«Укусы и тишина»

Нил пришёл в 5:47. Он не хотел приходить раньше. Он вообще не хотел приходить. Тело ломило так, будто его переехал грузовик — правое плечо ныло глухой, пульсирующей болью, пальцы на левой руке не сгибались до конца, а в пояснице что-то хрустело при каждом вдохе. Спал он три часа, и то урывками — сначала Эндрю и Никки о чём-то спорили в гостиной, потом Сет что-то уронил в ванной, а под утро Дэн включила музыку и забыла выключить. Он выбрался из кровати в 5:10, нашарил в темноте джинсы и ту же серую толстовку, и вышел на улицу, даже не позавтракав. В животе урчало, но Нил привык к этому чувству — голод был старым другом, с которым он научился мириться ещё много лет назад. Парковка была пуста. Небо над Пальметто только начинало светлеть — не розовым, как в глянцевых открытках, а грязно-серым, с редкими просветами, где кое-где ещё держались звёзды. Воздух пах бензином и сухой листвой — кто-то оставил окно в машине открытым на ночь. Нил уже знал, что Кевин будет на корте. Он знал это с той секунды, как открыл глаза. Не потому что верил в Кевина или в их дурацкую договорённость. Просто за три недели в Лисьей башне Нил усвоил одну простую вещь: Кевин Дэй не умеет не приходить. Кевин стоял у входа. Не на корте — у двери, ведущей на парковку, прислонившись плечом к косяку. На нём была та же чёрная толстовка, что и вчера — или другая, но точно такая же, — и он крутил в руках зажигалку, щёлкая ею раз за разом, даже не пытаясь закурить. Огонёк вспыхивал и гас, вспыхивал и гас, отбрасывая жёлтые блики на его лицо. — Ты рано, — сказал Кевин, не поднимая головы. — Ты раньше. — Я не уходил. Нил остановился в метре от него. Вблизи Кевин пах так же, как вчера — кофе, холодный пот и ещё чем-то металлическим, почти медным. Но было что-то ещё. Что-то, чего Нил не замечал раньше. Мятный шампунь. Или гель для душа. Дешёвый, резкий, слишком сладкий для такого человека, как Кевин. — Ты мылся, — сказал Нил. Кевин поднял голову. В полумраке его глаза казались чёрными, без блеска, но в них мелькнуло что-то — удивление? Недовольство? — Ты заметил, — сказал он. — Ты пахнешь иначе. — И ты заметил, как я пахну. Повисла пауза. Нил вдруг осознал, что сказал — не содержание, а сам факт того, что он комментирует чужой запах, как будто они были близки настолько, чтобы это было нормально. И по тому, как чуть дёрнулся угол рта Кевина — не улыбка, но что-то к ней опасное близкое, — Нил понял, что Кевин тоже это заметил. — Пошли, — сказал Кевин и толкнул дверь. Корт был тёмным. Прожекторы ещё не включились, и только серый свет из высоких окон падал на синее покрытие длинными полосами, похожими на лезвия. Нил шёл за Кевином в полной тишине, слыша только свои шаги и чужое дыхание. В темноте расстояние между ними казалось меньше, чем было на самом деле — он то и дело ловил себя на том, что почти касается плечом спины Кевина, и каждый раз делал шаг в сторону, чтобы этого не случилось. Кевин щёлкнул тумблером, и два прожектора над центральной линией зажглись с низким гудением. Свет ударил в глаза, и Нил прищурился, прикрывая лицо ладонью. — Сегодня без мячей, — сказал Кевин. Нил опустил руку. Кевин стоял в трёх метрах от него, и в жёстком свете прожекторов лицо его казалось вырезанным из дерева — всё та же усталость, те же тени под глазами, но теперь Нил заметил ещё кое-что: родинку над левой бровью. Маленькую, почти незаметную. Он почему-то зацепился за неё взглядом и не мог оторваться. — Что значит без мячей? — спросил Нил. — Сегодня работаем над стойкой. Твоя стойка дерьмо. — Спасибо, очень мотивирует. — Не за что. Кевин подошёл ближе. Метр. Полметра. Теперь они стояли так близко, что Нил видел, как бьётся жилка на шее Кевина — ровно, спокойно, но слишком часто для человека, который только что ничего не делал. — Повернись, — сказал Кевин. — Что? — Повернись. Я сказал, твоя стойка дерьмо. Если ты не чувствуешь своё тело, ты не чувствуешь поле. А если ты не чувствуешь поле, ты покойник. Нил медленно повернулся, вставая в стойку для удара. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, вес на носках. Он знал, что это правильно — он учил эту стойку много лет назад, и мышцы помнили её лучше, чем мозг. — Выше левое плечо, — сказал Кевин из-за спины. Нил поднял левое плечо. — Не так. Слишком высоко. Опусти на два сантиметра. — Как я должен измерить два сантиметра? — Чувствуй. Нил дёрнул плечом, пытаясь угадать нужную высоту. Не угадал. — Да нет же, — голос Кевина стал резче. — Смотри. И вдруг руки Кевина легли ему на плечи. Тёплые. Тяжёлые. Пальцы — длинные, с мозолями на подушечках — легли точно на ключицы, чуть сжали, и Нил замер. Всё тело свело за секунду. Не от боли — от прикосновения. От чужого тепла, которое проникло сквозь тонкую ткань футболки и обожгло кожу. — Расслабься, — сказал Кевин ему прямо в ухо. Нил почувствовал дыхание на шее — горячее, с той же кофейной горечью. — Ты как каменный. В экси ты должен быть живым. Подвижным. А ты застыл, потому что я тебя коснулся. — Я не застыл, — выдохнул Нил. — Врёшь, — спокойно ответил Кевин. Его пальцы сжали плечи сильнее, надавили, опуская их на нужную высоту. — Вот. Чувствуешь? Нил чувствовал. Не стойку. Не плечи. А пальцы Кевина, которые всё ещё лежали на нём, хотя он уже мог бы убрать их. — Убери руки, — сказал Нил. — Почему? — Потому что ты меня отвлекаешь. Кевин не убрал. Наоборот, одна его рука скользнула с плеча на спину, встала между лопаток, и Нил выдохнул громче, чем хотел. — У тебя там напряжение, — сказал Кевин ровным голосом, как будто ничего не происходило. — В грудном отделе. Ты скручиваешься при ударе, теряешь силу. — Я знаю. — Значит, ты знаешь, что тебе нужен массаж. — Я не просил массаж. — Ты попросил меня помочь. Я помогаю. Кевин надавил большим пальцем на точку между лопаток, и Нил зашипел сквозь зубы. Больно. Но не противно. Скорее приятно-больно, как когда тянешь забитую мышцу и не можешь остановиться. — Ты всегда такой навязчивый? — спросил Нил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только с теми, кто этого заслуживает. — И я заслуживаю? Кевин замолчал. Рука на спине замерла. Тишина растянулась на пять долгих ударов сердца. — Пока не знаю, — сказал он наконец. — Но я выясню. Он убрал руки. Шагнул назад. Расстояние между ними снова стало нормальным — полтора метра, безопасных, пустых. Но воздух остался другим. Более плотным. Более тёплым. Нил выдохнул. Слишком громко. Слишком облегчённо. — Стойка, — напомнил Кевин. — Запомни ощущение. — Я запомнил, — Нил повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Ты думаешь, это можно забыть? Кевин моргнул. Один раз. Медленно. Родинка над бровью чуть дёрнулась — может быть, от усталости, может быть, от чего-то другого. — Не умничай, — сказал он. — Не умею. Кевин отвернулся первым. Подошёл к стойке с мячами, взял один — красный, утяжелённый — и бросил Нилу. Тот поймал левой рукой, даже не глядя. — Теперь с мячом, — сказал Кевин, не оборачиваясь. — Сто бросков. С левой. Без замаха. Но сначала запомни это чувство. В плечах. В спине. Везде, где я тебя касался. Нил сжал мяч в ладони. Кожаный, тёплый — нагрелся от руки Кевина. Нил почему-то подумал, что сейчас этот мяч был ближе к Кевину, чем сам Нил. И почувствовал что-то похожее на ревность. К мячу. Что было совершенно идиотски. — Всё, — сказал он вслух, отгоняя мысль. — Давай. Кевин кивнул, и Нил встал в стойку. Плечи — туда, куда их поставил Кевин. Спина — ровно. Пальцы на клюшке — чуть свободнее, чем обычно, потому что напряжение не позволяло двигаться быстро. Первый бросок. Мяч ушёл левее, но не так сильно, как вчера. — Лучше, — сказал Кевин. Второй бросок. Чуть выше ворот. — Ещё. Третий. Прямо в грудь вратарю — если бы вратарь был. Кевин промолчал, но Нил заметил, как он чуть наклонил голову, одобряя. Четвёртый. Пятый. Десятый. К тридцатому броску Нил перестал думать о руках Кевина у себя на плечах. Почти перестал. К шестидесятому он сбился со счёта и сфокусировался только на мяче и воротах. К девяностому он не чувствовал ни плеча, ни пальцев, ни вообще своего тела — только клюшку, мяч и цель. Сотый бросок попал в угол. Идеально. Мяч застрял в сетке на секунду и выпал, покатившись по синему покрытию. Нил опустил клюшку и выдохнул. Весь пот, который он не пролил вчера из-за джинсов, сегодня выступил на лице и шее градом. — Хорошо, — сказал Кевин. Он стоял на том же месте, где и в начале — в трёх метрах, скрестив руки на груди. — Завтра в пять. — В пять? — Нил вытер лицо футболкой. — Ты серьёзно? — Каждый день на час раньше, пока ты не перестанешь промахиваться. — Я почти не промахивался сегодня. — Почти — не считается. Нил хотел огрызнуться, но вместо этого просто посмотрел на Кевина. В свете прожекторов его лицо казалось нереальным — слишком бледным, слишком резким, с этими тенями под глазами и родинкой над бровью, на которую Нил снова смотрел дольше, чем следовало. — Ты идёшь завтракать? — спросил Нил. Кевин уставился на него как на пришельца. — Завтракать? — Еда. Приём пищи. Утром. Ты слышал о таком? — Я не завтракаю. — Это заметно, — Нил кивнул на его худые запястья, выглядывающие из рукавов толстовки. — Ты выглядишь как оживший скелет. — А ты как бродяга с вокзала, — парировал Кевин. — Твои джинсы порваны на колене. — Это модно. — Это убого. Нил усмехнулся. Настоящая усмешка, а не дежурная. Кевин заметил — его глаза чуть сузились, как будто он запоминал это выражение лица для будущих анализов. — Пошли, — сказал Нил. — На кухне должны быть хлопья. Я видел вчера. — Я не ем хлопья. — А что ты ешь? — Кофе. — Кофе — это не еда. — Для меня — еда. Нил подошёл к нему. Снова слишком близко — он поймал себя на этом только когда оказался в полуметре. Но отступать не стал. — Тогда смотри, — сказал Нил. — Я буду есть хлопья. А ты будешь пить свой кофе. И мы просто посидим. Без тренировок. Без стоек. Пятнадцать минут. — Зачем? — Чтобы ты перестал выглядеть как труп. Кевин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Нил не отвёл глаз. В какой-то момент ему показалось, что Кевин сейчас развернётся и уйдёт, хлопнув дверью. Но вместо этого Кевин вздохнул — длинно, с каким-то надрывом, как человек, который принимает нелогичное решение вопреки самому себе. — Пятнадцать минут, — сказал он. — Идёт. Они пошли к выходу рядом. Плечо к плечу. Не касаясь. Но Нил почему-то чувствовал тепло, исходящее от Кевина, даже через этот проклятый полуметр воздуха между ними. Когда они вышли на парковку, небо уже порозовело по-настоящему. Первые лучи солнца ударили в стекло Лисьей башни, и здание вспыхнуло оранжевым, как гигантский фонарь. — Ты всегда такой упрямый? — спросил Кевин, не глядя на Нила. — Только с теми, кто этого заслуживает, — ответил Нил, копируя его собственную фразу из прошлого разговора. Кевин фыркнул. Не рассмеялся — нет, Кевин вообще не умел смеяться, наверное, — но Нил услышал этот звук и вдруг понял, что хочет услышать его снова. И это было опаснее любой тренировки. ДОП-СЦЕНА К ГЛАВЕ |Взгляд со стороны Лисья башня, 6:15 утра. Кухня. Эндрю сидел за столом с чёрной кружкой в руке и смотрел в окно на парковку. Кофе давно остыл, но он всё равно пил — машинально, не чувствуя вкуса, потому что мысли были не здесь. Он видел, как они вышли с корта. Сначала Кевин — толстовка нараспашку, волосы мокрые, лицо бледное, но какое-то... другое. Не такое, как обычно после тренировок. Обычно после тренировок Кевин выглядел так, будто его выжали и забыли повесить сушиться. Сейчас он выглядел так, будто его выжали — но внутри что-то осталось. А потом вышел Нил. Нил шёл в паре шагов от Кевина, не рядом, но и не сзади. Та позиция, которую выбирают люди, когда хотят быть ближе, но боятся это показать. Эндрю знал эту позицию. Он сам так ходил годами. Нил улыбался. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которую он надевал вместе с формой. А настоящей — кривой, неловкой, с прикушенной губой, как будто он сам не понимал, что делает это. Эндрю отхлебнул кофе. — Ты тоже заметил? — спросила Рене, входя на кухню. Она была в пижаме — розовой, с жирафами, — и её волосы торчали во все стороны после сна. — Всегда замечаю, — ответил Эндрю, не оборачиваясь. Рене встала рядом, проследила за его взглядом. Нил и Кевин уже скрылись в башне — хлопнула входная дверь, и на парковке снова стало пусто. — Он меняется, — сказала Рене тихо. — Нил. Я не знаю, в лучшую сторону или в худшую, но он перестал быть просто тенью. — Он всё ещё тень, — Эндрю поставил кружку на стол. — Просто теперь у него есть тот, кто отбрасывает свет. Рене посмотрела на него с удивлением. Эндрю редко говорил так... метафорично. — Ты о Кевине? — Я о том, что скоро у нас будут проблемы, — Эндрю встал и направился к выходу с кухни. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — Если Кевин разобьёт ему сердце, я разберусь с Кевином. Если Нил сбежит — я найду его и верну. Потому что без них двоих эта команда не выиграет. — А если они оба просто... будут счастливы? — спросила Рене. Эндрю повернул голову. В его глазах не было ничего — ни надежды, ни скепсиса. Только холодное, выверенное ожидание. — Тогда я просто буду пить кофе, — сказал он. — И ждать, когда это кончится. Он вышел. Рене осталась на кухне одна, глядя на пустую парковку и на два следа от кроссовок, ведущих от корта к двери. Рядом. Не вместе, но рядом. Она улыбнулась и пошла варить свежий кофе.