Седьмая остановка

Спина отозвалась тупой болью, когда железная дверь подъезда громыхнула от её падения. Металл зазвенел на всю спящую улицу, но Адель было плевать. Голова и так раскалывалась, а в ушах шумело сильнее, чем этот грёбаный дождь. Она сидела на мокром асфальте, упёршись затылком в холодное железо, и смотрела на Вику снизу вверх сквозь пелену слёз, смешавшихся с каплями воды на лице. Линзы резали глаза, картинка плыла. Внутри Адель полыхнула привычная, злая обида, но сил на ядовитую ухмылку уже не осталось. Днём в раздевалке, когда Николаева замахнулась своим тяжёлым кулаком, Адель ведь реально не испугалась. Ей хотелось, чтобы Вика её ударила. Чтобы сделала хоть что-то, чтобы нарушить эту её непробиваемую дистанцию. Синяк бы зажил. Синяки для Адель были делом привычным. А вот эта глухая, ледяная стена между ними — нет. Ей казалось, что если она кажется сложной и опасной, никто не догадается, насколько она пустая. А на деле? На деле вся её хвалёная сила разбилась о мокрый асфальт у чужого подъезда. Оказалось, что быть «сложной» — это просто красивое слово для того, чтобы не называть себя сломанной. Кое-как, цепляясь пальцами за ручку двери и шатаясь, Адель приняла вертикальное положение. Удерживать равновесие получалось только за счёт стены. Она упрямо вскинула подбородок. — Чё стоишь? — хрипло, с трудом ворочая языком, выдавила Адель. Голос предательски сорвался на шёпот. — Иди домой, Николаева. Замёрзнешь… Твоя мамочка куртку стирать задолбается. А я не пойду к себе. На лавке пересижу. Или к Кириллу пойду… там тепло. Она соврала. Никакого Кирилла в этом районе не было. Но Адель просто проверяла. Все люди — эгоисты. Они спасают только себя. И если ты протягиваешь руку, тебя либо ударят по ней, либо сделают вид, что не заметили. Ей отчаянно, до боли нужно было узнать — окажется ли Вика такой же, как все? Адель опустила голову, уставившись на свои размокшие кроссовки, и сильно прикусила губу, лишь бы не выдать, как сильно её колотит. Она ждала приговора. Выбора, который Вика сделает прямо сейчас. Вика по-прежнему не двигалась, и это затянувшееся молчание давило на Адель сильнее, чем хмельная тяжесть в голове. Пора было уходить, пока остатки гордости не смыло дождём. Адель попыталась сделать шаг назад, оторваться от спасительной железной двери, но мир вокруг мгновенно накренился. Земля буквально уходила из-под ног, и Шайбакова глухо зарычала сквозь зубы от собственной слабости. В этот момент Вика резко шагнула вперёд. Её рука мёртвой хваткой вцепилась в локоть Адель, не позволяя той рухнуть обратно на асфальт. Хватка была грубой, злой, но надёжной. — Адель. — смотря прямо в глаза. — Вика? — слабо мазнула по ней взглядом. — Куда ты меня тащишь? — заторможенно спросила она, когда Вика силой развернула её и толкнула обратно к тяжёлой двери подъезда. — Домой ты в таком виде не пойдёшь, сама сказала, — Вика одной рукой удерживала шатающуюся Адель, а второй нащупывала в кармане ключи. Металл звякнул, дверь подъезда с глухим стуком поддалась, открывая зев тёплого, пахнущего сырой побелкой коридора. — К тому парню я тебя тоже не пущу. Сдохнешь там где-нибудь под лестницей. — Жалеешь меня? — Адель попыталась съязвить, но вышло жалко и тихо. Вика промолчала. Она почти волоком тащила её вверх по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Каждое движение давалось Николаевой с трудом — Адель висела на ней размякшим грузом, от которого разило табаком и уличной сыростью. На третьем этаже Вика замерла перед одной из дверей. Ключ дважды повернулся в замке с тихим, едва слышным щелчком. Вика приоткрыла дверь, схватила Адель за шиворот куртки и втянула её внутрь, в тёмную прихожую. Адель замерла, прижавшись спиной к обоям. В квартире было тепло, и от этого её повело ещё сильнее. Желудок скрутило спазмом, а в глазах потемнело. Вика тем временем быстро и бесшумно сбросила кеды, повернулась к Адель и начала дёргать замок на её мокрой куртке. — Снимай, — шёпотом скомандовала Николаева, стягивая с её плеч тяжёлую, насквозь пропитанную дождём ткань. — Живо. И обувь снимай. Адель послушно, как тряпичная кукла, позволила освободить себя от верхней одежды. Без куртки, в одной растянутой серой толстовке, она казалась совсем мелкой. Вика взяла её за руку — пальцы Адель были ледяными и мелко дрожали — и потащила за собой по узкому коридору, мимо закрытых дверей. На цыпочках они проскользнули в Викину комнату. — Ложись на диван, — так же шёпотом бросила она, указывая на заправленный пледом диван у стены. Адель сделала два шага, практически упала на диван и сразу свернулась калачиком, подтягивая колени к груди. Её колотило. Вика подошла ближе, сверху вниз глядя на неё, и бросила в ноги тёплое одеяло, вместе с длинной футболкой Вики. — Накрывайся. Шайбакова прикусила губу, рассеянно оглядывая вещи, затем её затуманенный взгляд скользнул к Николаевой. Вика неожиданно осознала, что не отводит глаз дольше, чем стоило бы. Она смотрела на эти покусанные губы, растрёпанные влажные локоны. В полумраке комнаты, без привычного школьного гама и посторонних глаз, Адель выглядела непривычно уязвимой, и это заставляло внутренне напрячься. Адель попыталась стащить с себя мокрое серое худи, взявшись за его край, но плотная ткань лишь сильнее путалась у нее в руках. Пальцы не могли справиться, плечи непослушно дрожали от холода, и каждое движение давалось с трудом. Она прервалась, шумно вдохнула и бессильно опустила руки. — Помоги снять, — вымолвила она почти шепотом, взглянув снизу вверх на Вику. Вика застыла на месте, ощущая, как это простое «помоги» сжимает её изнутри. Всё нутро кричало повернуться и уйти к себе, соблюсти эту дистанцию, которая в последние дни казалась необходимой. Но холодная дрожь Адель заставила её действовать иначе. Не сказав ни слова, Вика сделала шаг вперёд и опустилась рядом с ней на край дивана. Слегка поколебавшись, она осторожно взялась за влажный ворот худи. Двигаясь медленно и бережно, чтобы случайно не коснуться лица, она начала снимать ткань. Адель подала руки вверх, позволяя легко снять намокшую одежду. Когда плотная ткань скользнула вниз и оказалась на полу, Вика рассматривала тело, так и не опустив руки. Адель осталась в одном открытом топе. Внизу живота ярко виднелись синяки.  — Кто? — Отчим. Втащить бы ему.  Не произнося ни слова, Николаева потянулась к оставленной на краю дивана одежде. Она перехватила свою длинную футболку и протянула её Адель. Та послушно приняла вещь, наспех натянула её через голову и сразу же торопливо зарылась под одеяло, укрывшись по самый нос. Линзы всё ещё жгли, но снимать их сейчас, перед Викой, она не собиралась. Вика переводила взгляд со своей пустой кровати на сжавшуюся под одеялом Адель. Мысль о том, что Шайбакова лежит на её диване, почему-то не давала расслабиться. Да и диван был узким, а Адель, хоть и свернулась калачиком, умудрилась занять почти всё тёплое пространство. Николаева выдохнула сквозь зубы. Идти на свою кровать расхотелось абсолютно. Вика дёрнула на себя край тяжёлого одеяла. Адель под ним даже не шевельнулась, только глухо что-то пробормотала и сильнее уткнулась носом в плечо. Вика аккуратно легла на самый край. Между ней и Шайбаковой оставалась всего пару сантиметров. Вика впервые увидела её лицо так близко. Она легла спиной к Адель, лицом к холодной стене, вытянувшись в струнку, чтобы не задеть её даже краем футболки.  — Почему решила мне помочь? — вдруг доносится из уст Адель. Вика несколько секунд молчала, пытаясь собраться с мыслями. — Не знаю. Я всегда такая, увижу жалкого — помогу.  Услышав небольшую усмешку, Вика вздохнула, сжав покрепче одеяло. — Ты напилась… а ещё от тебя пахло табаком, — продолжила Вика. — Прости, что видишь меня такой, — тихий голос Адель из-под одеяла прозвучал непривычно глухо. — Прости, что припёрлась именно к тебе. У меня больше никого нет. Вика замерла. Адель приподняла руку и несмело, едва касаясь, провела пальцами по её спине сквозь ткань футболки. Николаеву мгновенно прошибло крупными мурашками от этого жеста. О поцелуе у подъезда обе молчали. Слишком страшно было трогать эту тему. — Все знакомые остались в прошлом городе, — почти не разжимая губ, добавила Шайбакова. — Были бы они здесь — я бы и не вздумала тебя беспокоить. Вика ничего не ответила, лишь сильнее сжала пальцами край одеяла, упрямо продолжая сверлить глазами серую стену перед собой. Ей было тошно, непонятно и дико от самой себя, но отступать было некуда. — Адель. — Да? — Я тебя разбужу рано утром, свалишь побыстрее с моего дома, иначе будут ругаться. Адель закрыла глаза, так и не убрав руку с Викиной спины, хотя пальцы уже замерли. Она похлопала по спине и отряхнула руку подальше. В тепле комнаты её окончательно развезло, комната поплыла по кругу. Глухое чувство тревоги, которое обычно душило её по ночам дома, когда за стеной шагал отец, здесь почему-то отпустило. Шайбакова отключилась быстро, провалившись в глубокий, похмельный сон. Асфальт под ногами вновь стал тёплым, сухим, пахнущим дневным солнцем, дешёвой газировкой и вишнёвыми сигаретами, которыми они с девчонками делились за гаражами, передавая их по кругу.  Оживший двор шумел вокруг. Солнце пекло так яростно, что раскалённый гудрон начинал плавиться под ногами. На лавке обосновались девчонки: Кристина с вечно сбитыми коленями и мелкая Яна в майке, которая висела на ней мешковато. Они о чём-то оживлённо спорили, громко смеялись, и Адель вдруг ощутила себя удивительно цельной и спокойной. В прошлом городе всё казалось проще, легче. Её маленькая компания была её щитом, её опорой. Например, когда Кристина начала встречаться с девочкой из параллельного класса, никого это даже не удивило. Просто свершившийся факт. Ну встречались — и ладно. Кому какое дело? Адель уже тогда искренне удивлялась, откуда берётся столько злости у людей вокруг. Она не могла понять гомофобию и тех, кто с пеной у рта лезет разбирать чужие жизни. Всё выглядело так жалко и мелко. Она часто думала: «Неужели нечем заняться? возьмите книжку почитайте или займитесь своим делом». Эти вспышки агрессии казались ей настолько бессмысленными и глупыми, что она просто отмахивалась от них. Однако в новой школе таких столкновений стало больше. Это было и смешно, и ужасно одновременно. Но мимолётные тёплые воспоминания шумливый двор, доводящие друг друга до хохота девчонки и их беззаботные дни размылись словно акварель под дождём. Их вытеснил другой образ интерьер старой квартиры. Мгновенная вспышка. На пороге появился отец. От него всегда пахло стойким перегаром и тяжёлым чувством угрозы, словно опасность дышала вместе с ним. Атмосфера в доме менялась в одно мгновение: ещё минуту назад было почти тихо, но теперь он находил пустяк, чтобы зацепиться, повышал голос до крика и швырял вещи по квартире. Мать становилась его мишенью — ровно как и сама Адель. Этот непрекращающийся цикл насилия терзал их несколько лет, оставляя ощущение удушья, от которого не скрыться. Однажды мать просто сорвалась. Потеряв остатки сил бороться с этим ужасом, она лихорадочно запихала документы и несколько вещей в сумку, вцепилась в маленькую ладошку Адель и увезла её далеко отсюда. Переезд в новый город казался шансом на долгожданное спокойствие. В поезде мама не могла перестать плакать и всё повторяла: теперь-то всё наладится. Как бы не так. Они сменили лишь декорации. На новом месте мать тут же нашла другого мужчину, который вскоре тоже показал своё лицо. Он навёл свои жёсткие порядки и раскрыл ту же жестокость, только под другим лозунгом. Вместо спасения их обеих ждал просто другая версия старого ада. Адель хотела повернуться к матери, сказать ей, насколько это всё неправильно и нелепо, но воспоминание внезапно утратило чёткость. Всё поблекло и ушло в темноту... Она очнулась от резкой боли в глазах словно бы в них засыпали стеклянную крошку. Засохшие за ночь линзы делали каждое моргание невыносимой пыткой. Голова пульсировала тяжестью. В горле стоял противный ком тошноты, не давая ни отдышаться, ни прийти в себя окончательно.  Адель осторожно повернула голову, ожидая увидеть пустой диван, но Вика была здесь. Она сидела на самом краю, спиной к ней, опустив голову и уперевшись локтями в колени. На ней были те же вчерашние спортивки и футболка. По сгорбленным плечам и застывшей позе было понятно — Николаева караулила рассвет и не спала ни минуты. Адель хрипло выдохнула, садясь и подтягивая к себе одеяло. От этого шороха Вика медленно повернула голову. Под её глазами залегли глухие синяки, а взгляд был неотрывным. — Как спала? — негромко спросила Вика. Голос у неё после бессонной ночи сел. — Нормально, — Адель попыталась ухмыльнуться, но сухие губы больно стянуло. Она запустила пальцы в растрёпанные кудри, сгребая их назад. — Который час? — Шесть утра. Везёт тебе, сегодня выходной. — Вика, наконец-то, повернулась к ней. — Да. Везёт. Адель отвела взгляд. Вся её вчерашняя смелость и эти дурацкие круги, которые она выводила на Викиной спине... Сейчас, при резком утреннем свете, это всё казалось таким позорным, что хотелось провалиться сквозь землю. Броня возвращалась, но сидела криво, особенно когда перед глазами то и дело всплывало воспоминание о том, как Николаева ночью стягивала с неё мокрое худи и молча разглядывала синяки на животе. Отпечатки пальцев отчима. Самое позорное клеймо, которое Вика теперь видела. Но был ещё один момент, который выжигал изнутри сильнее похмелья. Поцелуй на крыльце. Пьяный, отчаянный, глупый. Адель помнила его слишком отчётливо, и именно эта память сейчас душила её больше всего. Если нельзя стереть из своей головы, нужно сделать так, чтобы Вика поверила, будто там ничего нет. — Бляя, ничего не помню. — Адель проговорила с актёрством, поглаживая больную шею, — Я была не в состоянии даже мыслить, если натворила очередную глупость, то знай — это очередная моя ошибка.  Вика поступила правильно, когда решила оттолкнуть её. Они, всё-таки, незнакомые. Они друг-другу считаются никем. И поэтому между ними не должно было случиться что-то такое, о чём они бы пожалели на следующий день утром. — Ошибка? Очередная глупость?  Голос Вики прозвучал до странного тихо, но в нём отчётливо звякнула сталь. Она не двигалась, продолжая сидеть спиной к Адель, но её плечи заметно окаменели. Шайбакова на секунду замялась, судорожно сглотнув. Отступать было поздно. Защитная маска «похуистки», слетавшая ночью, сейчас намертво прирастала обратно к лицу, хоть и кололась краями. Адель заметно кивнула, не произнеся ни слова. — Одевайся, — отрывисто, почти шепотом приказала Вика, и в её интонациях снова выросла та самая непробиваемая ледяная стена, которая была между ними в школе. — Мои скоро встанут. Нам обеим не нужны проблемы, если отчим застукает тебя здесь. Особо не расслабляйся — выходной у тебя, а у меня куча дел. Вали домой, Шайбакова. К своему отчиму. Вы же с ним, судя по твоему животу, отлично ладите. Адель аж передернуло от этой жестокой, злой формулировки. Синяки на теле словно зажглись новой, острой болью. Вика била метко, мстя за то, что её только что попытались выставить полной дурой. Адель молча, со злостью натянула толстовку через голову, едва не порвав ворот. Пальцы мелко тряслись, пока она соскакивала с дивана. Внутри всё клокотало от обиды и позора, но она заставила себя посмотреть Вике прямо в глаза. Ей хотелось крикнуть, что она всё помнит, помнит этот вкус и тепло её спины сквозь футболку, но гордость намертво запечатала рот. — Поняла. Больше не побеспокою. Вика ничего не ответила. Она лишь молча сделала шаг в сторону, освобождая проход к двери, и уставилась в пол. На её лице не осталось ни капли той ночной мягкости, когда она бережно снимала с Адель мокрую одежду. Шайбакова быстро скользнула мимо неё в коридор. Железная дверь квартиры захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным щелчком, выставляя Адель один на один с туманным уличным утром и ледяным осознанием того, что она только что собственноручно сожгла единственный мост к человеку, который мог её понять.