Убить нельзя любить

Вертолёт шёл на восток три часа. Эва не отпускала голову Амена всё это время. Сидела на холодном полу, прижимая его к себе, чувствуя, как его тело то расслабляется, то снова напрягается; боль пробивала даже сквозь сон. Или не сон, скорее отключку. Кровопотеря, сотрясение, ожог. Она перебирала в голове диагнозы, как чётки. Девушка с короткой стрижкой представилась: Агния. Бывший военный медик, теперь же внештатная помощь для «правильных» людей. На вопрос «кто эти правильные люди» она только махнула рукой: —Те, кто против тех, кто против нас. Не парься. Вертолёт сел в чистом поле. Ни взлётной полосы, ни огней. Просто снег, лес вдалеке, и два старых Урала с брезентовыми тентами. — Дальше на колёсах, — сказала Агния. — Вертолёт слишком заметен. Амена перенесли. Он был в сознании, но мутном; реагировал только на голос Эвы. Когда её руки убирали от него, он начинал рычать и хвататься за воздух. Приходилось класть его ладонь к себе на колено, чтобы успокоился. — Сильная привязанность, — сказала Агния, глядя со стороны. — Или зависимость. Или то и другое. Лечить будете? — Сама разберусь, — ответила Эва, не поднимая головы. Уралы тряслись по просёлочной дороге. Эва сидела на скамье в кузове, Амен лежал головой у неё на коленях, укрытый чьим-то бушлатом. В кузове было темно, только лунный свет пробивался сквозь щели в тенте. Она гладила его по лицу осторожно, кончиками пальцев, обходя разбитую скулу, заплывший глаз, ссадины на губах. Он открыл здоровый глаз. — Ты чего не спишь? — спросил он хрипло. — Слежу, чтобы ты не умер. — Не умру. Ты слишком громко дышишь для этого. Она улыбнулась. Он не ответил на улыбку. Просто смотрел на неё снизу вверх; красный глаз, тусклый в лунном свете, но внимательный, ощупывал её лицо так, будто пытался запомнить на случай, если ослепнет. — Эва. — М-м? — Ты вся в синяках. — Я знаю. — На шее мои пальцы. — Я знаю, Амен. — Тебе больно? Она помолчала. — Да, — сказала она. — И мне нравится. Он приподнялся. Больно, по его лицу было видно. Но он сел, прислонился спиной к борту кузова, оказавшись с ней на одном уровне. Взял её лицо в свои ладони, огромные, грубые, иссечённые шрамами. Повернул к себе. — Ты не должна этого хотеть, — сказал он. — Не должна хотеть боли. Не должна хотеть меня. — А я хочу, — она не отвела взгляд. — Я хочу, чтобы ты меня душил. Чтобы кусал. Чтобы оставлял следы, которые не проходят неделями. Потому что тогда я знаю: я не сплю. Это реально. Ты — реальный. — Это нездорово. — Мы оба нездоровы, — она коснулась его ожога на ключице. Он вздрогнул, но не отдёрнулся. — Ты хочешь причинять мне боль. Я хочу её принимать. Мы подходим друг другу. Он сжал пальцы на её щеках до хруста. Она не моргнула. — Я могу сделать тебе больно. По-настоящему. Не играя, — он наклонился, его губы у её уха. — Я могу порвать тебя так, что ты будешь плакать и просить остановиться. И я не остановлюсь. — Проверь, — прошептала она. Он отстранился. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом его рука скользнула с её щеки на шею. Легла на горло, но не сжала, просто легла. Пальцы, холодные, дрожащие от усталости, обхватили её шею так, что она чувствовала каждую фалангу. — Ты боишься? — спросил он. — Нет. — Врёшь. Твой пульс сто двадцать. — Это ожидание. Он сжал. Не сильно. Не так, как в прошлый раз. Медленно, дозированно, давя на сонные артерии двумя пальцами. Эва почувствовала, как темнеет в глазах. Как воздух становится плотным. Как сердце начинает биться где-то в горле, пытаясь пробиться сквозь его хватку. — Амен... — выдохнула она. — Да, — он не ослабил пальцы. Смотрел на неё, на её лицо, на полуприкрытые глаза, на приоткрытые губы. — Это моя рука на твоей шее. Мои пальцы. Моя воля. Ты вся моя, Эва. Даже когда задыхаешься. Она не могла ответить, только выдохнула, и этот выдох был похож на стон. Он убрал руку. Резко. Воздух хлынул в лёгкие вместе с болью, горло саднило, там, где были его пальцы, горело. — Ненавижу, — сказала она, хватая ртом воздух. — Знаю, — он погладил её по шее — теперь мягко, почти нежно. Провёл большим пальцем по следам своих пальцев. — Я тоже. — Это неправильно. — Очень, — он наклонился, поцеловал её в шею, туда, где только что держал. Целовал медленно, впитывая её дрожь. — Меня должны были убить при рождении. Или на первой боевой. Или вчера. Но меня всё не убьют. Значит, я нужен для чего-то. Может, для тебя. — Для чего, для насилия? — спросила она горько. — Для того, чтобы ты чувствовала себя живой, — он поднял голову, посмотрел ей в глаза. — Ты думаешь, я не вижу? Ты вся замороженная внутри. Два года в полевых госпиталях, шитьё чужих ран, чужая боль, чужая смерть. Ты перестала чувствовать себя. Только меня. Только когда я делаю тебе больно, ты просыпаешься. Эва замерла. Потому что он попал. Прямо в сердце. В ту точку, которую она сама боялась трогать. — Ты психолог? — спросила она тихо. — Я тот, кто смотрит. Я всё время смотрю. На врагов, на цели, на тебя. Ты — самая интересная цель. — Я — не цель. — Ты — моя цель, — он взял её за подбородок, повернул к себе. — Единственная, которую я не хочу уничтожить. Я хочу тебя сломать, но не убить. Сделать своей. Навсегда. — Ты уже сделал. Он поцеловал её. Теперь не грубо. Медленно, глубоко, смакуя. Она чувствовала вкус его крови, своей тоже, они смешались. Его язык был настойчивый, властный. Его рука на её затылке, держит, не даёт отстраниться. — Я хочу тебя, — сказал он, отрываясь от её губ. — Сейчас. Здесь. В этой машине, под брезентом, пока трясутся ухабы. Я хочу, чтобы ты кричала. Чтобы слышали. Чтобы знали — ты моя. — А если я скажу нет? — Тогда я остановлюсь, — он был серьëзен. — Можешь проверить. Она проверила. — Нет, — сказала она. Он убрал руку. Отодвинулся. Сел в метре от неё, прислонившись к другому борту. Дышал тяжело, но не двигался. — Ты остановился, — сказала она. — Я сказал, что остановлюсь, — ответил он. — Я много чего плохого делал. Но не это. Она смотрела на него, огромного, разбитого, с запекшейся кровью на лице. И вдруг ей стало его жалко. — Амен, — она подползла к нему, села рядом. Взяла его руку, положила себе на колено. — Ты хороший. — Нет. — Хороший. Плохие не останавливаются, когда им говорят нет. Он не ответил. Только закрыл глаз. Второй всё ещё не открывался, заплыл окончательно. — Эва, — сказал он, не глядя. — Что? — Сделай мне больно. Она не поняла. — Что? — Ударь меня, — он открыл здоровый глаз, посмотрел на неё. — Я заслужил. За то, что сказал тебе. За то, что хотел. За то, что не могу без твоей боли. — Ты ненормальный. — Ты это уже говорила. Она замахнулась. И опустила руку. — Не могу. — Можешь, — он схватил её за запястье, приложил её ладонь к своей разбитой скуле. — Давай. Ударь. Хотя бы раз. Я хочу чувствовать то же, что и ты. — Ты не захочешь. — А ты откуда знаешь? Эва сжала кулак. Разжала. Снова сжала. Ударила не сильно, так, слегка. Он даже не шелохнулся. — Слабо, — сказал он. — Амен... — Бей. Как я тебя. Как будто ненавидишь. Она ударила сильнее. Кулак пришёлся в челюсть, он дёрнул головой, на губах выступила свежая кровь. — Ещё, — прошептал он. Она ударила ещё раз. И ещё. С каждым ударом слёзы текли по её лицу, смешиваясь с его кровью, которая летела от его губ. — Почему ты заставляешь меня это делать? — закричала она. — Потому что я хочу, чтобы ты была такой же, как я! — заорал он в ответ. — Ты думаешь, я не знаю, что с тобой происходит? Ты хочешь меня ударить. Ты хочешь причинить мне боль. С самого начала хотела. Но боишься себе признаться. А я говорю давай. Ударь. Выпусти. Стань моей. Она зарыдала. Настоящие рыдания, горькие, глубокие, выворачивающие наизнанку. Спрятала лицо в его груди, колотила его кулаками в плечи уже не целенаправленно, а просто потому что не могла остановиться. Он обнял её. Крепко. Прижал к себе так, что треснули рёбра, её или его. — Тише, — сказал он в её макушку. — Тише. Я здесь. Я никуда не делся. Бей, если надо. Я выдержу. — Я не хочу тебя бить, — всхлипывала она. — Я хочу, чтобы ты меня обнимал. Не душил. Обнимал. — Я не умею, — сказал он. — Научись, — она подняла на него заплаканное лицо. — Пожалуйста. Хотя бы иногда. Он посмотрел на неё. Долго. Потом его рука, та самая, которая минуту назад сжимала её шею, легла на её спину. Нежно. Осторожно, как будто боялся сломать. Прижал её к себе, положил её голову себе на плечо. — Так? — спросил он. — Да, — выдохнула она. — Мне странно. — Привыкнешь. Он гладил её по спине широкой ладонью, медленно, неловко. Как человек, который держал в руках только оружие и вдруг взял котёнка. — Я не умею любить, — сказал он. — Я умею защищать. Убивать. Причинять боль. Иногда лечить. Но не любить. — Учишься, — она поцеловала его в шею. — Прямо сейчас. Каждый раз, когда выбираешь меня вместо ненависти. Каждый раз, когда не душишь, когда я прошу не душить. Каждый раз, когда смотришь на меня так... как сейчас. — Как? — Как будто я — единственное, что у тебя есть. Он замолчал. Его рука на её спине замерла. Потом он сказал тихо, хрипло, почти про себя: — Так и есть. Они сидели в трясущемся кузове, обнявшись. Луна вышла из-за облаков, заливая брезент серебряным светом. Где-то впереди — новая база. Новая неизвестность. Новые враги. — Амен, — позвала она. — М-м. — Пообещай мне кое-что. — Что? — Не умирать. Даже если будет очень больно. Даже если будет казаться, что легче умереть. Ты мой. А своё не выбрасывают. Он усмехнулся одними уголками губ. Криво. Кроваво. — Обещаю, — сказал он. — Но и ты обещай. — Что? — Не превращаться в меня. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Слишком поздно, — сказала она. — Я уже. Он поцеловал её. Легко, в лоб. Невесомо, как первый снег. — Тогда будем чудовищами вместе, — сказал он. — Договорились. Машина тряслась по замёрзшей дороге, унося их в никуда. В темноту. В будущее, которого они оба боялись и ждали. Он не убирал руки с её спины. Она не убирала головы с его плеча. И в этом было всё.