На сближение

      Солнце бьёт под веки по-особому ярко — нестерпимо — не оставляя ни единой возможности задержаться во сне.       Переворачиваюсь на живот, прячу лицо в подушку. Не помогает. Ёрзаю. Прохладно. Простынь шуршит и сбивается в ногах комом. На ощупь не удаётся найти одеяло. С сожалением приходится оторвать голову от подушки, открыть глаза и закрыть обратно. Чёртово солнце, да выключите его, наконец.       Сажусь и прихожу в себя какое-то время. В голове пусто и просторно для идей, но ни одна из них не собирается обозначаться так рано. Электронные часы на столе показывают 05:15 утра. Разглядываю продолговатый тёмный предмет электроники с дотошностью судмедэксперта, но вспомнить, когда они были куплены, не получается.       Привычный ритуал: душ/кофе/почта запускается автоматически. Делаю уже механически, не анализирую, поэтому не удивляюсь, пропустив эту рутину, обнаружив себя перед открытым ноутбуком.       Слишком ярко. Но вставать и закрывать шторы безумно лень, остаюсь сидеть так, и мучиться от собственной глупости. Хорошо, хоть не печёт, а то бы совсем паршиво.       Загружаю электронную почту, пролистываю уведомления на телефоне. В голове звенит тревожный звонок, но природу его сигнала не понимаю, поэтому игнорирую. Слабость мешает делать всё быстро, появляется раздражительность.       Прокручиваю колёсико мышки чуть быстрее обычного, картинка на ноуте сползает ниже. Бухгалтерия, статисты, отчёт, спам, реклама, много рекламы. Я же просил Сашку почистить почту, надо будет выписать ему штраф и заставить отработать натурой. В груди теплеет, но так же, как с солнцем — свет есть, но не греет. Что-то определённо идёт не так, не могу понять — что. Сосредоточившись на себе, прислушиваюсь к внутренним ощущениям — ничего кроме усиливающейся головной боли. А ещё эта слабость — невероятно бесит.       Чтобы утро было ранним и пакостным не только у меня, решаю разбудить Сашку. Пролистываю в телефоне звонки: номер найти быстро не получается, оно и понятно, созваниваемся редко. Неприятное чувство острого беспокойства оживает и расползается по комнате. Закладывает уши: если прислушаться, услышу тихий свист проводки, ползущей по стенам, шипение розетки в дальнем углу комнаты. Оцепенение сковывает пальцы. Пробегающий по спине холодок поднимает дыбом едва заметные волоски у основания черепа. Кажется, что свет солнца сам выжег все краски, превратив окружающее в чёрно-белый негатив. Атмосфера дома меняется моментально, делая меня в нём чужим.       — Да где, блин! — психую вполголоса, теперь уже воюя с мессенджером, находя всех, но только не его.       Контакта под именем «Пиздец/Сашка» — в моём телефоне нет.       Клубящееся чувство тревоги, не найдя иную жертву, опутывает напряжённые мышцы, сжимает в плотных змеиных объятиях. Удавкой затягиваясь на горле, пульсируя у яремной вены, дышит в лицо жаром, заставляет перестать моргать, перекрывает весь кислород. Душит.       Напряжение, всё это время опутывающее пространство вокруг, начинает стягиваться ко мне. Руки перестают слушаться.       Повторяю раз за разом простой ритуал. Заблокировать телефон, снять с блокировки, открыть контакты, пролистать. Истории. Галерея. Ничего. Пусто.       Расчёсываю горло, вдохи обрываются на середине, так и не наполнив лёгкие. Мой собственный организм решает, что с него хватит, и перестаёт работать в полную силу.       Резко срываюсь с места. В спальне перерываю шкаф, комод, тумбу — вытряхиваю содержимое на пол — галстука нет.       Продуктов в холодильнике нет.       Даже ёбаного пакета из-под них нет.       И Сашки нигде нет. Его словно и не было никогда.       Это уже не паника. Это боль. Живая боль, открывшая смертоносную пасть и жрущая меня по кускам. Не закрыться, не сбежать — она сильнее.       Надеваю первое попавшееся — тёмный спортивный костюм, его тоже не помню, но так бывает, когда вещи заказываешь в интернете, а носить их некогда. Срываюсь в офис. Все светофоры на жёлтый, нога — в пол. Остановлюсь и меня вывернет наружу возможной реальностью. Так уже было. Это не должно повториться. Только не сейчас. Не с ним.       В офисе суета, но лиц не вижу, одни размытые пятна и силуэты в блёклых одеждах. К себе на этаж — почти бегом. Здороваюсь на автомате, всё это настолько машинально, что не отдаю себе отчёт, как оно происходит, будто меня ведёт умелый кукловод, знающий как надо лучше.       В кабинете тихо. Знакомое состояние, когда ни единого звука не хочется привносить в этот мир, тишина — спасение. Тогда и говорить не хочется. И я молчу. Молчу не потому, что не могу сказать. А потому что не хочу быть услышанным.       Перебираю бумаги, проверяю комп. Пусто. Спускаюсь в бухгалтерию. Руки в карманы: уже дрожат и мёрзнут, будто на морозе. Спина мокрая, но всё это ерунда. Всё это не важно, если Его нет. Главбух не понимает, о ком её спрашиваю, своим непониманием доводит до бешенства. Но на мою просьбу отзывается: нехотя показывает свою почту, делает распечатку моих перечислений, достаёт путевые листы, часть из них заполнял Сашка (процентов восемьдесят), но почерк везде мой. Взрываюсь и швыряю бумаги в стену.       Поглощение кислорода падает процентов до двадцати пяти. Сползаю по стене, отчаянно хватая воздух.       Испуганная женщина кому-то звонит, но слов не разбираю — всё через вату. Вся ёбаная жизнь через фильтр и до меня реальностью не доходит. Только искажённые осколки чужих переживаний и боль.       Только не снова. Пожалуйста. Только не сейчас…       Тёплые руки сжимают плечи, мягко встряхивают, давая понять: я больше не один. Лицо поднимают за подбородок, направляют вверх, сфокусировать взгляд удаётся далеко не сразу. Но когда удаётся… отшатываюсь назад и неприятно врезаюсь головой в стену, к ушибу тут же заботливо прикладывают руку.       Игорь.       Сидит передо мной на корточках, рассматривает, будто понимая всё происходящее, будто это вообще можно понять; взглядом, полным заботы, дезориентирует окончательно.       — Олег, ты как?.. — вопрос логичный, но неуместный. Разве не видно, как я? Разве человек, у которого всё нормально, будет устраивать погром в чужом кабинете и забиваться в угол?       Но я молчу. Не могу говорить. Потому что не хочу. Это не в голове, это глубже. Голосовой аппарат отказывается соединять меня с этим миром. Миром, где правят полуправды и полумеры. Где из целого остались только невскрытые носки в пачке, а не люди. Где нет Его. А его нет. Я понимаю это по взгляду Игоря и по своему состоянию. По приторможенности от таблеток и приглушённым эмоциям.       Кажется, только держал парня в руках. Да, не физически, а виртуально, но всё же. Помню каждую мелочь, каждое слово, каждую эмоцию, которые заботливо собрал на нитку собственных нервов, словно бусинки в ожерелье, и завязал на горле мёртвым узлом, чтобы они ни за что не рассы́пались.       Помню.       Помню, Сашка, как положил ладонь на твой затылок, лаская его пальцами, а после безмолвно коснулся губами виска. А ты дышал так глубоко, горячим дыханием будоража кожу на шее. Твои руки были на моей груди, волнительно сжимали ткань футболки, пока я, опускаясь губами по лицу, не нашёл твои губы. И ты отвечал мне сразу и так нежно, что кружилась голова. Она и сейчас кружится. Но тогда это была эйфория от езды на карусели, а сейчас — тошнота и горечь от воспоминаний, не ставших настоящими. Но почему же тогда так плохо?!       Игорь силой поднимает меня с пола, не обращая внимания на слабое сопротивление. Уводит с собой. Садит в кабинете вроде и не знакомом, но не чувствующимся чужим. Ощущение дежавю побуждает ненадолго выползти на свет из глубины своего отчаяния и осмотреться.       Стандартная бело-бежевая обстановка, но дело в деталях. Моя кружка на чужом столе, пара погрызенных карандашей — тоже моя привычка. Коврик под мышкой с дебильным рисунком кота, поцарапанный и старый, валявшийся у меня дома, теперь обосновался здесь. Я будто пометил тут каждый сантиметр, заявляя права, только вот на что?..       Перевожу взгляд на мужчину, протягивающему стакан воды… Да ну не-е-ет!       Работа мысли отражается на лице. Игорь закатывает глаза, этот монолог у нас явно не впервые. Поит меня водой, смягчаясь моментально. Вытирает мокрый рот своей рукой, как-то слишком интимно обводит губы и, совершенно не вписываясь в мою истерику, обнимает… Пожалуй, хватит.       — Какого хрена?! — отталкиваю, но его это не задевает. Присаживается на край стола. Терпеливо поясняет.       — Юрий Сергеевич говорил о возможности провала после смены терапии.       — Кто?..       — Врач. Психиатр. Наблюдает тебя после обвала. Помнишь?..       — Обвал помню.       — В последней командировке ты в нескольких аптеках делал покупки. Что ты взял? И где препараты? Ты их принял, да? Ещё неплохо бы знать: откуда у тебя на них рецепты.       — Сашкины. Они.       — Твоего помощника?.. Мы это уже разбирали. Это одна из частей твоей личности. Та, которую скрываешь глубоко в себе и пытаешься защитить. Олег, нет никакого Сашки, — пульс бьёт в виски. — Никакого помощника. Никого спасать не надо. Его просто нет, — теперь под горло. — Твоё подсознание в стрессе нашло на что опереться и создало образ, в котором собрало твои худшие страхи и не самые приятные качества. Ты придумал того, кого не существует. Переложил на него часть своей ответственности. Просто послушай, — начинаю пятиться. К окну. Он — наступать. Но, как бы я ни старался разглядеть агрессию с его стороны, мужчина сам встревожен, и это не вяжется с образом знакомым мне. — Олег, мы уже год вместе. Половину срока живём под одной крышей. И я, как никто, знаю как тебе страшно. Это всё уже было. Дважды. Разные люди, разные события, но было. Всё пройдёт. Я рядом. Нужно подождать…       — Отвези меня к нему, — перебиваю чужой монолог, пока ещё могу как-то мыслить. Не прошу — требую. — Или сам сяду за руль, — а вот теперь угрожаю.       Кивает. Выключает комп, закрывает кабинет, ведёт к машине. Спрашивает адрес, и я называю его. Едем молча. Кутаюсь в куртку, страшно мёрзнут пальцы, их буквально выламывает из суставов. Игорь добавляет печку, но это не помогает. За окном нет снега, дышится морозом. Поздняя осень ещё не оделась в белое, но уже вышла во всей своей силе. Я помню снег. Но его нет. Ничего нет. Только пустота внутри, в которой исчезает всё хорошее.       В глазах стоит вода. Но в себя не проваливаюсь. Повис на нитке из надежды над пропастью и держусь чуть ли не зубами за воздух. Голова мутная, в неё напустили туман. Укачивает на пассажирском. Плохо.       Когда мужчина останавливается, не сразу понимаю, что должен делать, поэтому какое-то время жду его реакции; хорошо хоть он понимает без слов: выходит, ждёт меня, а после подводит к табличке с адресом названным мной… Указан верно, но дом другой… Обычная кирпичная старая пятиэтажка, а не Сашкина панелька с лифтом…       Мир, сделавшись удивительно хрупким, зашатался под ногами и с хрустом проломился подо мной…       — Пойдём, ещё кое-что покажу, — спросив моего разрешения и получив утвердительный кивок, берёт меня шатающегося под руку и ведёт к другому углу здания, где жители сами соорудили мемориальную табличку с изображением хмурого и не по возрасту серьёзного парня. Ниже — даты жизни и смерти, и траурная лента, уже запылившаяся и поистрепавшаяся от непогоды.       Погиб. В возрасте 21 год. ДТП. Сашка.       — Ты даже не знал его. Случайно увидел табличку, когда в магазин приезжал с документами. Рассказывал потом, сильно потрясённый: «Совсем молодой парень, и –погиб». Олег, ты дыши только, ладно?..       Дышать… А зачем?..