркой. С каждым днем она нравилась ему все меньше.              Тут до слуха Волота донеслись едва слышные звуки, от которых у него внутри занялся пожар: ткань зашуршала, опускаясь на пол, и в тишине бани раздалось отрывистое дыхание. Все его печали как рукой сняло. Следуя странному порыву, Лада крадучись прошла в парильню и застыла позади него, разглядывая испещренную мускулами спину. Ее одолело желание прикоснуться к ней, ощутить под ладонями силу мышц и тепло мужского тела. Жалобный скрип деревянных досок окончательно выбил его из раздумий.              — Кое-кто обещал больше так не делать, — напомнил он, не оборачиваясь. Страшно было обернуться и ляпнуть что-то глупое, но еще страшнее томиться в мучительном ожидании и отказывать себе в удовольствии лицезреть ее красоту.              — Кое-кто обещал никогда в меня не влюбляться, — ответила она и медленно, опасливо сделала шаг вперед. — С тех пор много воды утекло, не так ли?              В голосе ее звучало волнение. Словно в подтверждение своих слов Лада вылила на себя целое ведро с водой и поставила его на скамью, но тут же поняла, что не знает, как быть дальше, и застыла как вкопанная, нервно дергая дужку.       «Он ведь не выставит меня за дверь как тогда, правда же?» — подумала она.              Благо на выручку пришел Волот, развернувшись к ней лицом. В его плавных движениях было куда больше уверенности, чем в ее. Она все никак не могла выбрать, куда деть руки, — выпрямить по швам или прикрыться, и оттого выглядела забито, но он все равно ею залюбовался. Полностью нагая, с красными щеками, просящими приоткрытыми губами, и вся для него, такая красивая, влюбленная, потная от пара и предвкушения. Игнорировать мучительную натянутость в животе стало невозможно.              Не без удовольствия он отметил про себя, что не было в ее глазах больше страха, только ожидание чего-то поистине восхитительного. Уловив, какое впечатление производит на нее его голое тело, он чуть осмелел и притянул ее к себе за талию. Кожа на ее шее мгновенно пошла пятнами, глаза забегали.              — А можно я встану так, чтобы ты ничем в меня не тыкал?              Вопреки просьбе, он не двинулся с места и продолжил смотреть на нее пронизывающим взглядом. От этой невозмутимости у нее кровь забурлила в жилах. Свет от пламени свечей играл на его скулах, касался губ, а тени от огня танцевали на стенах в такт его дыханию.              — Разделась догола и пришла сюда, чтобы что? Спинку мне потереть?              — Если хочешь, — с придыханием произнесла Лада и уставилась на блестящую грудь, не найдя в себе смелости поднять взгляд. — Я сделаю все, что ты захочешь.              От этих слов Волот на долю секунды потерял голову, но тут же глубоко вдохнул, собирая самообладание по крупицам. Он ведь нужен ей в трезвом уме и с полным пониманием дела.              — Ты очень красивая, — хриплый шепот пробрался к ней прямо под кожу, к самым костям, — очень. Мне даже чудится, что я выдумал тебя. Что ты моя фантазия и на самом деле тебя здесь нет.              Его рука медленно, будто чтобы не спугнуть, потянулась к пучку на ее голове, и волнистые локоны рассыпались по округлым плечам, как стайки угольных змей. Ее красота настолько ослепляла, что он непременно засмущался бы, если бы не помнил, что сейчас именно он должен вести ее и указывать путь. Все осложнялось еще и тем, что она никогда не делилась своими предпочтениями. Конечно, их ждет впереди еще много всего интересного, но первый раз должен глубоко врезаться ей в память в самом чудесном смысле, чтобы она думала о нем, проживала этот момент в голове, смакуя воспоминания снова и снова.              Когда они вышли в предбанник, он принялся не спеша вытирать полотенцем ее влажную кожу, больше не скрывая того, как ему нравится прикасаться к ней. Она наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц с благоговением, давая понять, что он проник в самую ее душу. Но достоин ли он проникнуть в ее тело?              — Боишься?              — Ничего я не боюсь.              Лада лукавила. Ей было страшно все испортить. Страшно выглядеть нелепо. Страшно, что после случившегося между ними что-то изменится и Волот не будет смотреть на нее как прежде. А если его мужская сила сработает не так, как надо, или не сработает вообще? Да она же умрет от стыда на месте! Ей доводилось слышать, что это нормально, что мужчины устают и это от них не зависит, но, боги, если такое случится с ней, она точно спрыгнет со скалы! После того как ей пришла на ум эта мысль, Лада больше не смотрела на Волота, оцепенев от страха. И если она сейчас удостоверится в своих опасениях, то убежит на край света и никогда не сможет быть рядом с ним.              Он заметил, как она стушевалась, как обняла себя за плечи, защищаясь от неведомо чего, как сдвинула ноги и отвернулась к веникам на стене, вся такая несчастная и скованная, точно ее ведут на плаху. Какое-то время он ждал, что Лада заговорит, но она будто язык проглотила. Пришлось самому теряться в догадках. Стесняется своего тела? Испугалась? Передумала?              — Я люблю тебя всю, — мягко произнес он и коснулся ее подбородка в ненавязчивой просьбе посмотреть на него. — Такую, какая ты есть. Ты понимаешь?              Она наконец подняла огромные глаза и расплылась в улыбке, выдохнув, а затем, набравшись смелости, опустила голову с веселым смехом. Искорка в ее глазах была настолько заразительна, что он тоже улыбнулся, хоть и не понял, чему они радуются. Больше Лада не прикрывалась. Наоборот, она обняла Волота за шею, потеревшись своей грудью о его, и поцеловала, жадно и горячо. Они оба так ладно сложены и так красивы, думала она, какими же прекрасными будут их дети!              — Да! Я тоже! Я тоже люблю тебя всего!              Их губы снова слились в таком пылком поцелуе, какой обычно возникает между двумя любовниками, месяцами тосковавшими друг без друга. В кои-то веки никаких преград и никакой одежды.              — Так это не выдумка? Здоровяки все-таки везде здоровяки? — зачирикала Лада и обманным маневром вырвала полотенце из его рук. — Я думала, это все правда, знаешь, там, про большие шкафы, от которых маленькие ключики.              Ее привычка паясничать и скрывать за остротами настоящие чувства выводила его из себя и одновременно заставляла хотеть ее еще больше. Раньше, когда болтовня слишком утомляла его, Волот предлагал ей сыграть в «молчанку». Вот бы взять ее так, чтобы выбить все силы трещать, чтобы у нее язык заплетался от усталости, но, к сожалению, не в этот раз.              Лада, вроде как, уже привыкла к тому, что он большой, и давно перестала этому удивляться, но сегодня ей выпал шанс взглянуть на него по-новому. Она водила полотенцем плавными движениями и каждый раз, стоило ей приблизиться к низу живота, поднимала руку вверх, к груди, страшась вторгаться в другие места.              — Прикоснись ко мне, не бойся. Я теперь твой, ты можешь трогать меня где захочешь.              Волот переместил руки на ее спину, осторожно прижимая к себе. Она была необычайно податлива, как свежий лен под мялкой, но что-то удерживало его от того, чтобы воплотить все свои желания в жизнь. Страшно было посягнуть на этот сказочный образ и испортить собой всю сказку.              А вот Ладе было уже нестрашно. Она была слишком влюблена, чтобы много думать, и слишком возбуждена, чтобы долго ждать. Резко обняв его плечи руками, она практически запрыгнула на него. Видимо, приняла последние слова за команду действовать. Да и как понять, что пора начинать? Что он должен ей сказать? «Погнали»? «Запрыгивай»?              Немалых усилий ему стоило умерить ее пыл и оторвать от себя.              — Нет, радость моя, так не пойдет. Я ведь тебя не подготовил как следует.              — Ну тогда делай все сам, — проворчала она, смущенная донельзя, и сердито скрестила руки на груди. — Я не умею.              Пока он нес ее в спальню, шептал всякие нежности, целовал лицо и грудь, едва касаясь губами, чтобы она сама тянулась к нему за поцелуями, разжигая внутри себя желание.              — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо, — сказал он, уложив ее на постель, и слегка отполз назад. — Договорились?              Дивная картина предстала перед ним: изящные белые плечи, острые ключицы, опьяненные любовью глаза и раскиданные по всей постели вьющиеся волосы. Ее живот чуть дрожал, одна ладонь поглаживала грудь, другая тянулась вниз, то ли чтобы помочь ему, то ли чтобы его потрогать. Волот потер веки пальцами и стиснул зубы до боли. Это оказалось сложнее, чем он думал, — обуздать себя и не наброситься на нее, как сорвавшийся с цепи пес.              Когда до нее дошло, где он собирается ее целовать, она поерзала, выпрямляя спину, и откинула волосы. В такой ответственный момент ей хотелось выглядеть загадочно и драматично, но как нарочно зачесался нос, а левая нога стала покалывать. Сама разговор об этом завела, за язык никто не тянул, так к чему теперь стесняться? Все, что оставалось, — готовиться к неизвестности. Одно дело — когда твое тело просто любят. Другое — когда собираются его познать.              — Ладно. Но вообще-то я не хочу кричать в одиночестве, как резаная барашка.              Усмехнувшись, Волот раздвинул ей ноги настолько, насколько смог, и нежную кожу щекотно опалило горячим дыханием. Она так уверена, что будет кричать, это даже умиляло. Но особенно тронуло безусловное доверие — Лада не задавала никаких вопросов, а просто следовала за ним.              — Как тебе угодно. Будем кричать вместе.              Не успел он толком приникнуть к ней губами, как она пискнула, выгибаясь ему навстречу, и развела ноги еще шире, позволяя крупным плечам уместиться между ними. Ее запах кружил голову, жалобные всхлипы эхом гремели в ушах, а вкус опьянял сильнее любой сикеры. Лада не понимала, как именно он вытворяет такие удивительные вещи, да и понимать ничего не хотела. Каждое прикосновение уносило ее далеко-далеко. Она закрыла глаза и плюхнулась на подушки, позволяя приятной неге окутать напряженное тело. А он все изводил ее, ласкал, подводил к краю бездны, но не позволял упасть, вырисовывал узоры на гладкой коже.              — Волот… — Осипший голос вернул его на землю с заоблачных высей, хотя возвращаться не хотелось. Слишком уж ему нравилось могущество человека, способного одним движением вырвать из ее горла крик или заставить выгнуться ее спину. Он вытер влажные губы большим пальцем и поднял голову, встретившись с затуманенными глазами.              — Да?              — Тебе… не горько?              Он улыбнулся, опустив ладони на осиную талию, и ласково поцеловал живот у самого пупка.              — Нет, милая. Мне сладко.              Чтобы удостовериться, что это не очередной ее порочный сон, Лада вытянула к нему руку и коснулась колючих волос. Жаль, что они не длинные, так бы и намотала их на кулак и вонзила его голову в себя, чтобы чувствовать все еще теснее. Ей казалось, он заметно осторожничает.              — Проклятье…              Она чертыхалась, дрожа в его руках, как пойманная птица, и бранилась с красноречием, которому позавидовал бы даже кузнец, уронивший на ногу молот. Волот с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в такой романтичный момент. Лада ему этого не простит.              Пальцами он открывал для нее новые, ранее неизведанные ощущения, губами вызывал дрожь во всем теле, однако, как ни старался он, особо ничего не изменилось. Окончательно потеряв власть над собой, она открыла рот, беспомощно хватая воздух, и схватилась за его запястье. Что еще сделать, чтобы она полностью открылась для него?              Несмотря на то, что чувства между ними зародились давно, сейчас он совсем ее не знал. До сего дня они видели друг друга разными: и полуобнаженными, и нелепыми, и уязвимыми, но такими — никогда. Можно сказать, им пришлось знакомиться заново.              — Расслабься, — сказал Волот, но тут же понял, что это прозвучало как приказ, и повторил чуть мягче: — Расслабься.              Но Лада уже не слышала ничего, кроме собственного скулежа. Уши заложило, биение сердца раздавалось где-то в горле, кровь стучала в висках. А тело требовало одного — освободиться, выпустить на волю всю эту накопившуюся страсть и перестать терзаться судорогами.              Наконец решив, что с нее хватит, он встал на колени и осторожно толкнулся вперед. Она сжала челюсть до скрипа и нахмурилась, отвернувшись.              — Мне остановиться? — тихо спросил он и подложил под ее спину подушку, приподнимая бедра. — Посмотри на меня.              Она промычала в ответ что-то невнятное, но все-таки взглянула на него неясным взором и слабо улыбнулась. Лучше бы она этого не делала — эти ее огромные блестящие глаза, эта теснота, вздымающаяся от неровного дыхания грудь, и то, как она приняла его, как сжалась вокруг него, забирали остатки выдержки. Ее рука смазанно потянулась вперед, и Волот сплел их пальцы между собой, как бы напоминая о том, что он рядом.              «Терпи, — велел себе он и зажмурился. — Терпи, не хватало еще тебе испортить ее первый раз».              Время будто остановило свой ход. Пламя лучины не мерцало, сквозняк не скрипел, сверчок за окном не стрекотал. Все вокруг стало далеким и не имеющим смысла. Кроме нее. Волот следил за каждым мимолетным движением. Она сделала слабую попытку приподнять ноги, и он поддержал ее под колени, стараясь следовать любым ее желаниям. Если бы только она сказала ему, чего ей сейчас хочется, если бы только намекнула!.. Да он бы звезду с неба достал для нее. Но Лада ничего не говорила. Тогда он стал нерешительно двигаться, медленно, тягуче, позволяя прочувствовать внутри каждую венку. Она жалобно захныкала, но он так и не понял, что означает этот звук. Мысль о том, что ей неприятно, лишала услады его самого, а молчание выбивало из колеи.              — Больно?              Наклонившись, Волот опустил руки по обе стороны от нее, чтобы не раздавить, и они оказались лицом к лицу, так близко, что она могла пересчитать синие крапинки в его глазах. Раньше ей казалось, что блуд переоценен, а теперь она подумала, что это даже красиво. По крайней мере, ей так представлялось. До конца отпустить себя было тяжело. Она боялась попасть в глупое положение, а потому ужималась и морщилась, лишь бы не начать биться в припадке.              — Нет, — прокряхтела Лада, задыхаясь. — Мне все нравится, продолжай.              Едва горячие губы сомкнулись вокруг ее соска, она вскрикнула и волей-неволей подняла ноги еще выше, обвивая ими его бедра. Он выскользнул из нее, проверяя реакцию, и то, как она потянулась к нему навстречу, говорило красноречивее любых слов.              В комнате стало душно, как в парильне. Волот хотел сказать ей что-нибудь ласковое, но в голове у него гулял ветер. Такой безмятежный, приятный ветерок, не когда нечего сказать, а когда говорить ничего и не нужно. Просунув руку вниз, он коснулся ее между ног и одновременно вошел до упора, испытывая собственное терпение. Она вымученно застонала, впиваясь ногтями в его спину, но он тут же прервал ее стон влажным поцелуем. Они двигались вперед-назад грудь к груди, их сердца бились в унисон, а тела отзывались на прикосновения одновременно, словно наконец нашли свой ритм и признали друг в друге то самое женское и мужское начало.              Лада ничего не видела перед собой, кроме его лица, но ей нравилось воображать, как качаются его бедра между ее ног. Хриплое дыхание у уха распаляло ее еще больше, и она стала остервенело целовать его, чтобы доказать, что тоже не пальцем деланная. И вот уже она не только любимая жена, но и желанная возлюбленная. Для нее это была борьба. Не только потому что со стороны они были похожи на двух дерущихся людей, но и потому что она сама вошла во вкус и быстро смекнула, что больше нравится ей, а что — ему.              Волот бережно убрал с ее лба пряди волос, тяжелые и влажные от пота, чтобы вдоволь любоваться отрешенным лицом с нахмуренными бровями и открытым, как от удивления, ртом. На какое-то время она потеряла себя, будто душа ее покинула тело и теперь не могла найти дорогу назад. Лада была создана богами, чтобы стать его мечтой, тут никаких сомнений. Но даже сейчас Лада оставалась Ладой. На красных и опухших от поцелуев губах, приоткрытых в очередном стоне, застыла тень самодовольной улыбки, выдававшей ее истинные мысли. «Может, я под тобой сейчас такая беспомощная и умоляющая, но твоя жизнь в моих руках и принадлежит она только мне». Приподнятые вверх брови словно спрашивали: «Это все, что ты можешь?», а глаза в обрамлении длинных ресниц потеряли все земное, что в них когда-то было. Одним словом, по ней было несложно догадаться, что осталось немного.              Каждое его замедленное движение терзало их обоих, но Волот просто не мог себе позволить большего. Должно быть, слишком уж был влюблен, как объяснить это иначе? Именно любовь научила думать прежде всего о Ладе, не брать ничего от нее, а наоборот, отдавать всего себя, лишь бы ей было хорошо. В какой-то момент он забылся в этой сладострастной агонии и чуть не сорвался — закинул ее ноги на свои, выпрямившись, и сжал в ладонях упругую грудь до боли. На несколько секунд он дал себе волю, но по счастью быстро опомнился и замер. А ей только этого и нужно было — чтобы он отпустил себя и стал собой, может, немного грубым и диким, зато настоящим. Вот что странно: он был готов измениться ради нее, а она так сильно любила, что не хотела ничего в нем менять.              — Прошу тебя…              Лада и сама не знала, о чем именно просит, — то ли глубже, то ли быстрее, — просто поняла, что больше не может ждать. Часто она грезила о том, как это будет, когда трогала себя, но фантазии не шли ни в какое сравнение с реальностью.              Сначала Волот немного переживал, что в первый раз у нее не получится, но по итогу был доволен тем, что пошел по правильному пути. Он обнял ее настолько, насколько позволяла поза, и принялся двигать бедрами нарочито неспешно, чтобы растянуть последние мгновения, однако невольно снова и снова срывался на глубокие рывки. Она цеплялась за него так, будто вот-вот упадет, а он покрывал поцелуями ее щеки, брови и веки. И наконец — истошный крик:              — Я что-то… Я скоро… О, боги!              Несколько секунд Лада пребывала где-то между мирами. В глазах померк свет, а потом ярко-ярко вспыхнул белыми искорками. Это была маленькая смерть. Она задрожала всем телом и принялась ругаться пуще прежнего, выкрикивая одно единственное имя. Волот даже не представлял, что она знает столько грязных словечек, даже не представлял, что она может быть такой необузданной, страстной и громкой.              И вот ее отпустило. Кто бы знал, каких трудов ему стоило дотерпеть до момента, когда она перестала трястись и уткнулась в его плечо, измученная, ослабленная. Его удовольствие обозначилось резким, почти грубым толчком, но, помня о ее заветном желании, он не покинул ее в последний момент — так и остался внутри, издав гортанный стон.              На какое-то время они, красные, мокрые, замерли, соединившись телами, и смотрели друг другу в глаза, пытаясь восстановить дыхание. Животы слиплись от пота, сердца колотились с неистовой скоростью. Мысли были нечеткими и трудноуловимыми.              «Это что, взаправду произошло?» — пронеслось в голове у Волота.              — Как я тебе? — неуверенно спросила Лада, выдохнув ему в губы. Больше всего на свете она волновалась о том, что ему не понравилось, хотя она правда старалась выглядеть привлекательно для него. Кто бы мог подумать — тот самый угрюмый жестокий жрец на самом деле так нежен и аккуратен с женщиной. Кому расскажешь, не поверят. Он наклонился к ее уху и прошептал, щекоча мочку губами:              — Как бывалая любовница. Так и не скажешь, что мужчины не знала.              Это была ложь во благо, и она, казалось, прекрасно это поняла, но все равно улыбнулась с благодарностью и бережно смахнула с ямочки на его щеке капельку пота. Он чмокнул ее в щеку и уже приподнялся на локтях, собираясь слезть, но она вдруг неодобрительно поджала губы, окинув его хмурым взглядом.              — Не надо, — просипела она и обняла его ногами еще крепче. — Останься.              И он бы остался, если бы не их различия в размерах, непременно остался, всю жизнь провел бы между ее ног. Отходил бы, чтобы поесть и попить, но потом возвращался. И в конце концов умер бы между ее ног счастливым, ведь теперь знал, где самое прекрасное место на земле, принадлежавшее только им двоим, однако…              — Тяжело тебе будет.              Между ее бровей пролегла морщинка несогласия, но все же пришлось сдаться и выпустить его из своей хватки. Он лег рядом, позволяя ей зарыться лицом в его грудь, и принялся целовать ее волосы с таким трепетом, что у нее мурашки побежали по коже. И хотя ей было приятно, сейчас гораздо больше хотелось спать, чем целоваться.              — Как ощущения?              Он хотел запомнить на всю жизнь, что именно она скажет, зарубить на носу, выжечь на коже, а потом прокручивать это в голове раз за разом. В глубине души страшно было увидеть слезы в ее глазах, страшно услышать, что он сделал с ней нечто ужасное и теперь она жалеет об этом.              — Вышло неплохо, — задумчиво протянула Лада, ущипнув его за бок. — Да и входило тоже замечательно.              Волот рассмеялся и обнял ее еще крепче, коснувшись своим носом ее. Совершенно бесстыжее создание под личиной богини. На то время, пока он был в ней, ее дерзость куда-то отлучилась, а теперь воротилась. И как же он скучал по всяким колкостям из ее чудесных уст!              — Что насчет тебя? Надеюсь, теперь ты понял, от чего отказывался все это время?              Губы его растянулись в ухмылке. Хоть и была нетронута, а знала себе цену, знала, как хороша и желанна. Лукавила ли она, когда боялась дотронуться до него? Когда закрывала чресла руками? Или, может, у каждой женщины есть два противоречивых лица — скромницы и блудницы? Никогда ему ее не понять, хоть сто жизней рядом с ней проживи. Тем интереснее.              — Хочешь чего-нибудь? — спросил он и поцеловал белоснежную грудь, оставив на ней дорожку из поцелуев.              — Водички.              Утолив жажду, Лада, разморенная легкостью во всем теле, шумно зевнула и потерла глаза. С одной стороны, ей теперь хотелось заниматься этим каждый час без перерыва, с другой — все ее существо настойчиво требовало отдыха.              — Я так устала, как будто это не ты пыхтел на мне, а я на тебе. Посплю, пожалуй. Но если захочешь еще, я к твоим услугам.              Она теперь сама не понимала, почему боялась. Почему думала, что они отдалятся друг от друга, если они сблизились только больше. У Волота внутри все еще огнем горело желание обнимать и целовать ее, трогать, гладить, любоваться блаженным выражением лица, но все это приходилось делать украдкой, чтобы не потревожить ее сон.              Утром его разбудили восхитительный запах яичницы и громыхание котлов. На миг показалось, что произошедшее было лишь прекрасным сном, но развороченная постель быстро развеяла все сомнения. На удивление бодрый и выспавшийся, Волот сел и потер лицо ладонями, пытаясь собрать мысли в кучу. Все вокруг пахло Ладой, и он сам пропах этим дурманящим цветочным ароматом, словно тот въелся ему под кожу. Вот не сидится ей… Могли бы вместе поваляться в постели, полениться, пообниматься, послав весь мир к чертям, или даже повторить то, чем занимались вчера, если бы у кое-кого не было шила в одном месте.              На небе уже занимался рассвет. Из окон потянуло утренней прохладой, первые лучи окрасили стены в избы в бледно-розовый. Если бы не шумная возня Лады, то вокруг бы стояла мертвая тишина. С момента ее появления тишина стала редкостью в его жизни.              Она стояла у сковороды, мыча какую-то песенку себе под нос, и выглядела при этом настолько мило, что Волот даже при желании не смог бы заставить себя пройти мимо такого очаровательного зрелища. Ему всегда нравилось, как она поет. Может, она делала это не особо искусно, однако гораздо более приятно, чем те, кто поет мастерски, но без души. Он дыхнул в ладонь, проверяя, нет ли запаха изо рта, и обнял ее сзади, уткнувшись носом в пучок собранных волос. Она недовольно загудела, сделав тщетную попытку спихнуть широкие ладони со своего живота.              — Ох, ну зачем ты так рано встал? Я собиралась сделать тебе завтрак в постель, черт тебя дери.              В ответ — лишь тишина и умиротворенная улыбка. Совсем разбаловавшись, он прикусил ее мочку уха, согревая затылок размеренным дыханием. Белые волоски на ее скуле встали дыбом. Горы ответственности, взваленные на его плечи, всегда прибавляли ему с десяток лет, но сейчас, рядом с ней, обнимая ее хрупкое тело, он каким-то чудом снова почувствовал себя мальчишкой, в жизни которого нет ни забот, ни тревог. Она теплая, мягкая, как котенок, только от нее еще и пахнет вкусно.              — Я могу как-то исправить свою оплошность?              Его рука скользнула с талии чуть выше, мягко обхватив грудь. Лада тихонько вздохнула, но не позволила телу обмякнуть, держалась прямо, как тетива. И как он раньше жил без возможности касаться ее каждое мгновение своей жизни? Да и вообще — как он жил без нее?              — Ты сейчас такая хозяйственная. Домашняя. Уютная.              Каждое слово сопровождалось умелыми движениями длинных пальцев, от которых земля уходила из-под ног. Ее разрывало на части желание быть и недоступной, и раскрепощенной. И построить из себя недотрогу, и наброситься на него прямо сейчас. И разыграть скромницу, и превратиться в шлюху. Непонятно, можно ли стать шлюхой для одного единственного мужчины. Об этом ей еще предстояло подумать.              — А ты сейчас такой глупый и… — она чуть обернулась и окинула его жадным взглядом с головы до ног, — …и голый.              — Мне одеться?              Близость огромного горячего тела будоражила, низкий голос заставлял кровь закипать в жилах. Из-за всего этого соображала она туго.              — Еще чего!              Спину саднило от желания потереться о него, выгнуться всем телом, опустить голову ему на плечо. А дальше пусть делает все сам, пусть вытворяет с ней всякие непотребства, пусть шепчет на ухо ее имя, целует во все места… Тут в нос ударил резкий запах паленой яичницы, а от сковородки пошел черный дымок. Поток сладких фантазий был прерван. Лада взвизгнула, в панике дернувшись в сторону огня.              — Боги! Волот! У меня яйца горят! — воскликнула она и попыталась дотянуться до сковороды, но его хватка была слишком сильна. Он никак не мог заставить себя отпустить ее — все равно что оторвать от себя кусок плоти.              — У меня тоже.              Она запрокинула голову и расхохоталась, но смех ее резко оборвался, когда сорочица одним легким движением руки сползла с ее плеч на пол. Даже нагая, Лада, как бережливая хозяйка, не оставила попыток предотвратить пожар и уже взялась за кувшин с водой, расплескивая воду в разные стороны.              — Да брось ты это все, — недовольно проворчал Волот, сгорая от нетерпения, и снял сковороду с огня голой рукой.              — Ты так говоришь, потому что пока не голоден! Как проголодаешься, всю плешь мне проешь!              — О нет, радость моя, ты ошибаешься. Я голоден. Невероятно голоден.              Он точно знал, что она хочет его так же сильно, как он ее. Знание это даровало ему полную свободу и делало его совершенно невыносимым, но Волот мог поклясться, что никогда еще не чувствовал себя более счастливым. Он усадил ее на стол подальше от раскаленной посуды и принялся целовать шею, оттягивая губами тонкую кожу. А она и рада была бы воспротивиться, преподать ему урок, сбить с него спесь, да только теперь узнала, как это приятно, и не могла отказать себе в удовольствии.              — Ты что, хочешь прямо при свете? — охнула Лада, оглядываясь по сторонам, словно кто-то мог за ними подглядывать. — И как после такого смотреть тебе в глаза?              — То же самое ты говорила, когда у тебя из носа молоко полилось от смеха.              Бить по больному в такой чувственный момент… У этого человека нет и толики совести.              — Ненавижу тебя за это. — Тщетно она пыталась произнести эти слова разъяренно, а получилось все равно почти жалобно. Тело самовольно реагировало на ненавязчивые, но точные ласки и дрожало, как лист на ветру.              — За что именно? Это? — Горячий шершавый язык прошелся прямо по выпирающей ключице, вырвав из горла надрывный стон. — Или это? — Подушечки пальцев нашли соски, вырисовывая вокруг круги.              Ему пришлось замереть в довольно неудобном приседе, чтобы целовать ее грудь, зато он видел над собой горящие глаза и залитые краской щеки, а ради такого он был готов вообще простоять весь день вниз головой.              — Прекрати. Ты теперь всегда будешь вести себя как кот в марте? — рассмеялась Лада, плавясь под нежными прикосновениями, и уже хотела развалиться на столе, как тот же кот на солнышке, однако внезапно все закончилось на самом интересном месте.              — Как скажешь, — равнодушно бросил Волот и выпрямился, нависнув над ней. Глаза его стали почти прозрачные, зрачки расширились, в остальном же он выглядел как обычно. Славно было бы разыграть такое же напускное безразличие, как у него на лице, но как, если она чувствовала, будто у нее отобрали воду в засуху?              — Стой! — воскликнула она, став пунцовой. — Понимаешь, иногда, когда я говорю «прекрати», это, вроде как, не всегда значит… что я взаправду хочу, чтобы ты прекратил.              Он почесал подбородок, приподняв одну бровь с явным непониманием.              — Так как я пойму, прекращать мне или нет?              — Ну-у, — ее нога вытянулась вперед, к его груди, пальцы игриво прошлись по выжженным рунам, — а ты следи за моим голосом.              Закатив глаза, Волот сел перед ней на корточки и мазнул носом по внутренней стороне бедра. Мысленно он заключил, что Лада, пожалуй, куда прекраснее, когда не издает никаких звуков, кроме стонов.              — Что мне сделать? — спросил он, закидывая ее ноги на свои плечи. — Расскажи, что тебе нравится.              — Пока ты все делаешь правильно, — ответила она и развела колени в стороны. — Если облажаешься, дам знать.              Почему-то раньше все вокруг твердили ей, что мужчинам нужно только одно. Но оказалось, что ей нужно то же самое, просто с тем самым человеком. И сейчас ей как никогда был нужен Волот, а он этого не замечал. Или делал вид, что не замечал. Он пошел по уже протоптанной дорожке. Нарочно доводил ее до исступления губами, измывался языком, щекотал носом. Да, этот злодей как пить дать все замечал, просто добивался того, чтобы она сама умоляла его сделать ее своей.              Внутри у Волота все пело как никогда прежде. Сколько же еще мест на ее теле, о которых она даже не подозревает, но с помощью которых может получить удовольствие! И ему предстояло отыскать все, а это задание очень ответственное. Шея, грудь и лицо, конечно, основа основ, но хотелось впечатлить ее чем-нибудь непредсказуемым, о чем она знать не знала.              Опустившись на колени, он взял ее ногу за щиколотку и нарочито медленно поднес к лицу, как будто ждал, когда же чаша ее терпения переполнится. Лада косилась на него с выражением полного замешательства на лице. В то же время Волот у ее ног выглядел уж больно загадочно и непривычно — стало интересно, что же такого он задумал. Жесткие губы сомкнулись вокруг большого пальца, так нежно, будто лепесточком пощекотали, и повторили то же самое с другими. Это едва ощутимое касание породило сначала жар, потом ледяную волну мурашек от стопы по всему телу. Так хорошо и так щекотно… Но дело было не только в этом. Такая, казалось бы, неприметная часть тела, а он все равно ее облюбовал, предстал перед ней покоренный, уязвимый, словно пришел на капище молиться своей богине.              — Сверху ты еще симпатичнее, — лукаво ухмыльнулась она, пораженная своим открытием, и нежно провела ногой по чуть колючему подбородку. Брови его интригующе поползли на лоб, взгляд стал неосознанным, мутным, но многообещающим, как бы говоря: «Неужели ты думала, что это все?»              Он целовал и обнимал ее с таким остервенением, как будто пытался раствориться в ней. Солнце уже давно встало, и его тонкие лучи падали прямо на него, делая его фигуру еще волшебнее в ее глазах, словно отлитой из золота. Они столько всего вместе пережили, и каждый их шаг неизбежно вел к этому мгновению.              — Волот…              А все же есть какая-то невидимая нить, что связывает любящих мужчину и женщину. Никак иначе не объяснить, что он хорошо понял, в чем смысл этого умоляющего «Волот», но все равно вопросительно склонил голову на бок, глядя на ее побагровевшее лицо.              — Я, наверное, уже говорила. У тебя глаза цвета неба в облаках, — тихо произнесла Лада и завозилась, пододвигаясь еще ближе к нему. Ему хотелось до самой темноты смотреть в медовые глаза, затянутые пеленой, чувствовать рядом подрагивающие бедра, слушать прерывистое дыхание, но это было бы совсем бессовестно — продолжать мучить ее, когда она так жаждала его всем своим существом.              Стол под ними шатался со скрипом, посуда громыхала, заглушая стоны. Они не говорили — только смотрели друг другу в глаза и целовались, пока наконец ее налитые свинцом веки не стали закрываться под тяжестью того прекрасного, что одновременно надвигалось на них. Ее волосы выбились из пучка и растрепались, струясь по его плечам. Они напомнили ему маленькие черные веревки, которыми она пыталась привязать его к себе.              Вспышка раздалась болью во всем ее теле, нутро обожгло, и к ней наконец пробилось такое долгожданное, сбивающее с ног наслаждение. Она надломленно заскулила и уткнулась носом в его плечо, ища спасения в его объятиях, как беззащитный зверек. Они отрывисто дышали друг другу в шеи, пока наконец Волот не заметил, как трясутся под его ладонями маленькие коленки.              — Все в порядке? — спросил он, почуяв неладное, и огладил ее щеку пальцами.              — Угу.              Она накрыла его ладонь своей и натянуто улыбнулась. Каким бы умелым любовником он ни был, мысли ее прочитать не мог. Зато хорошо ее знал и прекрасно видел, когда она лжет.              — Я сделал тебе больно? — В его словах было столько горечи, что у нее все внутри перевернулось.              — Что? Нет! — прохрипела Лада, с трудом размыкая губы. Язык совсем не слушался ее. Судя по укоризненному взгляду, Волота было уже не переубедить. — Ну, может, немного. И что с того?              — Почему ничего не сказала?              Она чувствовала себя виноватой в том, что разрушила ту дивную романтическую идиллию, которую он так усердно создавал для них двоих. Ее уши поалели от стыда, во рту пересохло. Она ущипнула себя за руку, чтобы успокоиться.              — Не сказала что? — В ее голосе затрещал сдерживаемый гнев. — Мне было прекрасно. Если тебе нет, значит, плохо старался.              Это ведь не кто-нибудь, а Лада, человек, который совершенно не боится боли. Когда она ножом палец порежет, то будет ныть неделю, а когда случится что-то по-настоящему серьезное, то из нее слова не вытянешь. Волот сверлил ее взглядом, не моргая. На ней не было видно синяков или ссадин, но что, если самые страшные раны находились внутри? Вообще, это была паршивая идея — устраивать второй раз, не дав ей толком оправиться после первого. Стоило бы помнить, что его жена — слишком нежное создание для таких проделок. Все-таки они очень разные и никогда не сошлись бы в другой жизни. Интересно, чем руководствовалась Лада, когда напросилась жить с ним? Что такого в нем увидела в ту ночь? Он почему-то никогда не спрашивал ее об этом.              Выругавшись, Волот ударил себя ладонью по лбу. Вид у него был такой потерянный и злой, почти несчастный, что у нее сердце ушло в пятки.              — Так не должно быть. Ты мне врешь.              — Рожать тоже больно, но все же рожают. — Она попыталась как можно более непринужденно махнуть рукой, но обстановка только накалялась.              — Это совсем другое, — отрезал он.              — Я и сама на тебе пару царапин оставила. И что же мне теперь, падать на колени и рассыпаться в извинениях?              — Это совсем другое, — повторил он каким-то незнакомым ледяным тоном.              Только минуту назад они были одним целым, а теперь словно находились по разные стороны огромной реки. И он пытался докричаться до нее, но ветер уносил его слова все дальше. Она смущенно отвернулась, нервно заламывая пальцы, и прижала ладонь к груди, где сердце билось как бешеное.              — Тебе никогда не понять этого чувства.              — Какого?              Ее лицо ожесточилось, в глазах мелькнуло презрение. Она не ответила, а он за несколько секунд успел всю голову сломать, но так и не понял, какое чувство она имела в виду. Создавалось впечатление, что Лада ставит ему в вину то, что он родился мужчиной, а она — женщиной. От этой мысли Волот вздрогнул всем телом. Злость на собственную глупость просочилась слишком глубоко. Дело явно шло к скандалу, а ругаться не хотелось. Он опустил подбородок на ее макушку с тяжким вздохом.              — Ты не должна терпеть, — строго сказал он, пригладив ее волосы, — никогда. Обещай мне.              Она уронила голову ему на плечо и зажмурилась. Плохие мысли отогнать никак не получалось. Угораздило же его раздуть ссору из ничего! А еще говорят, бабы истерички…              — Обещаю. Просто я боюсь испортить момент, вот и все.              — Сейчас его испортил я. Прости меня за это.              — Нет! — воскликнула она и порывисто схватила его за руку. — Я же вижу, как ты стараешься для меня! Ты все делаешь, чтобы мне было хорошо, а про себя вообще забываешь! Я тебя любого люблю, и когда ты нежный, и когда ты настоящий!              Он нахмурился и провел пальцем по ее губе, раздумывая. Настоящий? Что это вообще должно значить? А разве нежный он не настоящий?              — Давай я отнесу тебя в спальню и закончу тут с завтраком, а ты немного отдохнешь, хорошо?              Сил противиться не осталось, и она покорно обняла его шею руками, прижавшись ближе.              Каждый думал о своем. Лада, например, думала: «Я так растолстею, если Волот постоянно будет носить меня на руках». Помимо того, ее напрягало, что он теперь может не прикоснуться к ней никогда.              А ему только и оставалось гадать, что же это за чувство такое, которого ему никогда не понять.