«Укусы и тишина»

Нил не спал почти всю ночь. Это не было проблемой — он привык не спать. В мотелях, в машинах, на вокзалах сон всегда был роскошью, которую он не мог себе позволить дольше двух-трёх часов подряд. Но в Лисьей башне даже эти жалкие куски времени стали таять. Слишком много звуков. Слишком много людей за тонкими стенами. Слишком много имён, которые нужно было запоминать, и лиц, которые нельзя было путать. В три часа ночи он сдался, сел на кровати и просто сидел, глядя в стену. Ступни касались холодного пола — он так и не привык спать в носках, хотя в Пальметто по ночам было прохладно даже в конце августа. За стеной кто-то храпел. Мэтт, наверное. Или Сет. Нил не стал вслушиваться. В шесть утра он уже был в душевой. Вода текла слишком горячей — он специально повернул кран до отказа, чтобы кожа покраснела и защипало. Это помогало. Горячая вода смывала не только пот, но и ту самую липкую тяжесть, которая накапливалась в костях после каждого дня в этом месте. Нил стоял под струёй ровно пять минут — дольше не позволяла себе совесть, потому что в башне всегда были проблемы с горячей водой, а Элисон с утра могла устроить скандал, если кто-то израсходовал её запас. Он оделся на кухне, пока никто не видел. Джинсы, футболка, толстовка — серая, без надписей, почти сливающаяся с бетонными стенами башни. Волосы всё ещё были влажными, когда он вышел на парковку в 6:47. Воздух на улице пах пылью и сухой травой. В Пальметто август был жестоким — жара начинала спадать только к вечеру, но утром уже чувствовалось, что день будет долгим и душным. Нил сделал глубокий вдох, ощущая, как горячий воздух заполняет лёгкие, и направился к корту. Кевин уже был там. Нил заметил его за сто метров: высокая фигура в чёрной толстовке с капюшоном, стоящая у центральной линии с клюшкой в руке. Кевин даже не обернулся на звук шагов — просто продолжал смотреть на пустые ворота, как будто видел там что-то, чего не видел никто другой. — Ты рано, — сказал Кевин, когда Нил подошёл на расстояние пяти метров. — Ты тоже. — Я не уходил. Нил остановился. Вблизи Кевин выглядел ещё хуже, чем вчера. Под глазами — чёрные круги, такие глубокие, что казалось, будто кто-то вдавил пальцы в его лицо и оставил там синяки. Губы сухие, потрескавшиеся. И запах — кофе, чёрный кофе без сахара, которым от Кевина разило за метр. — Ты серьёзно? — спросил Нил. — Ты вообще не спал? — Спал. Два часа. На скамейке в раздевалке. Нил не нашёлся, что ответить. Он уже знал, что Кевин одержим. Все Лисы знали. Но видеть это вживую — когда человек с идиотским упрямством отказывается от элементарных вещей вроде сна и еды, потому что они отнимают время, которое можно потратить на тренировку, — это было чем-то другим. Более реальным. — Ты псих, — сказал Нил. — Это не новость, — Кевин наконец повернулся к нему. Взгляд скользнул по лицу Нила, задержался на влажных волосах, потом на кроссовках — дешёвых, стоптанных, купленных в каком-то придорожном магазине за двадцать долларов. — Ты в этом собираешься тренироваться? — А что не так? — Джинсы. В них нет диапазона движений. — Я не собираюсь бегать. Ты же сказал, технику отрабатывать. — Технику тоже делают ногами. Нил вздохнул. Кевин был прав — он ненавидел это в нём, эту дурацкую привычку быть правым всегда, во всём, даже в мелочах. Нил молча стянул толстовку, бросил её на скамейку и остался в футболке. Джинсы он менять не собирался — из принципа. — Давай уже, — сказал он. — Чего ты ждёшь? Кевин посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул и бросил Нилу запасную клюшку — та описала дугу в воздухе, и Нил поймал её левой рукой, даже не глядя. Хват оказался удобным. Кевин заметил это — уголки его губ дёрнулись, но улыбкой это назвать было нельзя. — Ты левша, — сказал Кевин. Не вопрос. Утверждение. — Нет. Просто левой мне удобнее ловить. — Ты врёшь. Нил замер. Кевин стоял в трёх метрах от него, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Только скупая констатация факта, как у врача, который ставит диагноз, даже не прикасаясь к пациенту. — Я не вру, — сказал Нил. — Врёшь, — повторил Кевин спокойно. — Ты левша, но бьёшь с правой, потому что так тебя учили. Кто-то заставил тебя переучиваться. Родители? Тренер? Нил промолчал. Где-то глубоко в груди запульсировала тупая боль — не физическая, другая. Та, от которой хотелось развернуться и уйти, не оглядываясь. Но он не ушёл. — Это не важно, — сказал он. — Это важно, — Кевин сделал шаг вперёд. — Если ты бьёшь неестественной рукой, ты всегда будешь терять долю секунды на перенастройку. В экси это цена гола. Или травмы. Я не собираюсь тратить время на того, кто врёт самому себе. — Ты вообще собираешься меня учить или просто читать нотации? Кевин замолчал. На несколько секунд в воздухе повисла тишина — только ветер гулял по пустым трибунам, шевеля забытые кем-то программки. Потом Кевин развернулся, подошёл к стойке с мячами и высыпал их на пол — десятка полтора, красных и синих, рассыпавшихся по синему покрытию, как россыпь драгоценностей. — Сто бросков с левой, — сказал Кевин. — Без замаха. Без подготовки. Просто встаёшь и бьёшь. Хочу посмотреть, как ты врёшь. — А если я не буду врать? — Тогда, может быть, мы чего-нибудь добьёмся. Нил подошёл к мячам. Наклонился, поднял первый. Красный. Тяжёлый — не как официальные мячи экси, а тренировочные, с утяжелителями внутри. Кевин специально выбрал эти. Нил встал в стойку, перенёс вес на правую ногу, занёс клюшку — и ударил с левой. Мяч ушёл влево. Мимо ворот. Мимо сетки. Мимо вообще всего, стукнулся о стену и откатился обратно. Кевин не сказал ни слова. Только смотрел. Нил поднял второй мяч. Ударил. Снова мимо. Третий. В этот раз мяч хотя бы задел штангу — короткий, резкий звук, от которого по корту прошла вибрация. Четвёртый. Пятый. Десятый. К двадцатому броску Нил взмок. Пот стекал по лицу, заливал глаза, и он вытирал его тыльной стороной ладони, оставляя на коже солёные разводы. Плечо болело — не левое, а правое, то, которым он привык бить, но сейчас оно бездействовало, и от этого было только хуже. К пятидесятому броску он начал попадать. Не точно, не в цель — просто в сторону ворот, а не в стены. Кевин не хвалил. Не критиковал. Просто стоял и смотрел. К семьдесят пятому броску Нил уже не чувствовал пальцев. Клюшка стала продолжением руки, но какой-то чужой, неудобной. Он промахнулся три раза подряд и выронил мяч из ослабевшей ладони. — Хватит, — сказал Кевин. Нил поднял голову. Кевин стоял в трёх метрах, скрестив руки на груди. Капюшон он скинул, и волосы прилипли к вискам — тоже мокрые. Значит, ему было не легче. — Ты не левша, — сказал Кевин. Не спросил. Констатировал. — Я же говорил, — Нил с трудом разжал пальцы, выпуская клюшку. Та с глухим стуком упала на покрытие. — Ты также говорил, что не хочешь быть здесь, — Кевин сделал шаг вперёд. Теперь он стоял так близко, что Нил чувствовал его дыхание — горячее, с той же кофейной горечью, что и весь Кевин целиком. — Но ты всё равно пришёл. В семь утра. Не выспавшись. И сделал семьдесят пять бросков, хотя мог сказать «пошёл ты» и уйти в любой момент. Нил молчал. — Зачем ты здесь, Нил? — спросил Кевин. Это был первый раз, когда Кевин назвал его по имени. И почему-то это прозвучало как-то иначе, чем когда его имя произносили другие. Тяжелее. Весомее. — Не знаю, — честно ответил Нил. Кевин кивнул. Как будто именно этот ответ он и хотел услышать. — Ладно, — сказал он. — Тогда завтра в шесть. — В шесть? Ты сказал в семь. — Сегодня ты пришёл в семь. Завтра придёшь в шесть. Мы добавим час на разминку и растяжку, потому что после таких тренировок ты завтра не сможешь пошевелить плечом. Нил хотел возразить. Хотел сказать, что у него есть другие дела, что он не собирается вставать в пять утра ради того, чтобы Кевин смотрел, как он промахивается. Но вместо этого он просто кивнул. — В шесть, — повторил он. — Не опаздывай. Кевин развернулся и пошёл к выходу. На этот раз он не оглядывался. Хлопнула дверь, и Нил остался один на корте, окружённый семьюдесятью пятью мячами, которые ему предстояло собрать. Он опустился на скамейку и просто сидел, глядя в потолок. Плечо болело так, как не болело уже очень давно. Он знал, что завтра будет хуже. Значит, завтра он снова придёт.