«Укусы и тишина»

Тренировка в тот день была адом. Ваймак объявил спринты сразу после разминки — двадцать забегов от штрафной до штрафной, потом десять с клюшками, потом пять с мячами, и в перерывах между всем этим Кевин стоял у борта и сверлил Нила взглядом, не делая замечаний, но давая понять одним видом: ты медленнее, чем вчера, и я это запомню. К концу тренировки Нил ненавидел весь мир. Ноги гудели, спина затекла, правое плечо — то, которым он бил, несмотря на все уговоры Кевина работать левой, — ныло глухой, пульсирующей болью, отдающей в шею. Он хотел только одного: добраться до душа, встать под горячую воду и не двигаться ближайшие три часа. В раздевалке было шумно. Мэтт что-то рассказывал про вчерашнюю игру, Элисон перекрикивалась с Дэн про грязную форму, Сет молча стягивал щитки и бросал их в сумку с такой силой, будто они были виноваты в его плохом настроении. Эндрю, как всегда, исчез мгновенно — Нил даже не заметил, когда он вышел. Рене сидела на скамейке, перематывая ленту на клюшке, и улыбалась своим мыслям. Никки листал телефон, не поднимая головы. Нил стянул футболку и понял, что не может поднять руку, чтобы закинуть её в сумку. — Чёрт, — выдохнул он, бросая попытки. Футболка упала на пол. Нил наклонился за ней — и чуть не упал сам, потому что плечо прострелило такой болью, что в глазах потемнело. — Ты идиот, — сказал Кевин у него за спиной. Нил не слышал, как он подошёл. Кевин стоял в двух шагах, в своей вечной чёрной толстовке с капюшоном, даже после тренировки не снятой. Глаза — тёмные, напряжённые — смотрели на плечо Нила, на то, как мышцы вздулись от напряжения. — Не лезь, — сказал Нил. — Ты не можешь поднять руку. — Могу. — Попробуй. Нил поднял руку — медленно, через силу. Боль резанула от ключицы до локтя, и он закусил губу, чтобы не застонать. — Я же говорил тебе работать левой, — Кевин сделал шаг вперёд. — Но ты упрямый. Всегда хочешь доказать, что сильнее. А в итоге просто ломаешь себя. — Отвали, — Нил отвернулся и пошёл в душевую, чувствуя на спине чужой взгляд. Вода была горячей. Нил встал под струю, закрыл глаза и просто стоял, чувствуя, как тепло растекается по забитым мышцам. Боль не уходила, но становилась тупой, терпимой. Он прислонился лбом к холодной кафельной стене и выдохнул — длинно, с хрипом, выпуская из себя всю злость, которая накопилась за день. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Почувствовал только чужое присутствие, когда стало поздно. — Ты охренел? — Нил резко обернулся, прикрываясь рукой, хотя в душевой не было кабинок — только общее пространство с лейками на стенах. Кевин стоял в двух метрах, полностью одетый. Толстовка, джинсы, даже кроссовки. Вода с волос Нила летела в стороны, и несколько капель попали Кевину на лицо. Он даже не моргнул. — Твоё плечо, — сказал Кевин. — Покажи. — Выйди. — Покажи плечо, Нил. — Выйди нахуй. Кевин сделал шаг. Ещё один. Теперь между ними был метр, и Нил чувствовал себя дураком — голый, мокрый, сжимающийся от холода и ярости, в то время как Кевин стоял одетый и спокойный, как будто так и надо. — Я не выйду, — сказал Кевин. — Ты сам попросил меня помочь. Я помогаю. Но если ты будешь ломать себя каждую тренировку, никакая помощь тебя не спасёт. Покажи плечо. Нил замер. В душевой было душно — пар поднимался к потолку, оседал на стенах, запотевал зеркало у входа. Вода всё текла, громко, заглушая дыхание. Он медленно опустил руку, которой прикрывался. Повернулся так, чтобы Кевин мог видеть плечо — правое, красное от горячей воды, с твёрдыми мышцами, вздувшимися от напряжения. Кевин подошёл вплотную. Теперь они стояли так близко, что Нил чувствовал ткань его толстовки на своей влажной коже. От Кевина пахло потом и тем же мятным шампунем — он тоже мылся сегодня, просто надел чистое поверх влажного тела. Пальцы Кевина легли на плечо Нила. Холодные — в душевой было жарко, но у Кевина всегда были холодные руки. Контраст обжёг кожу, и Нил вздрогнул. — Больно? — спросил Кевин, надавливая на мышцу. — Нет, — соврал Нил. — Врёшь. — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты всегда врёшь. Кевин надавил сильнее, и Нил не сдержал стона — тихого, сдавленного, прорвавшегося сквозь стиснутые зубы. Пар окутывал их обоих, делая контуры размытыми, нереальными. — Здесь воспаление, — Кевин убрал руку, но не отошёл. — Тебе нужен лёд и отдых. — У нас завтра игра. — Тогда лёд и игра. Но после игры — неделя без бросков правой. — А если я не соглашусь? Кевин посмотрел на него. В полумраке душевой — свет был только над раковинами, сюда он почти не доходил — его глаза казались чёрными, бездонными. Нил смотрел в них и не мог отвести взгляд. — Тогда я сам сделаю так, чтобы ты не мог бросить, — сказал Кевин тихо. — Это угроза? — Это обещание. Нил не понял, кто сделал первый шаг. Или это вода текла так сильно, что сдвинула их друг к другу. Или пол был скользким. Или просто воздух между ними стал слишком плотным, слишком горячим, слишком тесным, и единственный способ не задохнуться — это сократить расстояние до нуля. Он почувствовал руки Кевина на своей талии раньше, чем понял, что Кевин вообще его коснулся. Пальцы впились в кожу — не больно, но ощутимо, оставляя следы, которые будут гореть ещё несколько часов. — Что ты делаешь? — выдохнул Нил. — Помогаю, — голос Кевина был низким, почти неразборчивым. — Это не помощь. — А что это? Нил не ответил. Он поднял руку — здоровую, левую — и коснулся лица Кевина. Пальцы прошлись по скуле, по влажной коже — Кевин тоже вспотел под своей толстовкой, — задержались на родинке над бровью. Кевин замер. — Ты дрожишь, — сказал Нил. — Это от холода, — соврал Кевин. — Врёшь. — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты всегда врёшь. Кевин усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. А потом его лицо оказалось прямо перед Нилом, и губы — горячие, сухие, пахнущие кофе — накрыли его рот. Это не было нежным поцелуем. Это был укус. Кевин впился в его нижнюю губу зубами — резко, с каким-то отчаянным голодом, будто ждал этого годами, а не пять дней. Нил охнул в чужой рот — от неожиданности, от боли, от острого удовольствия, которое пронзило позвоночник. Рука Кевина скользнула с талии на спину, вжала Нила в себя так, что кости захрустели. Вода всё лилась, обжигая спину, и пар становился всё гуще, скрывая их от мира, от башни, от всех Лисов, которые были в двадцати метрах за стеной. Нил вцепился в толстовку Кевина — мокрую, уже насквозь пропитанную водой, — и потянул на себя, прижимая ещё сильнее. Он чувствовал каждый миллиметр чужого тела — твёрдые мышцы под тканью, рёбра, ключицы, быстрый пульс на шее. Кевин оторвался от его губ — на секунду, чтобы перевести дыхание — и тут же впился в шею. Прямо в то место, где билась жилка. Зубы сомкнулись на коже, и Нил выгнулся дугой, вжимаясь спиной в мокрый кафель. — Ты… — выдохнул он, не в силах закончить фразу. — Что? — Кевин поднял голову. Губы красные, глаза тёмные, в зрачках — отражение запотевших ламп. — Ты псих. — Это не новость. Нил засмеялся. Тихо, сбивчиво, чувствуя, как солёная вода от душа попадает в рот. Кевин смотрел на него, и в этом взгляде не было ни капли веселья — только голод и ещё что-то, похожее на отчаяние. — Не останавливайся, — сказал Нил. Кевин не остановился. Он целовал его так, будто хотел выпить — жадно, глубоко, с болезненным прикусыванием, от которого губы немели и наливались кровью. Нил отвечал тем же — царапал спину Кевина сквозь мокрую ткань, вжимался бёдрами, чувствуя чужое возбуждение через мокрые джинсы. На шее у Нила уже было два следа — один под челюстью, другой ниже, у ключицы. Кевин оставлял их методично, как разметку на поле — каждый укус точный, болезненный, идеальный. — Кто тебя так научил? — спросил Нил, запрокидывая голову, чтобы дать доступ к шее. — Практика, — Кевин прорычал это в кожу, и Нил почувствовал вибрацию всем телом. — На ком? — Не важно. — Важно. Кевин отстранился. Посмотрел в глаза. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с потом, и Нил вдруг понял, что Кевин сейчас похож на утопленника — бледный, мокрый, с безумными глазами. — Ни на ком, — сказал Кевин. — Я просто… хотел тебя с первой секунды, как ты пришёл в башню. И ненавидел себя за это. Нил не нашёлся, что ответить. Вместо этого он притянул Кевина за шею и укусил сам — в плечо, там, где толстовка сползла, открывая бледную кожу с веснушками. Кевин замер. Выдохнул — громко, дрожаще, — и его пальцы впились в бока Нила так сильно, что наверняка останутся синяки. — Нил, — сказал Кевин. Имя прозвучало как молитва. Или как проклятие. — Кевин, — ответил Нил. Они стояли под водой, обнявшись, прижавшись друг к другу так тесно, будто пытались стать одним целым. Вода текла, пар затягивал стены, и где-то за дверью раздевалки хлопнула сумка — кто-то из Лисов ещё не ушёл. Но им было всё равно. Когда они наконец оторвались друг от друга — через минуту, через десять, Нил не знал, — Кевин посмотрел на его шею и нахмурился. — Это будет заметно, — сказал он. — Хорошо, — ответил Нил. — Ты не боишься? — Чего? — Что кто-то увидит. Нил посмотрел на дверь, за которой слышались голоса. Потом перевёл взгляд на Кевина — на его красные губы, мокрые волосы, на родинку над бровью, которую он теперь знал наизусть. — Пусть видят, — сказал Нил. — Мне плевать. Кевин прижался лбом к его лбу. Закрыл глаза. Дыхание выравнивалось, становясь спокойнее. — Ты пожалеешь, — сказал он. — Это ты пожалеешь, — ответил Нил. — Потому что теперь я никуда не денусь. Кевин открыл глаза. Улыбнулся — в первый раз, настоящей улыбкой, без горечи, без усталости, просто — светло и нервно. — Я на это и рассчитывал, — сказал он. —— ДОП-СЦЕНА К ГЛАВЕ Раздевалка опустела. Мэтт ушёл последним, крикнув что-то про пиццу в холодильнике. Элисон забрала сумку Дэн и утащила её в сторону женской душевой, споря о чём-то с Рене. Ники натянул наушники и вышел, даже не заметив, что Кевина нет в раздевалке уже пятнадцать минут. Сет не уходил. Он сидел на скамейке у дальней стены, делая вид, что перематывает ленту на клюшке. Но лента была намотана идеально — он просто тянул время, скручивая и раскручивая конец. Он слышал. Не всё. Стены в душевой были толстыми, но не настолько. Он слышал голоса — сначала спокойные, потом напряжённые. Потом тишину. Потом звуки, которые не мог объяснить ничем, кроме… — Чёрт, — прошептал Сет, отбрасывая клюшку. Он встал, прошёлся по раздевалке, остановился у двери в душевую. Не зашёл. Не потому что боялся — потому что не знал, что скажет, если увидит то, что предполагал. Пар валил из-под двери. Голоса стихли совсем — только вода и редкие, приглушённые стены. Сет вернулся на скамейку, уронил голову в ладони. — Твою мать, — сказал он в пустоту. — Твою мать, Дэй. Твою мать, Джостен. Он не знал, злится ли. Не знал, против чего именно — против того, что они скрывают, или против того, что они не скрывают достаточно хорошо. Против того, что Кевин, который вечно кричал на всех за ошибки, который жил экси и только экси, вдруг смотрит на новенького так, как никогда не смотрел на игру. Против того, что Нил, который появился из ниоткуда, который не доверял никому, который врал даже о том, что ел на завтрак, вдруг улыбается. По-настоящему. Сет поднял голову. — Ну и похуй, — сказал он громко, будто проверял, как звучат эти слова в пустой раздевалке. — Мне вообще похуй. Он встал, закинул сумку на плечо и вышел, хлопнув дверью так, что зеркало на стене задрожало. В коридоре он столкнулся с Эндрю. Эндрю стоял у стены, прислонившись плечом к плакату с расписанием матчей, и пил кофе из своей чёрной кружки. Он даже не взглянул на Сета, когда тот вылетел из раздевалки. — Ты тоже слышал? — спросил Сет, не останавливаясь. — Я всегда слышу, — ответил Эндрю, не глядя. — И тебе похуй? Эндрю медленно повернул голову. Глаза — пустые, холодные, без единой эмоции. — Если ты скажешь хоть слово кому-нибудь, — сказал Эндрю тихо, так тихо, что Сет вынужден был остановиться и прислушаться, — твоя следующая игра будет в инвалидной коляске. Не потому что я злой. А потому что Кевин нужен этой команде целым. И Нил тоже. — А если они друг друга сломают? — спросил Сет. Эндрю сделал глоток кофе. Помолчал. — Тогда я разберусь с ними обоими, — сказал он. — Иди, Сет. Ты устал, тебе показалось. Сет смотрел на него несколько секунд. Потом развернулся и ушёл, не оглядываясь. Эндрю остался в коридоре один. Кофе в кружке остыл, но он всё равно пил, глядя на дверь раздевалки, за которой струился пар и текла вода. — Идиоты, — сказал он беззвучно, одними губами.