«Укусы и тишина»

В Лисьей башне никогда не наступала полная тишина. Нил понял это к концу первого месяца. Даже когда все расходились по комнатам, даже когда глохли телевизоры и затихали споры — что-то всё равно гудело, шуршало, дышало. Старые трубы вздыхали в стенах. Холодильник на кухне включался каждые сорок минут ровно на пять, выжимая из себя низкий, вибрирующий звук, который проникал сквозь пол и заставлял кровать мелко дрожать. Кто-то на втором этаже ходил во сне — тяжёлые, мерные шаги из конца в конец, как у заключённого в камере. Нил не спал уже третью ночь подряд. Не из-за звуков. Он привык к худшему. Просто тело отказывалось выключаться после того, как Кевин коснулся его плеч. Это было глупо — обычное прикосновение тренера, который поправляет стойку. Ничего больше. Но пальцы Кевина оставили на коже след, который не смывался даже под горячей водой, и Нил ловил себя на том, что трогает это место по десять раз на дню, проверяя, не приснилось ли ему. В половине первого ночи он сдался, натянул первые попавшиеся штаны и вышел в коридор. Башня спала. Двери всех комнат были закрыты — за одной храпел Мэтт, за другой тихо переговаривались Дэн и Элисон, за третьей Никки слушал музыку в наушниках так громко, что даже сквозь стену было слышно шипение. Из-под двери Эндрю не пробивалось ни звука — он вообще умел исчезать так, что казалось, будто комнату заселили призраком. Кухня была пуста. Нил включил свет и замер на пороге. Кухня в Лисьей башне была огромной — слишком большой для восьми человек, но это была не роскошь, а необходимость. Две раковины, две плиты, два холодильника, потому что у всех разное расписание и никто не хотел ждать своей очереди в пять утра. Стол посередине — длинный, деревянный, весь в царапинах и пятнах от кофе. Над ним висела полка с кружками — все разные, от дурацких надписей до чёрной без опознавательных знаков, которую Эндрю мыл сам и никому не давал трогать. Нил подошёл к холодильнику, открыл его и уставился внутрь. Йогурты. Сыр. Полка с энергетиками. Вчерашняя пицца в фольге. Что-то зелёное в контейнере — неизвестно, чьё и сколько дней стоит. Он закрыл холодильник, ничего не взяв. — Ты тоже не спишь? Нил резко обернулся. В дверях стоял Кевин. Волосы мокрые, на плечи накинуто полотенце — значит, только из душа. Толстовки нет, только серая футболка с широким вырезом, и Нил впервые увидел его шею без ткани — длинную, худую, с выступающими ключицами и родинкой чуть ниже кадыка. О той, что над бровью, он уже знал. Про эту — нет. — Ты ходишь бесшумно? — спросил Нил, когда сердце перестало колотиться о рёбра. — Это ты не слышишь, — Кевин прошёл на кухню, открыл шкаф и достал чёрную кружку. — У тебя голова занята. — Чем? — Не знаю. Ты мне скажи. Кевин налил воду в чайник, поставил на плиту и повернулся к Нилу. В полумраке кухни — свет горел только над раковиной, остальное тонуло в тенях — его лицо казалось моложе. Без этой вечной усталости, которая въелась в него за день. Или, наоборот, старше — Нил не мог решить. — Не могу уснуть, — сказал Нил. — Это я понял. Почему? — Думаю много. — О чём? Нил промолчал. Кевин ждал. Чайник закипал на плите, и пар тонкой струйкой поднимался к вытяжке. — О том, зачем я здесь, — наконец сказал Нил. — Это простой вопрос. — Для тебя простой. Для меня — нет. Кевин не ответил. Вместо этого он залил кипятком кофе — растворимый, из банки, насыпал три ложки — и сел за стол, жестом приглашая Нила сесть напротив. Нил сел. Между ними на столе лежала забытая кем-то вилка и салфетка с размазанной красной помадой — Элисон, кто же ещё. — Ты ел сегодня? — спросил Кевин. — Нет. — Почему? — Забыл. Кевин посмотрел на него с таким выражением, будто Нил только что признался, что забыл дышать. Потом встал, открыл холодильник, достал контейнер с рисом и курицей, поставил в микроволновку. — Я не голоден, — сказал Нил. — Врёшь, — Кевин нажал кнопку, и микроволновка загудела, заливая кухню тусклым жёлтым светом изнутри. — У тебя живот урчал, когда ты сидел. — Ты не мог слышать с порога. — Я слышу много чего, что ты не замечаешь. Микроволновка пикнула. Кевин достал контейнер — горячий, пар повалил вверх — и поставил перед Нилом. Рядом положил вилку. — Ешь, — сказал он. — Ты не мой отец. — Слава богу, — Кевин сел напротив и отхлебнул кофе. — Он бы тебя уже пристрелил за такое упрямство. Нил невольно усмехнулся. Взял вилку, поковырял рис. Вкус был нормальным — вчерашний, но не испорченный. Он съел три куска, поставил вилку. — Ты всегда такой заботливый? — спросил он. — Только с теми, кто не ест по три дня. — Я ем. Просто не сегодня. — И вчера не ел, — Кевин посмотрел на него поверх кружки. — Я видел. Ты сидел на скамейке в обед и пил воду. Воду, Нил. Вместо еды. — Ты следишь за мной? — Я за всеми слежу. Это моя работа. — Твоя работа — тренировать, не кормить. Кевин поставил кружку на стол. Звякнуло — негромко, но в тишине кухни это прозвучало как выстрел. — Моя работа — сделать так, чтобы игроки не ломались до плей-офф. А ты ломаешься. Я видел, как ты держался за плечо после сегодняшней тренировки. У тебя воспаление, но ты не скажешь тренеру, потому что не хочешь выглядеть слабым. — Я не слабый, — Нил сжал вилку так, что побелели костяшки. — Я и не говорю, что ты слабый. Я говорю, что ты идиот. Они смотрели друг на друга через стол. Расстояние — полтора метра, заставленных кружкой, контейнером и салфеткой с помадой. Но Нилу казалось, что Кевин сидит прямо напротив, вплотную, и дышит тем же воздухом. — Слушай, — сказал Нил тихо. — Я не просил, чтобы ты за мной приглядывал. — А я не просил, чтобы ты меня заинтересовал. Но вот мы здесь. Повисла тишина. Где-то наверху кто-то кашлянул — Мэтт, наверное. Холодильник загудел, включаясь в новый цикл. Кевин смотрел на Нила не отрываясь, и в этом взгляде не было ничего тренерского. Скорее что-то другое — более личное, более опасное. — Я тебя заинтересовал? — переспросил Нил. — Ты меня бесишь, — ответил Кевин. — Это не одно и то же. — А мне кажется, одно. Кевин откинулся на спинку стула, и Нил заметил, как напряглись мышцы его шеи. Футболка с широким вырезом съехала на плечо, и свет упал на ключицы — острые, как лезвия. — Ты всегда такой самоуверенный? — спросил Кевин. — Только с теми, кто пытается меня накормить в час ночи, — Нил снова взял вилку и доел рис. Быстро, почти механически. Еда всё равно была невкусной, но он чувствовал, как желудок наполняется, и это было приятно. Кевин смотрел, как он ест. Молча. Нил чувствовал этот взгляд — тяжёлый, пристальный — и ел медленнее, чем мог бы, просто чтобы это продолжалось дольше. — Ты закончил? — спросил Кевин. — Да. — Тогда иди спать. — Ты тоже иди. — Я не сплю в это время. — А во сколько ты спишь? — Когда падаю. Нил встал, отнёс контейнер в раковину. Вода из крана потекла шумно, разбивая тишину на мелкие осколки. Он сполоснул вилку, поставил её в сушилку и повернулся к Кевину. Кевин всё ещё сидел за столом, кружка в руках, взгляд — в никуда. Он выглядел так, будто забыл, где находится. Или будто ему было всё равно. — Кевин, — позвал Нил. Кевин поднял голову. — Иди спать, — сказал Нил. — Серьёзно. Я сейчас пойду и проверю, что ты лёг. Если ты не ляжешь, я вылью твой кофе в раковину. — Только попробуй. — Я не шучу. Они смотрели друг на друга. Нил понял вдруг, что это похоже на дуэль — кто первый отведёт взгляд. Он не собирался отводить. И Кевин, кажется, тоже. — Ладно, — сказал Кевин первым. — Я иду. Но только потому, что мне надоело на тебя смотреть. — Обоюдно, — ответил Нил. Кевин встал. Они прошли через кухню к выходу в коридор, и на пороге, когда Кевин уже собирался повернуть налево к своей комнате, Нил сказал: — Спасибо. — За что? — За рис. И за... не знаю. За то, что не ушёл. Кевин остановился. В темноте коридора его лица было почти не видно — только бледный овал и слабый блеск глаз. — Ты тоже не ушёл, — сказал он. — Это много значит. Он развернулся и пошёл к своей двери. Нил стоял и смотрел, как его фигура растворяется в темноте, как плечо касается косяка, и как дверь закрывается с тихим щелчком. Потом Нил пошёл в свою комнату, лёг на кровать и вдруг понял, что хочет спать. Не потому что устал. А потому что в животе было тепло от чужого риса, и в голове было тихо, и на плече всё ещё горели следы чужих пальцев. Он уснул меньше чем через минуту и не просыпался до утра. —— ДОП-СЦЕНА К ГЛАВЕ | Ночной наблюдатель Лисья башня, 1:23 ночи. Коридор. Эндрю не спал. Он никогда не спал в это время — слишком много мыслей, слишком много шумов, слишком много людей за стенами, которые думали, что он не слышит. Но сейчас он сидел в темноте своей комнаты с открытой дверью на ширину пальца и смотрел в щель. Он видел, как Нил вышел из своей комнаты. Как прошёл мимо двери Эндрю, даже не взглянув. Как замер на пороге кухни на пару секунд — слишком долго для простого включения света. Он слышал, как через десять минут из душа вышел Кевин. Шаги Кевина Эндрю узнавал по звуку — правая нога ступает чуть тише, левая — чуть тяжелее. Старая травма колена, которую Кевин отрицал, но которая выдавала его даже в коридоре, когда никто не смотрел. Он слышал их разговор. Не слова — через стену и закрытую дверь невозможно было разобрать фразы. Но интонации — да. Интонации Эндрю различал всегда. Спокойный, ровный голос Кевина, который иногда срывался на резкий — когда он злился или когда ему было страшно. И голос Нила — тихий, напряжённый, с длинными паузами между фразами, как у человека, который привык взвешивать каждое слово. Потом тишина. Потом шаги — двое. Коридор. Пауза. Снова шаги — один, в сторону комнаты Кевина. Эндрю смотрел в щель и видел, как Кевин остановился у своей двери, как Нил стоял в трёх метрах от него, и как они просто... смотрели друг на друга. Без слов. Без касаний. Просто смотрели. Эндрю видел это выражение лица Кевина — то, которое он не показывал никому, кроме, возможно, самого Эндрю в самые тёмные ночи Палм-Спрингс. Уязвимость. Страх. Надежду. Эндрю закрыл дверь. Бесшумно. Потом сел на кровать, уставился в стену и долго сидел так, не двигаясь. — Чёрт, — сказал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он не знал, что делать с тем, что видел. Не знал, вмешиваться или нет. Не знал, защищать Кевина или защищать Нила от Кевина. Не знал, кто из них нуждался в защите больше. Он знал только одно: если кто-то из них пострадает, он не сможет этого остановить. А Эндрю ненавидел чувствовать себя беспомощным. Он лёг на спину, закрыл глаза и не спал до самого утра, слушая, как два человека в соседних комнатах дышат в унисон, даже не зная об этом. ——