Три отказа

Джон вовсе не планирует оставлять кота: это же безумие, ну куда ему кот к шести-то собакам? Но пока ни хозяин, ни хозяйка не объявились, приходится приучать его к жизни в этом безумном доме, где прямо сейчас уединиться можно только на верхнем ярусе игрового комплекса: во всех остальных местах достанут либо люди, либо собаки. К счастью, к лотку кот приучается удивительно быстро: наверное, и правда был домашним. А вот с донесением до собак, что разворовывать лоток не стоит, возникают сложности; но и тут есть свой плюс: достаточно научить Мэри, и она тут же берёт на себя роль наставника для остальных. «Ты молодец, девочка», — шепчет Джон, гладя её по ушам, и даёт лакомство — конечно, не только ей, ведь все они молодцы. И он… он, пожалуй, тоже молодец. Необходимость хвалить себя не за глобальные достижения вроде успешного захвата города или выигранного боя, а за бытовые мелочи: не впал в панику из-за того, что Пьер пока не может назвать дату возвращения, не возненавидел себя за беспорядок, который учиняет кот, разрешил себе подольше поваляться в постели после не самой хорошей ночи (кот скакал по дому, собаки погавкивали, желая его угомонить, разодранные руки, и плечи, и грудь противно ныли) — всё ещё вызывает желание закатывать глаза, но психотерапевт говорит, что это важная часть сражения с самокритикой. Можно, конечно, просто оспаривать каждый довод ехидного внутреннего голоса, но лучшая защита — нападение, не правда ли? И Джон нападает, максимально отчётливо проговаривая мысленную похвалу, тут же ругаясь: что за детский сад? — и снова хваля себя за то, что следует инструкции, несмотря на сомнения. Психотерапевт его тоже хвалит, особенно — за внимание к потребности в отдыхе после тяжёлого дня. «Нарушение привычного порядка вещей — это стресс, который к тому же сложно переживать в связке с физической болью: я имею в виду ваши расцарапанные руки. Конечно, вам требуется больше времени на восстановление, и отлично, что вы его себе даёте». О желании закатывать глаза они тоже говорят, и по пути домой после сессии Джон вертит в голове мысль, что — да, это действительно детский сад, но чем плохо вернуться туда для освоения навыков, которые не были освоены? Он то ли не научился, то ли утратил умение обращаться с собой человечно; и теперь он здесь, на базовой ступени образования, постигает основы, чтобы затем двинуться дальше. Признать, что ты чего-то не умеешь, — повод пойти и научиться, разве не так это работает во взрослой жизни? «Так, — соглашается Джон, подходя к дому. — И пусть сейчас мне приходится сосредотачиваться и проговаривать похвалу, однажды она, вероятно, превратится в фоновое… не звучание даже, просто общий положительный импульс, и этого будет достаточно, чтобы сохранять хорошие отношения с самим собой». Дома его ждёт бардак — привычный, но, по счастью, слегка сбавивший обороты. Кот всё ещё подпрыгивает и шипит, когда из-за угла показывается довольная собачья морда, зато начинает изучать территорию, в основном — ходить по столам и совать морду в тарелки. У этого, конечно, тоже есть минусы: таскает и пытается съесть он всё что ни попадя, Джон отбирает у него салфетки, блистер с таблетками, кухонную лопатку, носки, которые ещё рано отдавать собакам, и даже собственный телефон. Это навевает приятные воспоминания о собачьем детстве, но, честное слово, по необходимости вытаскивать из пасти предметы разной степени съедобности Джон едва ли скучал. В одну из ночей кот спускается спать на разложенный диван, и пусть когтями прилетает всем, кто натыкается на него во сне или спросонья, Джон думает: это победа. А спустя ещё пару дней удаётся заснять, как он дремлет в гуще собак, придавленный лапой Томми и мордой Ричи, и даже не пытается никого убить. Может, оставить его будет не таким уж безумием. К возвращению Пьера (Господи, наконец-то, сколько же тебя не было, любовь моя?..) кот ведёт себя как полноправный хозяин дома: нагло возлежит на всех поверхностях, прыгает по коленям и плечам и гордо встречает у двери, когда кто-либо возвращается с прогулки с собаками. Кстати о собаках — если поначалу Джон опасался, что они не дадут коту спокойно жить, то теперь переживать приходится уже за их спокойствие: кот пикирует на них со столов, лупит лапами по мордам, а потом с мяуканьем уносится на самый верх игрового комплекса, где достать его невозможно. Хорошо, что собаки всегда могут уйти на веранду или в сад, куда коту путь закрыт — по крайней мере, пока. Звуки кот издаёт совершенно удивительные, едва ли имеющие что-то общее со стандартным «мяу»: тут и урчание на разные лады, и тарахтение, и курлыканье. «Почти как Пьер, — думает Джон, — почти как ты, любовь моя, не зря же я говорил, что ты кот?..» …Но, пожалуй, Джон всё-таки будет не против, если Мэри и Вик заберут кота себе: сейчас, когда его психика не слишком стабильна, уделять внимание ещё одному домашнему животному он вряд ли сможет, тут с собой бы справиться. Безответственность это или, наоборот, взвешенное решение взрослого человека, Джон рассудить затрудняется. Что ж, вот и тема для следующей сессии.

***

Отсутствие епископского перстня на пальце Пьера Джон замечает не сразу: восторг от воссоединения, шумное празднование по этому поводу, прощание с друзьями, которые наконец разъезжаются по домам, не позволяют сосредоточиться на мелочах; но, заметив и убедившись, что это не забывчивость или странное нежелание носить его дома, понимает, кажется, всё. Он мог бы молчать, мог бы смотреть с тревогой, мог бы ждать, когда разорвётся эта бомба, — но для чего ему дана речь, как не для того, чтобы говорить? И тогда он спрашивает за завтраком, начиная с очевидного, обозначая Пьеру — я всё увидел: — Ты больше не епископ, любовь моя? Пьер кивает, принимая из его рук кружку кофе: в уголках губ — хитрая улыбка, а в глазах — затаённая, едва ли себе озвученная боль. Он тоже говорит — о процессе над Жанной д’Арк (как быстро ты позабыл о ней, Джонни!), о предложенной им самим плате за юридическую небрежность, о вердикте комиссии; о том, как дрожали руки, когда он расставался с епископским перстнем, хотя был же готов, сам же… Так, наверное, змея сбрасывает шкуру: ощущая нестерпимый зуд, потираясь о любую хоть сколько-нибудь шершавую поверхность, наблюдая, может быть, в ужасе, как слезает то, что раньше было важной, драгоценной частью, но будучи не в силах остановиться. Джон на самом деле понятия не имеет, как линяют змеи, но соткавшийся в голове образ завораживает. Человек, впрочем, не змея; и рана Пьера, кажется, слишком свежа, дать бы затянуться, а лучше — превратиться в шрам (почему-то вспоминается: татуировки не бьют поверх свежих шрамов, должна пройти пара лет, чтобы пропала краснота). Но Джон сойдёт с ума, если не спросит сейчас — хотя зачем тебе это, Джонни, что это будет для тебя значить, не ради ли вида на жительство это всё затевалось?.. У Джона кружится голова, когда он шепчет: — Это значит, мы можем… Не договаривает — горло сжимает паника, её ледяные когти скользят по спине, ровно по царапинам, оставленным Пьером в утро возвращения, и на следующий день, и ещё вчера; и это было болезненно, но вовсе не как с котом, потому что Джон знал: это — желание отметить, присвоить, никому не отдать; им так хорошо вместе, и… Не смей рассчитывать, не смей строить планы, даже надеяться не смей!.. Джон, беспомощно уставившись на Пьера, вертит кольцо на пальце (на левом безымянном пальце, как легко оно могло бы стать не просто кольцом, не всего лишь символом…); и Пьер, накрыв его руку своей, отвечает таким же шёпотом: — Это значит, мы можем.