На сближение

      Добрался до места к темноте. На четвёртый этаж забежал без лифта, перепрыгивая через ступеньку, стараясь обогнать собственную тень.       Постучать не успел — дверь открыла знакомая девчонка. Видок на троечку. Спортивки, помятая тёмная футболка — домашний прикид. Длинные чёрные волосы собраны на затылке в небрежный лохматый пучок, глаза красные опухшие — измождена. Взгляд не понравился. Тяжёлый, загнанный. Напрягает. Включаются скрытые рефлексы и выключаются лишние эмоции. Вдох-выдох. Я спокоен.       Она пропускает меня в квартиру, осматривая мимоходом, оценивает. Киваю здороваясь, захожу, снимая куртку, и спинываю ботинки. Прислушиваюсь к тишине. Присматриваюсь к полумраку коридора типичной двушки. Принюхиваюсь к новому помещению. Чисто, просто, небогато. Пахнет сигаретным дымом, плохо проветренным помещением и перегаром. Сложив картинку, прихожу к неутешительным выводам.       — Куда идти? — спрашиваю спокойно, но голос звенит металлом.       Жизнь научила на чужой территории быть особо внимательным. Слушать, смотреть, запоминать. И она же — ждать удара отовсюду и ото всех, поэтому иду медленно, руки свободны, спина напряжена.       Пройдя коридор, девушка заворачивает в комнату. Не спешу догонять. Жду удара, рывка, шума, крика — чего угодно, только не бьющей по мозгам тишины. Нервы затягивает жгутом, это больно. Чувствовать своё тело настолько сильно сдавленным эмоциями, этим чёртовым беспокойством и страхом невыносимо. Глушу панику. Как могу. Как учили. Это всего лишь стресс, и он пройдёт. Сцепив зубы и взявшись за дверной косяк открытой двери, затаскиваю себя внутрь, готовый получить удар, но, к моему ужасу, ничего не происходит. И это больнее, чем пустить кровь. Потому что физическая боль приходит и уходит. А боль моральная остаётся в тебе до тех пор, пока её не выдавит более сильное чувство, которое после пережитого сложно найти.       Небольшая комната, квадратов двенадцать. Сашка лежит на полу лицом вниз. Глаза закрыты. Дышит тяжело, болезненно. На мои шаги не реагирует.       Подхожу ближе, присаживаюсь перед ним на корточки, убираю со лба пряди чёлки, открываю лицо.       — Давно пьёт? — интересуюсь негромко, чтобы не разбудить.       — Неделю.       Киваю. Оно и заметно. Щёки впали, лицо отёкшее, пульс под сотку: для верности замеряю на запястье, так и есть.       Оглянувшись по периметру, киваю на диван. Она всё понимает правильно, расправляет постельное, отодвигает одеяло. Борюсь с выбором: аккуратно переложить на постель или утопить в ванной с холодной водой. Вспоминаю, как самому было хреново в тёмные времена, и выбираю постель.       — Я подниму, а ты страхуй, под шеей придержи, чтоб голову не запрокинул, и спину — аккуратно, — сухо раздаю указания, у самого трястись начинает всё, кроме голоса. Всё тело шибает током. Вдох-выдох.       Кивает. И следит очень внимательно, чтобы не сделал ни одного неосторожного движения. Всё плавно и медленно. Без рывков. Сажусь на корточки, переворачиваю спящего, руками — под лопатки и колени, прижимаю к себе. Поднимаю одним усилием, правильно распределяя нагрузку, чтоб у самого спина не отвалилась. Тяжёлый. Тёплый. Дышит. А я вот — нет…       Сашка даже не проснулся. А я бы этого очень хотел. Теперь придётся ждать.       Открываю форточку, включаю настольную лампу. Пробегаю взглядом по письменному столу у окна, раскинувшемуся от стены до стены. Куча бумаг, конспекты, заметки, кружка с недопитым чаем. Болезненное желание провести по её краю пальцем застаёт меня врасплох. Парализует. Только сейчас понимаю где я и с кем, но даже рассмотреть его не могу себе позволить. Сердце рвётся. Поэтому, когда слышу: «Чай будете?» –соглашаюсь и иду следом.       — Часто у него так? — разговор не вяжется, в принципе это нормально. Мы друг друга не знаем, плюс девчонке от силы лет восемнадцать, тушуется и стесняется простоты обстановки, своего небрежного вида, поэтому и перемывает дважды кружку, в которую наливает кипяток; заварку топлю уже сам, разглядывая с бо́льшим интересом, как вода окрашивается коричневым, нежели окружающее вокруг.       — Не очень. Он вообще не пьёт почти.       — Что послужило срывом? — пока она наливает кружку себе и собирается с мыслями, я изо всех сил стараюсь приглушить чувство вины. Что, если я? Что, если меня, как он говорил, было слишком много? Что, если я давил, а он может и хотел сблизиться, но чёртовы комплексы или страхи не дали сделать шаг вперёд? Что, если ему действительно просто нужна работа, а я лезу в личное? Как же не хватает воздуха. Словно прочитав мои мысли, девчонка открывает форточку, и, как только необходимый сейчас сквозняк долетает до меня, жадно втягиваю свежий воздух.       — Точно сказать не могу, — поднимаю взгляд, услышав женский голос. — Он не очень любит делиться переживаниями. Скорее всего, дело в терапии. Таблетки, которые ему назначили, сейчас не найти, а выданные на замену помогают слабо.       — Помогают в чём? — замявшись, добавляю, — Прости, как тебя…       — Алина.       — Олег.       — Я помню, — не притронувшись к кружке, она достаёт из кармана сигареты и прикуривает. Вот откуда запах. В женских руках сигарета всегда смотрится грубо, девчонке не идёт совершенно, но раздавать советы не берусь, сам не без греха. — Я нечасто. Волнуюсь просто.       — Сашка курит?       — Редко. Только когда нервничает. Терпеть не может этот запах.       Киваю. Добавляю пару строк в портрет его личности.       — Так что с терапией?       — Да. Там несколько направлений. И боль купировать, и для улучшения кровообращения, и для работы мышц, плюс параллельно антидепрессанты. Вот после смены таблеток ему и стало плохо. Боль почти не проходит. А он ещё… — тут на меня бросили именно тот взгляд, который я ждал — осуждение, — Стал больше нагружать ногу. Причём на физио ходить чаще не хочет, комплексует из дома выходить, да и я не всегда могу с ним: работаю то в день, то в ночь — график сменный. Вот и нагружает сам, без присмотра. А потом спать не может — всё болит. Антидепрессанты тоже бросил, говорит, толку нет, только желудок садить. Видимо, не вывез — запил.       — А спиртное где берёт? — возвращаю ранящий меня упрёк обратно. Тоже достал хорошо.       — Он упрямый, — объясняет, но злится, защищается. — Если не принесу, что сказал — пойдёт сам. А в таком состоянии ему нельзя. Глупостей наделает.       — И долго будешь носить? Пока печень не откажет?       — Пока не успокоится.       — Смотрю, успокоился вон. Лежит, не двигается.       — Поэтому вы и здесь.       — Расшевелить? — уточняю с недоверием.       — Принять удар на себя, — вот это уже интересно. — Кроме меня у него никого нет. Точнее, были друзья, конечно, но все отрешились, а больше он и не подпускает никого. Если ещё и со мной поругается, то останется совсем один. Он такой. Если что решил, то его не сдвинешь. А ему нельзя одному. Не сейчас.       — Так чем могу помочь я? За водкой ему не пойду. Лучше к кровати привяжу.       — Вот это уже мне без разницы, хоть поубивайте друг друга. Мне на работу надо, а его оставлять одного страшно. Алкоголя дома больше нет. Придётся трезветь. Главное, из дома его не выпустить, а уже потом я на совесть надавлю. Олег, не смотрите на меня так. Вы в его жизни проходящий человек, а я — семья. И если вам не всё равно, то примите удар на себя. И ещё… — смутившись, она затушила окурок и выкинула его в мусорное ведро, — Вы ездите в командировки, значит, можете поискать таблетки по аптекам. Рецепт есть, вы не подумайте. И назначение. С ними ему легче. Он сам не попросит, а я прошу: если будет возможность, то купите их. Деньги я отдам.       Короткий диалог вымотал меня подчистую. В голове ещё столько вопросов, но задать их попросту некуда. Уже спустя пятнадцать минут девушка, приведя себя в порядок, обувается в коридоре. Я стою подперев стену плечом, скрестив на груди руки.       — Кем ты ему приходишься? — озвучиваю самый значимый вопрос. Она злорадно ухмыляется, но вижу, врать не собирается.       — Сестра двоюродная.       Ну хоть тут немного отпускает.       Сашка спит около часа. Беспокойно. Дышит тяжело. Не помогает ни свежий воздух, ни сон — хреново ему, и как проснётся, будет хуже. Всё это время сижу рядом, предчувствуя скандал, как только меня увидит. Убеждаю себя сохранять самообладание, проявить терпение, но… Ещё никто не имел на меня такого влияния. Будто все ключи доступа к моему бешенству у пацана в руках, и пользуется он ими с огромным удовольствием. Ловко, играючи выводит из себя, а я ведусь как юнец сопливый и ничего не могу с собой поделать. Надо просто прикусить жало и молчать. Это же просто. Сложно делать то, что не хочется. А ничего не делать должно быть проще. Так я и думал, вплоть до момента, когда он застонал, открыл глаза и, с усилием дыша ртом, повернув ко мне голову, — охренел. Он так широко открыл опухшие глаза — впору бы заволноваться, но…       — Сань, ты совсем пизданулся?! — а вот теперь прикусил жало.       Перечень вопросов от «какой сегодня день?» до «какого вообще хера?!» субтитрами прошли по его измождённому лицу. Превозмогая боль, тошноту, слабость и отвращение к себе, Сашка сел. На лицо легла тень. Взгляд протрезвел: обозлённый приморозил к месту, и это чертовски больно.       — Нахуй отсюда пошёл, Олег, — хотя это, пожалуй, больнее.       Всё рецепторы на полную. Даже свет от лампы причиняет боль, словно оставляет ожоги своим слабым свечением. Ощущения защищённости нет вообще.       Сашку трясёт. Натурально. Но говорит спокойно. Нечеловеческая сила воли нужна, чтобы оставаться на месте, но я сижу на стуле у противоположной стены. Двинусь — и он взорвётся. Он уже на грани. Нарушены все его личные границы: плохо, страшно — знаю. Поэтому сижу, а он продолжает трястись и смотреть на меня как на врага.       — Давай так… — начинаю осторожно, прощупываю почву и почти сразу обрываюсь.       — Ты не понял меня?       И как же, сука, бесит его эта спокойная рожа! Будто ему плевать. Плевать на всё. На меня, на моё мнение, попытки помочь, мои обиды и прочее. Он просто смотрит, и этого уже дохрена!       — Рот закрой, — ругаю себя уже сейчас, но это сильнее меня. — Приличные люди сначала зубы чистят, потом разговаривают.       Хлопает ресницами, не иначе как провалившись в себя, молчит пару секунд, а потом, словно спохватившись, начинает сла́бо двигаться, осматривается, прикидывает в уме, как далеко до коляски, потом снова на меня, как я на это буду смотреть, потом в себя, тонет в собственных страхах и комплексах. Захлёбывается! Всё это вживую вижу! Его мотает по кругу собственного ада! Раскручивает на такой скорости, что глаза становятся мокрыми, а я натурально жалею о появлении тут.       — Сань, — не зову, говорю как данность, напоминаю, что он здесь. И я здесь. Но куда там, всё: взгляд в стену, закрылся. Сука! — Хочешь, чтобы я ушёл? — кивает, не думая ни секунды. — Тогда помоги мне, — поворачивает голову, смотрит затравленно и зло. — Сейчас мы посадим тебя на коляску, ты доедешь до ванной и приведёшь себя в порядок. Умоешься. Сменишь футболку — пропотел, насквозь мокрый. И дальше, если будешь в норме, я уйду. Договорились?..       Кивает. Молча. Стаскивает ноги с постели, морщится от боли, держится за поясницу, хмурит брови и пялит только в пол.       Подкатываю к нему коляску, ныряю под руку, переношу вес тела на себя, Сашка сразу отворачивает лицо. Тёплый, какой же он тёплый, совсем рядом, вот он. Тряхнуло капитально, прикусил губу изнутри, чтоб не выдать волнения даже звуком. Помогаю пересесть. Хмурится. Его бесит сам факт моего существования, меня выносит его состояние, до которого себя довёл. Откатываю к ванной. Перед моим носом хлопают дверью. И торчит он там вечность. А может, это я потерял счёт времени. Слишком много мыслей. Все — иглами. В голову, сердце, в каждую болевую точку. Нечем дышать. И не мне одному. Когда Саня открывает дверь, понимаю — уйти мне никак нельзя. Похмелье хорошо так приложило пацана. Как ещё не проблевался — вопрос с подвохом — скорее всего, тупо нечем.       Возвращаю в комнату, помогаю лечь, вызываю скорую, послав его протест просто к хуям. Есть в платных клиниках такая услуга. Приезжает бригада и откапывает на месте. Да, дорого, но эффективно и без лишних вопросов.       Сашка молчит. Я курю на кухне, пока жду врачей. Давлюсь дымом. Не лезет. Полон под завязку — даже воздуху не пробиться. Злюсь. После получаса ожидания приезжает бригада. Саня выгоняет меня на кухню, и там одного слова «выйди» хватает, чтобы послушаться. Потому что или я — из спальни, или он — из себя и в окно.       Его капают минут тридцать. Вливают всё, что можно, чтобы запустить организм в работу и снять интоксикацию. Вскрывают и вскрывают эти чертовы ампулы. А меня трясёт. В неврозе расчесываю руки. Не помогает. Он засыпает, бригада уходит, и только тогда, расслабившись ненадолго, вспоминаю, что есть куча неотложных дел, о которых стоит подумать, но мне плевать. И это пугает. Сбивает настройки системы выживания и вносит коррективы в поведение, и до трясучки не хочу ничего менять. Потому что это замкнутый круг из «хорошо/плохо», и я устал по нему бегать. Пусть будет «стабильно» и всё, мне больше не надо, но нет, всё опять идёт через жопу!       Сашка спит час, потом просыпается. Веду его в туалет, две бутылки физраствора это вам не шутки. Пацан как варёный. В полусне. На меня не реагирует, будто я вообще перестал для него существовать. После укладываю обратно. Лекарств хватает ещё на час.       — Как ты? — вопрос на который ответ очевиден: паршиво, но не признается.       — Нормально, — и то, что будет дальше, знаю тоже, — Уходи.       Смотрю на него в упор. Такого упрямого и сломанного. До хрена умного, не по годам. Знающего, куда бить. Киваю. Разворачиваюсь, иду на выход. Как по стеклу, блядь, иду. Что ни шаг — больно.       — Олег, — молчи, просто заткнись и всё, я почти ушёл! — Не пиши мне больше.       Останавливаюсь. Всё так же спиной к нему. Усмехаюсь. А что ещё остаётся? Гордость молчит. Здравый смысл молчит. Все заткнулись. Характер только, сука, не спрячешь, принципиальный же, вот и живу с этим, сам себя наказывая.       Киваю.       Надеваю куртку.       Обуваюсь.       Выхожу на улицу.       Снег с дождём. Потрясающе!       Дорогу до дома помню плохо. Благо поздней ночью водителей мало, да и погода желающих прокатиться поубавила. Всё на автомате. Доехал, поставил тачку, помылся, выпил кофе, лëг, провалился в полусон-полубред. Проснулся через четыре часа так же быстро. Сел. Ощущение — что бухал я, да притом сильно накосячил и сейчас буду вспоминать подробности.       «Как Сашка?» — отправляю Алине. Ответ приходит почти сразу: «Норм. Поел. Злой» Выдыхаю. Уже неплохо. Долго расхаживаюсь, привожу мысли в порядок. Понятия не имею, с чего начать: выпить кофе или застрелиться. Тяжесть на душе неподъёмная. Тот самый случай, когда хотел как лучше, а получилось как обычно. Да и чёрт с ним.       С ужасом прикидываю, как собрать рабочий процесс. Телефон уже разрывается. Беру трубку, обговариваю с бухгалтерией командировку, прошу подготовить доки и путевые к обеду, поеду сегодня. Надо двигаться, надо загрузить жизнь на максимум, чтобы некогда было думать.       Вспоминаю одну важную деталь. Проверяю карман куртки — назначение и рецепт на месте. Обзваниваю аптеки города, куда еду, чтобы потом тратить меньше времени, оно снова стало ресурсом, и его уже сейчас не хватает. Как и ещё одного не менее важного составляющего моей жизни.       Олег: «Доброе утро, Солнышко»       С: «Ненавижу! Ненавижу! Как же я тебя ненавижу!»       Олег: «Но сильнее же, чем всех остальных?»       С: «Да»