Три отказа

— Давай поженимся? — неуверенно предлагает Джон. Тут же прибавляет: — Я не тороплю и не настаиваю, просто… — Да с чего ты взял, что я хочу заключить с тобой брак? — смеётся Пьер. — Это был способ поддеть Изабо. А ты мне не нужен, Джон, ты же нытик, ребёнок в теле взрослого мужика. Кто захочет строить отношения с ребёнком? И перстня нет на его пальце — и не было никогда. Джон обмирает, скованный липким ужасом, руки и ноги не слушаются, он даже не может проверить, есть ли кольцо на его собственном пальце или причудилось, примерещилось, что Пьер подарил перед отъездом, — а Пьер смеётся снова: наивный дурак, ты что, правда поверил, что я захочу с тобой?.. И так Джон просыпается, и сердце едва бьётся в груди, и он сжимает руку спящего рядом Пьера, и на его пальце ничего нет, ничего нет, ничего нет… …но разве не снимает Пьер перстень на ночь, не оставляет на тумбочке? Джон щурится — и не получает ответа: в полутьме не видно, лежит ли на тумбочке хоть что-нибудь. Ничего, ничего, ничего. Липкий ужас выпускает щупальца, сжимает и горло, и лёгкие, и сердце, Джон чувствует — так начинается паническая атака, и он беспомощен, Господи, насколько же он беспомощен перед собственным разумом, он не может пошевелиться, запертый в клетке тела, он будто катится кубарем вниз по лестнице, по которой с трудом, но всё-таки забрался за долгие недели работы с психотерапевтом, — пролёт за пролётом, спиной пересчитывая ступеньки… Джон, не слыша ничего, кроме оглушительного пульса в ушах, протягивает руку, нащупывает на тумбочке перстень, подносит к глазам — и словно хватается за перила, останавливая бесконечное падение. И чувствует наконец кольцо и на своём пальце, и откапывает в ворохе судорожных мыслей воспоминание, как Пьер обещает взять на себя организацию: нет-нет, mon cher, не волнуйся, я всем займусь, мне будет в удовольствие… И делает неуверенный, сиплый вдох. Не стоило вчера столько пить, говорил же врач: алкоголь не запрещён, но в умеренных количествах, не потому даже, что он плохо сочетается с таблетками, а потому, что он депрессант; и вот, посмотри, к чему это привело. Но было так хорошо — когда они сидели в гостиной, и ели, и смеялись, и говорили о чём угодно, только не о войне (спасибо, любовь моя, верный страж моего спокойствия), и пили бутылку за бутылкой — за то, что живы, за приятный вечер, за их с Пьером помолвку, и маршалы беззастенчиво флиртовали с Пьером даже в присутствии Джона; а потом Солсбери предложил потанцевать, и так Пьер оказался в руках Джона, и они правда танцевали — и целовались беззастенчиво, словно в ответ на беззастенчивый флирт; и когда Джон провожал дорогих гостей, Саффолк хитро сощурился: «Береги свой трофей, Шрусбери, он один такой на всю Францию»… Пожалуй, в этот вечер Джон был счастлив почти так же, как раньше, до перелома в психике. Почти так же, как был счастлив в Компьене, пока Пьер трижды ему не отказал. Эта рана уже не болит, просто ноет иногда, как сросшийся перелом на погоду. Джон целует перстень, с тихим стуком возвращает его на тумбочку и, обняв Пьера, закрывает глаза, не боясь вновь провалиться в кошмар: это лишь сны, они не властны над реальностью, а по лестнице, к подножью которой свалился, он без проблем поднимется снова. Под кроватью умиротворённо вздыхает кто-то из собак.

***

В конце августа, до того, как Пьера дёрнули во Францию, они ездили в Норт-Йоркшир: больше пяти часов в одну сторону, то по трассе, то сквозь городки, с остановками на заправках, у пекарен и просто посреди нигде, чтобы собаки могли побегать и подышать, Пьер — размять ноги, а Джон — покурить. Когда машина въехала в вересковые пустоши парка Норт-Йорк-Мурс, Пьер замер на полуслове и прилип носом к стеклу не хуже собак. Впрочем, стоило дороге вильнуть, как собаки прилипли тоже, а Джон сбросил скорость: впереди показались неспешно бредущие овцы. Оставив машину на стоянке, они ушли в холмы, и Джон рассеянно думал, что ему почти не приходится тормозить тревожные мысли, гудящие в голове, они пропадают сами — пока он, сжав поводки, делает шаг за шагом, вдыхает медовый запах, прислушивается к отдалённым чужим голосам, к собачьему сопению рядом, к шороху травы под ногами. Дикий кролик, выскочивший из кустов, ужасно напугал Томми, а вот Гарри пришлось удержать, чтобы он не рванул за добычей. Ехать обратно в тот же день было бы безумием, поэтому они заночевали в небольшой гостинице, названной, вероятно, в честь кого-то из предков Джона — или это просто совпадение — «Тэлбот». И когда они с Пьером прижались друг к другу, когда собаки с тяжёлыми вздохами улеглись вокруг, Джону показалось, что нет никакой Франции, да и Англии тоже нет, весь мир исчез, осталась только пустая гостиница посреди нигде и они ввосьмером в этой гостинице; и, может быть, ещё река Деруэнт шумела ниже по склону. Джон вспоминает эту поездку, рассеянно куря на веранде и наблюдая, как собаки играют под дождём, то и дело встряхиваясь и обрызгивая друг друга и всех вокруг; до него, случается, тоже долетает, и как же хорошо, что Пьер остался работать за столом, а не пошёл составлять ему компанию, надо будет сварить ему кофе, а то сколько уже часов он таращится в ноутбук… Но сначала — докурить одну сигарету и, может быть, поджечь вторую. Тусклая, серая сегодня погода, и сон ещё этот, сколько мыслей он рождает, не уйти бы за ними куда не следует, а по-хорошему — вообще записать для следующего сеанса, но шевелиться для этого слишком лень, поэтому — просто докурить. Две сигареты спустя собаки остаются в саду (ох и весело же будет их отмывать!), а Джон готовит кофе, относит кружку Пьеру и, опустившись у его ног, потирается щекой о колено — скрытое штаниной, но это не беда, Пьер наверняка легко вообразит прикосновение щетины к обнажённой коже… Пьер машинально гладит его по голове, почёсывает за ухом, как собаку. Джон, мыча от удовольствия, подставляет подбородок и тихо делится: — Мне приснилось, что ты не собирался заключать со мной брак; и когда я проснулся, я думал, это убьёт меня, но… вот я жив, не словил паническую атаку и не сижу тревожно рядом с тобой всё время. Я… — Он нервно сглатывает. — Я надеюсь, что тебе не придётся пожалеть о нашем браке, что ты не окажешься связанным с… не самым адекватным человеком. «Я так хочу быть достойным тебя, Пьер, как бы нездорово это ни звучало, но я боюсь, что никогда не буду». Пальцы Пьера замирают на подбородке, и он смотрит — чудится ли? — с затаённой болью, так же, как смотрел, вернувшись из Франции уже не епископом. Что же, любовь моя, у нас один на двоих страх: что я снова рухну в состояние размазни? — Ты несправедлив к себе, mon cher, — укоряет Пьер, вновь поглаживая его подбородок, и щёку, и ухо… — Ты вполне адекватен, и ты прекрасно справляешься; и кому из нас не снятся кошмары, выводящие из равновесия?.. Джон кивает: он всё это слышал, он всё это знает, но главная проблема вовсе не в этом. — Нужен ли я тебе, любовь моя? Или ты не осмелился отказать мне, испугавшись, что я покончу с собой? Только… ответь честно, ладно? Не щади мои чувства. …как не пощадил их в Компьене и в моём сне. Пьер смотрит на него с болью — уже не затаённой; бросив короткий взгляд на ноутбук, порывисто опускается на колени, прижимается к Джону или, может быть, прижимает его к себе. И шепчет: — Ты нужен мне, mon cher, как никто иной, я так счастлив, что у меня есть моя нынешняя странная жизнь, и если бы я имел на это право — я возносил бы Господу хвалу за каждый новый день, проведённый с тобой, насколько бы плох или хорош этот день ни был. Но, — он отстраняется, заглядывает Джону в глаза, и губы его кривятся в горькой улыбке, — нужен ли я тебе?.. Не как опора, не как спасительная тростинка, за которую цепляется утопающий, не как тот, кто будет рядом, пока ты выбираешься из бездны. — Он морщится, словно от боли в сведённом судорогой горле, касается холодными пальцами губ Джона, не позволяя заговорить, и продолжает сипло и торопливо: — А хуже всего, Джон, что я хочу быть тебе опорой, быть тростинкой, быть рядом, пока ты выбираешься из бездны, и мысль о том, что тебе становится лучше, делает меня счастливым, но в то же время причиняет страшную боль. Я, — всхлипывает он, — я так ревную тебя к… к твоим успехам, к тому, что ты справляешься без меня! Я так ревную тебя к тебе же! — И повисает у Джона на шее, и утыкается в плечо, и заходится плачем. Джон обнимает его — крепко и осторожно, одна ладонь на судорожно вздымающихся рёбрах, вторая на напряжённой пояснице, подбородок на дрожащем плече, никуда не денешься из объятий, любовь моя, — и ничего не говорит, хотя столько слов вертится на языке. «Наши страхи так похожи: я вот боюсь, что не нужен тебе и при этом продолжаю лезть и отвращаю тебя от себя ещё больше». «Меньшее, чего мне хотелось бы, — чтобы ты оставался рядом со мной только как опора, а не как человек, которого я люблю; но любимому человеку ничего не мешает иногда быть опорой». «Ты нужен мне, любовь моя, как никто иной». — Станешь ли ты моим, Пьер Кошон? — выдыхает Джон наконец. — Со всей ревностью, и гордыней, и жаждой власти, и нежностью, и желанием заменить для меня весь мир, и счастьем оттого, что всё-таки не заменяешь, — станешь ли ты?.. Пьер поднимает на него опухшие глаза, но голос его почти не дрожит: — Стану, Джон Тэлбот. Джон подаётся к нему, принуждая откинуть голову на подставленную руку, и собирает губами слёзы с уголков глаз. …Как же зверски затекли ноги — в такой-то неудобной позе сидеть!

***

— Генрих, в смысле Его Величество, пригласил нас послезавтра на five o’clock, — мурлычет Джон. Они лежат в постели; за окном вечер перетекает в тёмную, глубоко осеннюю, ноябрьскую ночь; вокруг кровати дремлют собаки; расцарапанная спина приятно саднит — Джон специально лежит на ней, чтобы чувствовать покалывающий жар; на запястьях Пьера, ярче всего на костяшках, темнеют синяки: сегодня Джон был особенно несдержанным… В общем, лучшего момента для подобного разговора не найти. — Как же мы удостоились такой высокой чести? — бормочет Пьер, обводя кончиками пальцев шрамы на его груди. — Вернее, ты-то понятно, а вот я… — Любовь моя, я думаю, дело как раз в тебе: наверняка Солсбери растрепал, что я познакомил с тобой английских маршалов и бессовестно забыл про короля. Хотя я не забывал, просто… — Джон, поймав его руку, поглаживает перстень, надеясь, что Пьер поймёт и без слов. «Мне хотелось представить тебя Генриху как своего мужа — но, что ж, как жениха тоже сойдёт. Тем более это не какая-нибудь официальная церемония знакомства с английским двором — так, что-то вроде дружеского приёма, насколько дружескими могут быть отношения короля и маршала». — Ну что ж, — вздыхает Пьер, — маршалов я пережил, с королевской семьёй тоже как-нибудь справлюсь. Там же будет не только Генрих V, я верно понимаю? Джон, целуя его пальцы, согласно мычит; неохотно прервавшись, поясняет: — Будут ещё жена и сын. — И не удивляется, когда губы Пьера растягиваются в хитрой, коварной почти улыбке. Джон, конечно же, в курсе слухов: мол, Екатерина не просто родственница — внебрачная дочь Изабеллы Баварской, именно поэтому Генрих её в жёны и взял: пытался таким образом к французскому престолу подобраться. Стоило выбрать путь прямее: либо самому жениться на Изабо, либо выгодно просватать сына; но поскольку официально дочери у Изабо нет… Они с Генрихом, помнится, даже шутили об этом: ах, какой красивый был бы ход, какой толерантный, жаль только, что детей у них быть не может! — Меня во всех этих сплетнях, — конечно, Пьер угадывает, о чём подумал Джон, увидев его улыбку, — забавляет тот факт, что Изабо оказывается лет на пятнадцать-двадцать старше своего официального возраста. И их отношения с Жилем — разумеется, неофициальные, но кто был при дворе, тот едва ли сумеет закрыть на это глаза — благодаря этому факту начинают выглядеть… интереснее. Джон пытается представить, как влюбился бы в человека лет на двадцать старше, и воображение подсовывает образ Пьера — с наполовину седой головой, с более глубокими морщинами, с выраженными суставами на пальцах; и… ох, почему это неожиданно горячо, у него ведь не было фетиша на разницу в возрасте?.. «Я хочу увидеть, как ты постареешь, любовь моя; хочу любоваться тем, как время оставляет на тебе свои следы, серебря ли волосы, подчёркивая ли худобу и привычку хмуриться. Я надеюсь, что к старости стану не слишком страшным, хотя склонность к полноте может сыграть со мной дурную шутку… Но, может быть, ты полюбишь и это, как любишь мою сложную, тревожную, невыносимо замусоренную голову». Произнести это вслух Джон не решается, только разглядывает Пьера, думая, что они ведь и сейчас едва ли молоды, хотя, конечно, ещё и не стары, но двадцать лет назад Джон только-только ушёл на войну, а через двадцать лет он, наверное, будет наполовину седым, как сейчас отец, и старые раны будут всё чаще ныть на погоду… — О чём задумался? — мягко спрашивает Пьер, заметив, должно быть, насколько бессмысленным стал его взгляд. — О течении времени, — признаётся Джон. — О том, что хотел бы стоять в этой реке вместе с тобой. — Целует Пьера в покрасневшее ухо и мурлычет: — Давай спать, любовь моя? И, затаив дыхание, сам снимает перстень с его пальца.

***

Кажется, Пьер едва ли нервничает из-за приглашения, но — Джон замечает, опустив на стол кружку кофе и заглянув украдкой в его телефон, — весь день читает о традициях английского чаепития. — Расширяешь кругозор, любовь моя? Пьер, кивнув, морщит нос: — А ещё опасаюсь упасть в грязь лицом. Хорош будет посол, не знающий традиции страны, куда приехал жить и работать! — Я уверен, Генрих очаруется тобой и всё тебе простит, — шепчет Джон, обнимая его со спины, и коротко целует в макушку. — Зато не прощу себе я, — ворчит Пьер. А потом, словно осознав, что сказал Джон, издаёт ворчливо-смущённый звук и потирается щекой о его предплечье. Но читать не перестаёт — может, и правда расширяя кругозор. На следующий день с утра накрапывает дождь, и собаки во время прогулки, конечно же, перемазываются в грязи. Джон героически берёт их мытьё на себя и, не рассчитав время, управляется только к самому выезду; и чувствует себя настолько возбуждённым и уставшим одновременно, что, извинившись, закуривает прямо в машине, пока они неспешно едут по Хэмпстеду. Таблетки он взял с собой — на всякий случай. Пьер рассеянно разглядывает дождливый Лондон за окном: влажный асфальт, отражение в нём фар машин, проезжающих мимо, людей и собак под зонтиками и в дождевиках. Пальцы его то стискивают ремень безопасности до белеющих костяшек, то отпускают. «Всё-таки волнуешься, любовь моя?» На светофоре Джон коротко сжимает пальцы Пьера и, поймав его взгляд, шепчет: — Всё будет хорошо, это же чаепитие в почти семейном кругу, хоть семья и королевская. Но когда они подъезжают к Вестминстерскому дворцу, Пьер смотрит на Джона с иронией. — Чаепитие в почти семейном кругу? Здесь? — Не смотри на масштаб! — смеётся Джон, заворачивая во внутренний двор: Генрих обещал, что машину пропустят. — Там довольно… уютно. Недоверчиво хмыкнув, Пьер окидывает взглядом часть дворца, видимую из окна, и бормочет: — Карлу понравилось бы, он любит… масштабные вещи. Может быть, этим и покорила его Жанна д’Арк — масштабными планами, включающими, в частности, его коронацию?.. Охрана провожает их в один из залов, но Джон, кажется, мог бы дойти не просто сам — вслепую: он удивительно хорошо помнит каждый поворот, каждую просевшую от времени ступеньку, каждую мелкую выбоину на стене ли, под ногами ли (как ты чувствуешь их, Джонни, сквозь толстую подошву ботинок?), хотя бывал здесь не то чтобы часто. Много ли времени у маршала, чтобы захаживать к королю на чаепития? А много ли не то что времени — наглости у короля, чтобы эти чаепития устраивать?.. Генрих отмахивался от всех намёков на неподобающее поведение: «На маленьких приятных ритуалах держится психика. Неужели вы хотите, чтобы король Англии уподобился королю Франции?» — и изыскивал возможность устроить чаепитие даже во время поездок по континенту, спасибо, что не когда пули и бомбы свистели над головой. Джон едва ли разделяет его страсть — но тогда, сопровождая в поездках, сбивался с ног в поисках лучшего чая, сэндвичей и чего-нибудь похожего на сконы для маленького приятного ритуала своего короля. Зал для чаепитий небольшой, если сравнивать с прочими, но Джон плечом чувствует взгляд Пьера, вновь ироничный: их гостиная меньше раза в полтора-два. «Чаепитие в почти семейном кругу, mon cher, ты всё ещё не отказываешься от своих слов?..» — Ваше Величество, — кланяется Джон вставшему навстречу Генриху — в тёмно-зелёном джемпере поверх белой рубашки и в как всегда идеально отглаженных чёрных брюках. Хочет проделать то же в отношении Екатерины и, конечно же, Генриха-младшего (из вежливости отложившего телефон), но Генрих морщится: — Джонни, прошу, без формальностей! — Пожимает ему руку, с интересом оглядывает Пьера и щурится: — Представишь нас? — Пьер Кошон, посол Франции в Англии. Его Величество Генрих V, а также Её Величество Екатерина и Его Высочество Генрих. …Джон готов поклясться: в том, как Генрих V аккуратно касается пальцев Пьера, сквозит желание вовсе не пожать руку — поцеловать. Но после этого они наконец занимают места за круглым столом, заставленным чайниками и чашками, молочниками, креманками, сахарницами, этажерками с сэндвичами, сконами и десертами — а это точно чаепитие, а не полноценный приём пищи? — Здесь два купажа, зелёный и чёрный; сам составлял, — хвастается Генрих. Екатерина, размешивая сахар, смотрит на него с иронией: — Так уж прямо сам? «Она чем-то неуловимо похожа на Изабеллу, — вдруг замечает Джон; по крайней мере, если сравнивать с фотографией: вживую он королеву Франции не видел. — То ли чуть раскосыми глазами, то ли скулами, то ли лукавой улыбкой — или вообще всем сразу». Вот, видимо, откуда слухи, что они мать и дочь. — Конечно, без помощи дорогой супруги я бы не справился. — Генрих с нежностью целует ей руку. Пьер, улыбнувшись уголком губ, коротко сжимает пальцы Джона под столом. Когда незадолго до выезда Пьер, полуголый, замер у шкафа, хмуро выбирая, что бы надеть, Джон шепнул: «Возьми привычные рубашку и брюки, любовь моя, и будешь великолепен». И попал в точку: во-первых, Пьер великолепен всегда, а во-вторых, вся королевская семья оделась в похожем стиле, нечто среднее между деловым и повседневным — Екатерина в тёмно-зелёном пиджаке и светлой блузке, Генрих-младший в сером джемпере. А вот Джону пришлось перекопать гардероб, разочароваться во всём найденном, кроме старого, но вполне приличного свитера, и получить от Генриха официальное разрешение приехать в камуфляжных штанах и берцах: «Джон, тебе всё можно, и я же сказал: это дружеское чаепитие, не надо из кожи вон лезть». Ну да, ну да, они-то вовсе не лезли, они-то всегда так ходят. — Вы, маршал, значит, помолвлены? — невинно спрашивает принц Генрих. И кладёт в рот сэндвич, спасаясь от возможных требований немедленно объясниться. То ли кольца на руках увидел, то ли снова Солсбери постарался. — Можно и так сказать, — осторожно соглашается Джон. Ещё ничего не решено… хотя в то же время решено уже столько всего, и они выбрали дату, и Пьер почти уладил все формальности, ревниво не подпуская Джона к этой возне с документами… — И кто же она? — продолжает любопытствовать Генрих; и в этот момент Джон, пожалуй, понимает его отца, который иногда жаловался: «Ты не представляешь, насколько он невыносим, он способен мастерски тебя довести, не сказав ничего особенного!» — Или, может быть, это он?.. Джон отпивает чай и оглядывает зал, оттягивая момент ответа. Светлые стены, тёмный, но не гнетущий, мрамор пола — Генрих говорил, однотонные неяркие цвета успокаивают, помогают разгрузить голову. Что ж, его тревожно звенящую голову это не спасёт. Пьер снова сжимает его пальцы под столом. «Не говори, если не хочешь, — чудится в этом жесте. — Я не настаиваю на столь публичном объявлении подробностей наших отношений, мне достаточно того, что мы-то с тобой всё знаем». Будет ли невежливым промолчать на вопрос принца? А хочется ли тебе, Джонни, промолчать?.. — Наверное, стоило сказать ещё при знакомстве. Пьер Кошон не только посол Франции — он мой жених. …Они не удивляются. Абсолютно. Только переглядываются и улыбаются: Генрих V и Екатерина — ласково, Его Высочество — торжествующе. Джон хочет наигранно оскорблённо спросить: «Я, значит, даже в выборе партнёров предсказуем?» — но вместо этого облегчённо выдыхает. Почти смешно: насколько его не принимает — или не понимает? — отец, столько же принятия он встречает у королевской семьи, всегда встречал, с первого дня знакомства. Напрягшийся было Пьер опускает плечи. Хочется верить, что этого принятия хватит и на него.