Шахматная партия

Август, 1975 года. Кабинет директора Хогвартса. Вечернее солнце заливало кабинет расплавленным золотом. Свет проходил сквозь высокие окна, заставляя пылинки в воздухе мерцать, словно крошечные искры магии, и ложился тёплыми полосами на старый ковёр, на стеллажи с книгами, на серебристые приборы, тихо жужжащие и попыхивающие на столах. За окнами, далеко внизу, темнела гладь Чёрного озера, а Запретный лес казался отсюда бархатным покрывалом, наброшенным на плечи гор. В кабинете пахло чаем, лимоном, старой бумагой и ещё чем-то — тем, что Уильям Мортейн про себя называл «запахом Дамблдора»: смесь бергамотового табака для трубки, сахарной пудры от бесконечных сладостей и лёгкого, почти неуловимого оттенка феникса — горячего пепла и чего-то древнего, как сама магия. Фоукс дремал на своём насесте, изредка приоткрывая блестящий глаз. Портреты бывших директоров делали вид, что спят, хотя Уильям пару раз замечал, как седобородый маг в угловой раме подглядывает за партией, чуть скосив глаза. Перед Уильямом стояла шахматная доска — старинная, из тёмного дерева, с фигурами, вырезанными с такой тонкостью, что, казалось, они дышат. Его белые фигуры держали оборону. Чёрные фигуры Дамблдора наступали — неторопливо, методично, с той мягкой неумолимостью, которая всегда бесила Уильяма в их партиях. Дамблдор никогда не играл агрессивно. Он играл как вода — обволакивал, просачивался в щели, находил путь там, где пути, казалось, не было. — Ты сегодня рассеян, Уильям, — заметил Дамблдор, и его голос прозвучал скорее тепло, чем осуждающе. Он взял с блюдца лимонную дольку, обсыпанную сахаром, и отправил её в рот с тем искренним удовольствием, которое мог позволить себе только человек, совершенно не заботящийся о чужом мнении. — Вовсе нет, — отозвался Уильям, не поднимая глаз от доски. — Я просто жду, пока вы совершите ошибку. — И часто я их совершаю? — Чаще, чем вам хотелось бы думать. Просто вы умеете их исправлять быстрее, чем кто-либо другой. Дамблдор тихо рассмеялся. Его смех был похож на перезвон колокольчиков — лёгкий, с искоркой. — Ты всегда умел делать комплименты, которые звучат как обвинения. Это фамильная черта Мортейнов? Уильям поднял взгляд — тёмные глаза блеснули иронией. — Это фамильная черта людей, которые играли с вами в шахматы больше одного раза. Он сделал ход конём — длинная, продуманная комбинация, которую он вынашивал последние десять минут. Конь встал на клетку, перекрывая ферзя Дамблдора. Дамблдор склонил голову набок, разглядывая доску поверх очков-половинок. Его длинная серебряная борода почти касалась стола. Он не торопился. Он никогда не торопился — и это тоже бесило. — Любопытно, — пробормотал он. — Очень, очень любопытно. И сделал ход ладьёй. Совсем не тот, которого ожидал Уильям. Уильям замер. Он смотрел на доску и видел, как его защита — выстроенная, продуманная, элегантная — осыпается, словно карточный домик. Ладья Дамблдора стояла теперь на клетке, с которой простреливала всю линию его ферзя. Ещё два хода — и мат. — Мордерд, — тихо, почти беззвучно выдохнул Уильям. Он никогда не ругался громко. Эмоции он позволял себе только в пределах одного короткого слова, произнесённого почти без голоса. Дамблдор, разумеется, услышал. Его глаза весело блеснули. — Ты знаешь, Уильям, — сказал он, беря с блюдца ещё одну дольку, — в мои годы начинаешь ценить редкие удовольствия. Крепкий чай. Хорошую книгу. И возможность обыграть Мортейна в шахматы. — Вы уже третий раз за вечер упоминаете свой возраст, — Уильям, смирившись с поражением, откинулся на спинку кресла. Дерево скрипнуло. — Это либо кокетство, либо попытка вызвать жалость. Не знаю, что хуже. — А ты, я смотрю, не собираешься смягчать формулировки перед лицом неизбежного поражения? — С какой стати? Дамблдор улыбнулся — по-настоящему, тепло, с той редкой искренностью, которую он позволял себе только с теми, кому действительно доверял. Уильям был одним из немногих. Он никогда до конца не понимал, за что ему такая честь. Но он принимал её — со сдержанной благодарностью, которая не требовала слов. — Ты знаешь, что я хочу попросить, — сказал Дамблдор. И тон его изменился — теперь он был серьёзен. Игра кончилась. Уильям знал. Он смотрел на доску — на поверженные фигуры, на ладью, которая перечеркнула все его планы, — и думал о том, что где-то в глубине души он сам позволил этому случиться. Не специально, нет. Мортейны не поддаются. Но он мог бы играть жёстче. Мог бы не давать Дамблдору этого шанса. И всё же — где-то на уровне подсознания — он чувствовал, что Дамблдор хочет попросить что-то важное. И дал ему этот шанс. Потому что Дамблдору он отказывать не умел. Это была его единственная слабость, которую он признавал. — Пост профессора Защиты от Тёмных Искусств, — сказал Уильям ровно. — Вы хотите, чтобы я занял его. Дамблдор кивнул. Без улыбки, без лимонных долек — просто кивнул, и в этом кивке было больше серьёзности, чем в иных речах. — Ты знаешь о проклятии должности, — сказал Уильям. Это был не вопрос. — Разумеется. — И ты просишь меня занять место, на котором люди не задерживаются больше года. Одни уходят с нервным срывом. Другие — с повреждениями магии. Третьи — в гробу. Я правильно помню статистику? — Ты помнишь её лучше меня, — Дамблдор позволил себе лёгкую, почти извиняющуюся улыбку. — Ты всегда был прилежным учеником. — Альбус, — Уильям чуть склонил голову, и в его голосе прорезалась та самая ледяная ирония, которую боялись его оппоненты. — Скажи честно: это наказание за проигрыш в шахматы или за то, что я в прошлый раз съел последнюю лимонную дольку? Дамблдор расхохотался. Фоукс на насесте встрепенулся, недовольно курлыкнул и снова затих. Портреты зашушукались — Финеас Найджелус Блэк даже приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть, что происходит. — Ты невыносим, — сказал Дамблдор, отсмеявшись. — Но я рад, что ты не изменился. — Я изменился, — Уильям посмотрел на директора прямо. — Просто недостаточно, чтобы сказать вам «нет». Повисла пауза. В кабинете было тихо, только один из серебряных приборов на столе тихо позвякивал, вращаясь вокруг своей оси. Уильям поднялся с кресла — высокий, прямой, с той особой грацией, которая выдаёт в человеке поколения аристократов, привыкших, что на них смотрят. Он подошёл к окну и посмотрел на озеро. Отсюда, с высоты директорской башни, замок казался одновременно могучим и уязвимым. — Вы понимаете, — сказал он, не оборачиваясь, — что обо мне будут говорить? — Догадываюсь. — Уильям Мортейн, наследник рода Мортейн, член совета попечителей, человек, который ни разу в жизни не работал по найму — идёт учить детей. Вы представляете, какой это будет фурор? «Мортейн сошёл с ума». «Мортейн проиграл пари». «Мортейна заставили». Последнее, кстати, ближе всего к истине. — Я думал, Мортейнов не волнует общественное мнение, — мягко заметил Дамблдор. — Не волнует, — Уильям повернулся, и в его глазах блеснуло что-то похожее на улыбку. — Но это не значит, что я не получу от этого удовольствия. Он вернулся к столу и взял с блюдца лимонную дольку. Дамблдор с интересом наблюдал, как Уильям — впервые за все их встречи — отправил её в рот, поморщился и запил чаем. — Отвратительно, — сообщил Уильям. — Слишком сладко. — И всё же ты съел. — Потому что проиграл. Мортейны выполняют условия пари. Дамблдор поднялся. Движение было плавным, но в нём чувствовалась та особая энергия, которая поражала всех, кто встречался с ним впервые, — контраст между возрастом и бодростью, между обманчивой хрупкостью и несокрушимой внутренней силой. — Спасибо, Уильям, — сказал он. И в его голосе не было ни иронии, ни игры. Только благодарность. Уильям коротко кивнул, принимая её. — Я пришлю тебе список учебников, — добавил Дамблдор уже деловым тоном, подходя к столу и беря какой-то пергамент. — И расписание. Первое сентября — общий сбор в Большом зале, ты должен быть там. — Я знаю процедуру, — Уильям направился к двери, но остановился, взялся за ручку и обернулся. — Альбус. — Да? — Я не обещаю, что буду хорошим учителем. У меня нет опыта. И я не из тех, кто умеет нянчиться с детьми. Дамблдор улыбнулся — той самой загадочной улыбкой, которая всегда означала, что он знает больше, чем говорит. — Именно поэтому ты справишься, Уильям. Детям не нужны няньки. Им нужны те, кто видит их такими, какие они есть. Уильям ничего не ответил. Он открыл дверь и вышел, оставив Дамблдора стоять посреди кабинета с этой его улыбкой — и с шахматной доской, на которой чёрные фигуры торжествовали победу. *** Конец августа 1975 года. Учительская Хогвартса. Учительская Хогвартса в последние дни августа выглядела особенно торжественно. Летнее солнце, клонившееся к закату, заливало комнату густым золотом, заставляя вспыхивать начищенные до блеска доспехи, стоявшие у входа, и рисовало длинные тени на каменных стенах. В камине уютно потрескивал огонь — по вечерам в Шотландии даже в августе бывало прохладно, а старые стены замка хранили сырость, которую не могло выгнать даже самое жаркое лето. За длинным дубовым столом, покрытым тёмно-зелёным сукном, сидели четверо. Деканы. Минерва Макгонагалл восседала с прямой, как древко метлы, спиной. Её руки были сложены перед собой, а лицо выражало сдержанное, но отчётливое недоумение — она терпеть не могла, когда Дамблдор собирал их в неурочное время и с загадочным видом. Её квадратные очки чуть сползли на кончик носа, и она поправила их резким, точным движением — единственным, что выдавало её нетерпение. Гораций Слизнорт, напротив, выглядел расслабленным и довольным. Он удобно расположился в кресле, обитом бархатом, и рассеянно поглаживал пальцами край своего жилета, расшитого золотой нитью. От него пахло дорогим одеколоном и засахаренными ананасами — он всегда носил с собой коробочку цукатов и угощал ими всех, кто соглашался. Лысина его блестела в свете камина, а глаза — маленькие, но живые — с любопытством перебегали с одного коллеги на другого. Он обожал интриги и чувствовал, что сейчас произойдёт что-то интересное. Филиус Флитвик, крошечный профессор заклинаний, сидел на высокой подушке, положенной специально для него, и его ноги в аккуратных ботинках болтались над полом. Он выглядел взволнованным, но в хорошем смысле — Флитвик вообще был из тех людей, которые встречают любые новости с энтузиазмом, пока не доказано обратное. Его острые уши чуть подрагивали, когда он слышал, как за дверью разносятся шаги. Помона Спраут, декан Хаффлпаффа, сидела ближе всех к камину. Её мантия, простая и удобная, была слегка запачкана землёй у подола — она только что вернулась из теплиц, где проверяла, как приживаются новые саженцы мандрагор. От неё пахло влажной землёй, мятой и чем-то цветочным, и этот запах приятно контрастировал с сухим жаром камина. Она выглядела спокойной и добродушной, но в глазах читалось любопытство. Дамблдор вошёл не через главную дверь, а откуда-то сбоку — как он это часто делал, словно материализуясь из воздуха. Его мантия сегодня была насыщенного фиолетового цвета, расшитая звёздами, которые, кажется, слегка мерцали при движении. Он держал в руке небольшую чашку с чаем, от которого поднимался пар, и улыбался той самой улыбкой, которая всегда означала одно: сейчас он сообщит что-то, что перевернёт всё с ног на голову. — Дорогие коллеги, — начал он, занимая своё место во главе стола и оглядывая собравшихся поверх очков-половинок. — Благодарю вас, что нашли время. Я знаю, что последние дни перед учебным годом — это всегда суета, списки, учебники, совы с требованиями от родителей, и Минерва, я вижу, уже готова испепелить меня взглядом за то, что я оторвал её от проверки расписания. Макгонагалл поджала губы, но в уголках её рта дрогнуло что-то, подозрительно похожее на улыбку. — Вы, как всегда, проницательны, Альбус, — сухо заметила она. — Стараюсь, — Дамблдор сделал глоток чая. — Итак, к делу. Вы все знаете, что должность профессора Защиты от Тёмных Искусств в этом году снова оказалась вакантной. Профессор Торнтон, как вы помните, покинул нас в июне при обстоятельствах, которые мы все предпочли бы не вспоминать. Слизнорт хмыкнул. Торнтон, молодой и самоуверенный волшебник, продержался ровно год и ушёл с громким скандалом, утверждая, что Хогвартс проклят, а Дамблдор — старый манипулятор. Никто особенно не спорил ни с первым, ни со вторым. — Я нашёл замену, — продолжил Дамблдор, и в его голосе прорезалась та самая интонация, которая заставляла всех за столом насторожиться. — И, полагаю, вы будете удивлены. — Альбус, — Макгонагалл подалась вперёд, — если вы снова наняли кого-то с сомнительной квалификацией, клянусь Мерлином, я... — О, нет-нет, Минерва. Квалификация у этого человека безупречна. Более чем. Он выдержал паузу — ровно такую, чтобы напряжение за столом достигло пика. Флитвик перестал болтать ногами. Спраут замерла, не донеся до рта кружку с чаем. Даже Слизнорт перестал поглаживать жилет. — Профессором Защиты от Тёмных Искусств в этом году станет Уильям Мортейн. Тишина. Она длилась недолго — не больше трёх секунд — но в этих трёх секундах уместилось всё: недоверие, шок, осознание и лавина вопросов, которые ещё не были произнесены. Первой заговорила, разумеется, Макгонагалл. — Мортейн? — переспросила она таким тоном, словно ослышалась. — Уильям Мортейн? Из рода Мортейн? — Именно. — Тот самый Уильям Мортейн, который окончил Хогвартс с наивысшими баллами за последние пятьдесят лет? — пискнул Флитвик, и его глаза стали круглыми, как блюдца. — Который получил «Превосходно» по всем предметам на ЖАБА? Который изобрёл заклинание Контр-проклятия Мортейна, которое я до сих пор даю своим шестикурсникам? — Он самый, Филиус, — Дамблдор кивнул с видимым удовольствием. — Но позвольте, — Слизнорт нахмурился, и его лоб собрался в складки. — Уильям был моим учеником, я прекрасно его помню. Одарённейший мальчик. Но он никогда не стремился к преподаванию. Я, признаться, думал, что он займётся исследованиями. Или политикой. Или вообще возглавит род и будет управлять делами из своего поместья. Что он забыл в Хогвартсе? — Это хороший вопрос, Гораций, — Дамблдор сложил пальцы домиком. — И я отвечу на него так: Уильям Мортейн оказал мне личную услугу. Подробности я разглашать не стану — скажу лишь, что он проиграл мне партию в шахматы. Пауза. Спраут первой не выдержала и рассмеялась — тихим, тёплым смехом, от которого у неё на щеках появились ямочки. — Вы хотите сказать, что заполучили преподавателя ЗОТИ, обыграв его в шахматы? — Шахматы — серьёзная игра, Помона, — Дамблдор улыбнулся. — Особенно когда на кону стоят лимонные дольки. Макгонагалл прикрыла глаза. Она делала так каждый раз, когда Дамблдор начинал говорить загадками, но спорить с ним было бесполезно — она знала это лучше всех. Вместо этого она перешла к практической стороне вопроса. — У него есть опыт преподавания? — Нет. — Он хотя бы работал с детьми? — Насколько мне известно, нет. — Альбус, — голос Макгонагалл стал тоньше и опаснее, — вы назначаете человека без единого дня педагогического опыта на должность, которая и без того проклята. Вы понимаете, что это звучит как безумие? — Минерва, — Дамблдор посмотрел на неё тем самым взглядом, который означал: я знаю больше, чем говорю, и прошу тебя довериться мне, — я понимаю твои опасения. Но Уильям Мортейн — один из самых одарённых волшебников своего поколения. Его знания в области защитной магии и контр-проклятий не имеют себе равных. Кроме того, — и тут его голос стал мягче, — он из тех людей, которые видят других насквозь. А нашим студентам это нужно не меньше, чем знание заклинаний. Слизнорт, который во время этого разговора молча поглаживал подбородок, вдруг оживился. — Знаете, — сказал он задумчиво, — а ведь это даже интересно. Уильям всегда был... как бы это сказать... он не вписывался в рамки. Слизеринец до мозга костей, но без этой дурацкой спеси, которая свойственна многим нашим выпускникам. Я помню, как он спорил со мной по поводу состава одного зелья. И оказался прав. В четырнадцать лет. Поставил меня на место при всём классе, и я не мог на него злиться, потому что он говорил по делу. Если он сумеет так же работать с учениками — возможно, это лучшее назначение за долгие годы. — Или худшее, — сухо заметила Макгонагалл. — Я помню его не только как блестящего ученика. Я помню его острый язык и умение поставить человека на место одной фразой. — Что ж, — Дамблдор поднялся, давая понять, что разговор окончен, — значит, у наших студентов будет стимул не попадаться ему на язык. А теперь, коллеги, прошу меня извинить. Мне нужно написать Уильяму письмо с подтверждением. И да, — он остановился в дверях, — прошу вас пока не разглашать эту новость. Пусть это будет сюрпризом для всех первого сентября. Он вышел. В учительской повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием камина. — Мортейн, — пробормотала Макгонагалл, качая головой. — Кто бы мог подумать. — А мне нравится, — весело сказал Флитвик. — По крайней мере, скучно не будет. — Скучно, — повторил Слизнорт, и в его голосе прозвучало что-то среднее между предвкушением и тревогой, — это точно не то слово, которое можно применить к Уильяму Мортейну. Ох, не то слово.