Академия наследников

Джеймс Я проснулся от тишины. Обычно Лукас шумел с утра — музыка, шаги, немецкий рэп, который я ненавидел всеми фибрами. Но сегодня было тихо. Слишком. Я открыл глаза и посмотрел на его кровать. Пустая. Не заправленная. Рюкзак на полу, чёрное поло небрежно переброшено через спинку стула. Я выдохнул. Не облегчённо. Скорее — растерянно. Встал, потянулся и побрёл в ванную спросонья. Голова была тяжёлой, соображал туго — мысли цеплялись друг за друга, ни одной нормальной. Лукас ушёл. Не важно. Мне всё равно. Дверь в ванную была приоткрыта. Я толкнул её плечом, даже не подумав, что там может быть кто-то ещё. Он стоял у раковины в одних чёрных боксерах. Босиком. Светлые волосы — почти белые, выгоревшие на солнце — влажные, торчат в разные стороны. Плечи широкие, спина чуть сутулая, расслабленная. Он чистил зубы и смотрел в зеркало. Когда я вошёл, не обернулся. Только скосил глаза на моё отражение. Голубые. Светлые, прозрачные, как лёд. Они смотрели на меня с ленивой усмешкой. — Доброе утро, — сказал он хрипло. Сплюнул, прополоскал рот, повернулся ко мне. Я замер. Потому что он стоял близко. Потому что на нём почти ничего не было. Потому что его тело — широкие плечи, рельефная грудь, плоский живот с лёгкой дорожкой светлых волос вниз — было прямо передо мной. Я не должен был смотреть. Я смотрел. Грудь казалась гладкой и твёрдой одновременно, ключицы выступали, мышцы перекатывались под кожей, когда он поднимал руку, чтобы убрать волосы со лба. Зачем я пришёл сюда? Зубы. Почистить зубы. Точно. Но я стоял и не двигался. — Ты пялишься, принцесса, — сказал он тихо. — Не называй меня так. — А ты не пялься. Я поднял взгляд на его лицо. Светлые брови, длинные ресницы, губы — чуть приоткрытые, влажные после чистки. И глаза. Эти глаза — светлые, прозрачные, как северное небо. Они смотрели в упор. Без насмешки. Выжидающе. — Ты рано встал, — сказал я, чтобы сказать хоть что-то. И тут же забыл, зачем вообще пришёл в ванную. Зубы? Какие зубы? — Не спал, — ответил он. — Почему? Он пожал плечами. — Думал. — О чём? Вместо ответа он шагнул ближе. Я мог бы отступить. За спиной — дверной косяк. Я не отступил. Он медленно поднял руки и запустил их в мои волосы. Пальцы скользнули в ещё влажные после сна пряди, пробежали по коже головы, сжались у затылка. Я выдохнул — невольно, громко. — Я скучал по этому, — прошептал он. — По твоим волосам. По тому, как ты замираешь, когда я близко. Я должен был оттолкнуть его. Должен был сказать, что у меня есть София. Что я не гей. Что это неправильно. Что вчера я поклялся себе больше не поддаваться. Я ничего не сказал. Не пошевелился. Вместо этого моя рука поднялась сама. Ладонь легла на его грудь. Гладкую, горячую, живую. Под пальцами — мышцы, биение сердца. Частое, сильное. Кожа тёплая, чуть влажная после умывания. Я чувствовал, как его дыхание перехватило от моего прикосновения. Грудь поднималась и опускалась чаще, чем должна. Охуенно. Блядь, как же это было охуенно. Я провёл пальцами по его ключице — медленно, изучая. Я должен его оттолкнуть? Это же единственной правильное решение. Он выдохнул — коротко, сдавленно. Его лицо было в нескольких сантиметрах. Глаза потемнели, зрачки расширились. Светлые волосы падали на лоб, и я вдруг понял, что хочу их убрать. Не убрал. — Джеймс, — сказал он тихо. Не "принцесса". Имя. Серьёзно. — Что? — Скажи, что ты не хочешь этого. Скажи — и я уйду. Прямо сейчас. И больше никогда не подойду. Я смотрел в его глаза — светлые, прозрачные, чуть влажные. Он не врал. Он уйдёт, если я скажу. Я открою рот, произнесу одно слово — "нет" — и он исчезнет из моей жизни. Перестанет трогать, называть принцессой, оставлять яблоки на моём столе. Я молчал. Потому что не мог соврать. Он понял. Усмехнулся — горько, понимающе — и закрыл расстояние между нами. Поцелуй не был похож на тот, в кладовке. Не торопливый, не жадный, не случайный. Медленный. Глубокий. Его губы — мягкие, тёплые — прижались к моим, и я открылся сразу, без сопротивления. Он пах мятой и ещё чем-то свежим, утренним. Его язык скользнул внутрь, и я выдохнул прямо в его рот, сжимая пальцами его плечо. Пальцы в моих волосах сжались сильнее — почти больно. Моя вторая рука легла на его грудь, скользнула ниже, чувствуя каждый мускул, каждое движение. Он застонал — тихо, почти неслышно — и прикусил мою нижнюю губу. Я потерял счёт времени. Минута? Пять? Вечность? Мы стояли в дверях ванной, полуголые, сцепленные друг с другом, и я не хотел, чтобы это заканчивалось. Он отстранился первым. Тяжело дыша. — У тебя конный спорт сегодня, — сказал он. Спокойно. Будто только что не целовал меня так, что у меня ноги подкашивались. — Откуда ты знаешь? — спросил я хрипло. — Я знаю твоё расписание лучше своего. Я не ответил. Просто стоял, привалившись к косяку, и смотрел на него. На его взлохмаченные белые волосы, припухшие губы, голубые глаза, которые стали почти чёрными. — Иди, — сказал он. — А то опоздаешь. Леди Беатрис этого не любит. Я вышел из ванной на ватных ногах. Зубы так и не почистил. Зачем я туда заходил? Я не помнил. За завтраком я сидел с Софией. Как обычно. Она что-то рассказывала про братьев — Матео опять поспорил с Алехандро. Я кивал, пил кофе, не слушал. Мои губы всё ещё помнили его. Ладони всё ещё помнили его грудь — горячую, твёрдую, живую. — Ты какой-то странный сегодня, — заметила София. — Нормальный, — ответил я. — Просто устал. Она не поверила. Но не спросила больше. Виктория смотрела на меня через стол. Долго. С прищуром. — У тебя губы припухшие, — сказала она тихо, когда София отвернулась. Я провёл пальцами по губам. Чувствительные. Чуть саднит там, где он прикусил. — Аллергия, — сказал я. — На что? — Не знаю. На яблоки. — Конечно, — сказала она. И ничего больше не добавила. Конный спорт. Гектор ждал меня в конюшне. Я затянул седло, проверил подпругу, вывел на плац. Солнце светило, трава пахла летом. Я пытался не думать о Лукасе. Не получалось. Тренировка была обычной — галоп, препятствия, работа над посадкой. Я любил это чувство— когда лошадь под тобой, ветер в лицо, ни одной мысли. Но сегодня мысли лезли. Его руки. Его губы. Его слова: "Скажи, что не хочешь — и я уйду". Я не сказал. И он не ушёл. И я не знал, радоваться мне или ненавидеть себя. Под конец занятия я заметил их. Лукас стоял у входа на конюшенный двор. Рядом — Вильгельм. Братья разговаривали, но это не было мирной беседой. Вильгельм выглядел напряжённым — челюсть сжата, руки скрещены на груди. Что-то говорил — жёстко, отрывисто. Лукас в ответ разводил руками — жесты быстрые, нервные. Я видел, как он мотнул головой, как Вильгельм сделал шаг ближе — угрожающе, используя свой рост. О чём они спорили? Я не слышал. Вильгельм пока не знал о нас — вряд ли. Иначе разговор выглядел бы иначе. Но это не значило, что он был доволен братом. Я завёл Гектора в конюшню. Медленно, стараясь не шуметь. Поставил лошадь в денник, сам прижался к стене у приоткрытой двери. Голоса доносились снаружи, но слов было не разобрать — только интонации. Холодная, чеканная — Вильгельм. Раздражённая, срывающаяся — Лукас. Я стоял, слушал, не понимая. Потом шаги. Один пошёл в сторону академии. Второй — в другую. Я выждал минуту, потом вышел из конюшни. Лукаса уже не было. Только тень от стены падала на пустой двор. Я стоял, держась за поводья Гектора, и пытался успокоить сердце. Сегодня утром он снова меня поцеловал. Я снова позволил. И теперь не знал, что делать с собой.