Убить нельзя любить

Эва проснулась от того, что её трясло. Не её, а кровать. Кровать ходила ходуном. Она открыла глаза : вокруг серая мгла раннего утра. И Амен, который лежал рядом, дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы стучали, даже губы тряслись, белые, потрескавшиеся.. — Амен? — она села, потянулась к его лбу. Горячий. Сухой. Как печь. — Чёрт, — выдохнула она, отдернув руку. Он не реагировал. Глаза были закрыты, но под веками белки́ ходили, быстрые движения, как во сне. Он что-то бормотал. Неразборчиво. — Амен, проснись, — она потрясла его за плечо, здоровое, левое. Он не откликнулся. Эва вскочила, нашарила на тумбочке градусник. Агния принесла вчера, на случай «если вдруг». Сунула под мышку. Тридцать девять и семь. — Пиздец, — сказала она. Амен открыл глаза. Но не узнал её. Его взгляд, красный, мутный, с расширенными зрачками, скользнул по её лицу и остановился где-то за её спиной. — Эва? — позвал он хрипло. — Я здесь, — она взяла его за руку. — Ты в горячке. Я сейчас принесу лекарство. — Не уходи, — он сжал её пальцы с силой, которой не должно было быть у больного человека. — Они придут. — Кто? — Они... — его глаз дёрнулся, зрачок сузился. — Те, кого я убил. Они приходят. Когда я болею. Приходят смотреть. Эва села рядом, не отпуская его руки. Второй рукой гладила его лицо, горячее, мокрое от пота. — Никого нет, — сказала она. — Только я. — Аш, — вдруг прохрипел Амен, и его лицо исказилось. Ревность. Даже в горячке, даже через бред ревность. — Он приходил. Я видел. Он пришёл за тобой. — Он приходил поговорить. Ничего больше. — Он трогал тебя, — Амен попытался сесть, но упал обратно. Его тело не слушалось. — Я видел. Его рука на твоём плече. Я. Убью. Его. — Ты никого не убьёшь, — она прижала его к кровати легко, потому что он был слаб, но всё равно тяжел. — Ты болеешь. Лежи. — Не лежится, когда тебя забирают, — он схватил её за запястье, притянул к себе. Его глаза, дикие, полные боли и бешенства, смотрели на неё. — Ты моя. Только моя. Если он ещё раз подойдёт... — Не подойдёт, — она не отводила взгляд. — Я не пущу. — Обещаешь? — Обещаю, — она поцеловала его в горячий лоб. — А теперь дай мне сходить за лекарством. Он не отпускал. Его пальцы впивались в её запястье. — Сначала выслушай, — сказал он. Голос стал другим. Тихим. Почти трезвым. — Если я умру. — Ты не умрёшь. — Если я умру, — повторил он, не давая ей перебить, — не вини себя. Ты сделала всё, что могла. Ты дала мне то, чего у меня не было. Никогда. — Амен, прекрати... — Я люблю тебя, — сказал он. — И это самое страшное, что со мной случалось. Я не боялся пуль. Не боялся пыток. А тебя боюсь. Потому что ты можешь уйти. Или умереть. Или я могу проснуться и понять, что тебя не было. Это была просто горячка. Эва смотрела на него. Слёзы текли по её лицу, она не вытирала. — Я здесь, — сказала она. — Не горячка. Я. Живая. Твоя. Он закрыл глаза. Его рука ослабла. — Сходи за лекарством, — прошептал он. — Я подожду. Она сбегала к Агнии за пять минут, схватила антибиотики, жаропонижающее, физраствор. Вернулась, он лежал на спине, глядя в потолок, и его трясло. — Сейчас, сейчас, — она вскрыла ампулу, набрала шприц, поставила укол. Он не дёрнулся. Даже иглы не почувствовал, температура была такая, что все рецепторы сбились. — Амен, — она обтёрла его холодной водой. — Зачем ты вышел вчера на крыльцо? Ты был уже горячий. Ты мог упасть. — Я услышал голоса, — он говорил теперь медленно, с трудом. Как будто каждое слово выдавливал через боль. — Твой. И его. Я подумал... он пришёл забрать тебя. Пока я слабый. Я не мог остаться. — Ты мог умереть прямо там, на крыльце. — Лучше умереть, чем смотреть, как ты уходишь с другим, — его глаз, тот, что был открыт, сфокусировался на ней. — Даже с таким, как он. — Ты идиот, — она заплакала в голос. — Твой идиот, — он попытался улыбнуться. Не получилось. Эва села рядом, взяла его голову, положила к себе на колени. Гладила его белые, грязные волосы, чувствуя, как он постепенно перестаёт дрожать. Лекарство начинало работать. Он вздохнул. Его рука нашла её ногу, легла на колено, тяжелая, горячая, но живая. — Эва. — Что? — Если я когда-нибудь в бреду скажу, что хочу тебя убить... не верь. Это они говорят. Не я. — Кто они? — Те, кого я убил. Они хотят, чтобы я остался один. Чтобы я потерял тебя. Не дай им. — Не дам, — она сжала его пальцы. Он уснул. Через десять минут она услышала ровное, глубокое дыхание. Без бреда. Без стонов. Эва сидела, не двигаясь, боясь потревожить. Гладила его по голове и смотрела в окно. За целлофаном серело утро. Птицы орали как сумасшедшие. — Спи, чудовище, — прошептала она. — Завтра будем решать, что делать со Стоуном. А сегодня только ты и я. Она сама не заметила, как заснула сидя, с его головой на коленях, с его рукой на своей ноге. Проснулась от того, что он смотрел на неё. Снизу вверх. Голубые глаза, ясные, без лихорадочного блеска. — Ты только что целовала меня в глаз, — сказал он. — Ты помнишь? — Помню всё, — он приподнялся, поморщился: тело ломило, но температура упала. — Каждое слово. — Даже про... — Даже это, — он сел, взял её лицо в ладони. — Я не должен был просить тебя об этом. Это жестоко. — Я поняла, что ты не всерьёз, — она накрыла его ладони своими. — Ты просто боялся. — Я до сих пор боюсь, — он поцеловал её в лоб. — Боюсь, что ты устанешь от моей ревности. — А ты не ревнуй. — Не могу, — он усмехнулся. — Это как не дышать. — Тогда ревнуй меньше, — она провела пальцами по его шрамам. — И не выходи на мороз в горячке. Договорились? — Договорились, — он притянул её к себе, обнял. Щекой прижался к её макушке. — Ты пахнешь лекарствами. — Это твои антибиотики. — И потом. Мне нравится, — он замолчал. Потом добавил: — Эва. — М-м. — Спасибо, что не ушла. — Не за что, — она обняла его в ответ. — Ты бы тоже не ушёл. — Я бы не ушёл даже мёртвый, — сказал он. Она фыркнула. — Это уже не романтика. Это некрофилия. — Ты всё испортила, — он отстранился, посмотрел на неё с притворной обидой. — А ты начал, — она улыбнулась. Он провёл большим пальцем по её губам. Посмотрел внимательно, изучающе. — Такая странная, — сказал он. — Далёкая. А теперь моя. — Всегда была твоя, — ответила она. — Просто ты не знал. Он поцеловал её медленно, осторожно, как будто пробовал на вкус. Она ответила тем же. — Амен. — М-м. — Что будем делать со Стоуном? — Разберёмся, — он пожал плечом. — Главное, чтобы ты была рядом. — Буду. Они лежали в обнимку. Солнце вставало за окном, золотило целлофан, делало его похожим на витраж. — Амен, — сказала она. — М-м. — Ты помнишь, как сказал, что я твоя единственная цель? — Помню. — Ты ошибался, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — У тебя есть другая цель. Выжить. Он засмеялся. Тихо, хрипло, но искренне. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — И я люблю тебя. Даже когда ты ревнуешь к полковникам в отставке. — Это не ревность. Это разведка. — Ага, конечно, — она закатила глаза. Он прижал её к себе крепче. — Спи, — сказал он. — Ты не спала всю ночь. — А ты? — А я уже выспался, пока бредил. — Тогда расскажи, что тебе снилось. — Не расскажу, — он поцеловал её в макушку. — Слишком много крови. — Моей? — Моей, — он помолчал. — И твоей. Но потом ты приходила и зашивала раны. И всё становилось нормально. Эва ничего не сказала. Просто лежала, слушая его сердце, ровное, сильное. Живое.