Три отказа

— Мама приглашает нас на Рождество, — неуверенно говорит Джон после завтрака, дождавшись, когда Пьер проснётся достаточно, чтобы осмыслить услышанное. — Обещает, что отец будет вести себя сдержанно, а ещё мы можем взять собак, чтобы они не боялись фейерверков в одиночестве… — И прибавляет с тяжёлым вздохом: — Я пойму, если ты не захочешь. Последнее, чего Джону хотелось бы, — разрываться между родителями и своей семьёй, и он полагал, что вопрос решается очень просто: отсутствием своей семьи. Постоянные отношения закончились вместе со школой, а с друзьями договориться всегда было несложно: сочельник проведу у родителей, на следующий день гуляем вместе. Но с тех пор как появился Пьер, с тех пор как они поженились (поженились! по-настоящему! это всё ещё сводит с ума!), с тех пор как Джон уверился, что они будут вместе дольше нескольких месяцев… Рождество — семейный праздник, и Джон не хочет разрываться между семьёй по крови и семьёй, выбранной сердцем. Но если Пьер не согласится… — Твой отец далеко не самый ужасный человек, с которым мне приходилось взаимодействовать, mon cher, — пожимает плечами Пьер. — А ещё я всегда был далёк от того, что называют духом Рождества: от всех этих дружеских и семейных ужинов, от необходимости улыбаться и радоваться мелочам, от традиционного обмена подарками… Мне ничто не испортит праздник: я никогда и не чувствовал Рождество праздником в мирском смысле; поэтому — я согласен поехать к твоим родителям. — Улыбнувшись, он прибавляет: — По крайней мере, это может быть забавным времяпрепровождением. Джон, опустившись на одно колено, касается губами его руки. И думает, что, если Пьер захочет, если он только захочет, они могут сходить на полуночную мессу в Сент-Питер. Джон едва ли может назвать себя верующим, Джон никогда не ходил в церковь на Рождество и наверняка облажается везде, где только сможет, но с Пьером он готов на всё. …Собак они, конечно же, берут с собой — вовсе не потому, что собаки боятся фейерверков (ничего они не боятся, гордые и бесстрашные), а просто так, потому что можно.

***

Что ж, отец удивляет с порога — встречая в зелёно-красной пиратской повязке, закрывающей шрам на месте глаза. Начни он расспрашивать о всяких пустяках, шутить, сам же смеяться — в общем, всячески строить из себя душу компании, Джон решил бы, что его подменили на старости лет или, хуже того, он увлёкся чем-нибудь запрещённым (хотя в присутствии мамы попробуй увлекись). Но нет, в остальном отец ведёт себя максимально сдержанно: вежливо здоровается с Пьером, не комментирует накрашенные блестящими тенями веки Джона, не просит немедленно выгнать собак в сад, а заметив кольца на безымянных пальцах, только коротко хмыкает. Впрочем, к собакам он проявляет удивительное внимание: гладит по ушам, предлагает поиграть прихваченными из дома мячиками и верёвками, спрашивает, не заскучают ли они взаперти и не дать ли им набегаться вокруг дома, — а Джон-то думал, его мало кто из живых интересует, ведь буквально все на свете не соответствуют его представлениям об идеальности и маскулинности. Особенно животные, от которых «много шума, много грязи, зачем они тебе, Джонни, лучше сразу детей заводи!». Но, когда отец выходит в сад покурить, Джон всё равно невольно выдыхает и только тогда замечает, насколько же собранным, напряжённым был. Интересно, сколько месяцев — лет? — должно пройти, чтобы перестать ожидать от отца подвоха? Или это теперь на всю жизнь, ничего не поделаешь? Впрочем, будто мало в его жизни вещей, которые только со смертью и закончатся. Мама, конечно же, занята готовкой, наверняка с самого утра хлопочет: мясо, овощи, соусы, десерт… Джон однажды не выдержал: «Я понимаю, когда родственники собираются, но нам с отцом хватит и более скромного ужина, не надо так убиваться». А мама рассмеялась: «Я и не убиваюсь, Джонни, мне в радость накрыть стол как можно богаче. Считай, что это мой личный ритуал на благополучный следующий год». Так что больше Джон не спорит, только из раза в раз предлагает помощь — а мама из раза в раз отказывается. Тоже своего рода ритуал. Вот и сегодня, пока отец курит, Джон целует Пьера в висок и мурлычет: — Спрошу, не помочь ли маме. Пьер, кивнув, остаётся в гостиной — развлекать собак, которым, впрочем, и так не до скуки: незнакомый дом сам себя не обнюхает. — Помогать не нужно! — сразу заявляет мама, прекрасно знающая, зачем Джон зашёл. Джон, рассмеявшись, поднимает руки: хорошо-хорошо, не лезу в твои дела, просто немного путаюсь под ногами — и с любопытством оглядывается: что из всех традиционных блюд мама решила приготовить сегодня? В духовке, кажется, запекается гусь и вместе с ним, в стеклянном противне, — брюссельская капуста, наверняка с болгарским перцем и… да, на столе ждёт своего часа натёртый сыр, Джон на удивление помнит рецепт: посыпать за десять минут до финала, вот мама как раз подхватывает его, распахивает духовку… Так, а что это, в ещё одном противне, за загадочные тёмные дольки, смутно похожие на сливу? То ли память подводит, то ли это что-то новенькое; и Джон уже открывает рот, чтобы спросить, но прикусывает кончик языка: пусть будет сюрприз. В холодильнике наверняка ждёт своего часа шоколадный пудинг: ни одно Рождество без него не обходилось, — и, может быть, мятный соус, который мама всегда охлаждает перед подачей. Ещё один соус, клюквенный, булькает в кастрюле на плите, а в двух других рядом с ним, пока не поставленных на огонь… Джон, принюхавшись, фыркает: — Две кастрюли грога? Думаешь, одной нам не хватит? — Этот будет для отца, с имбирём и вишнёвым соком, — кивает мама на одну из кастрюль. И поясняет, понизив голос: — Безалкогольный. Сердце пропускает удар: с чего это отец отказался от алкоголя? Он не пьянствовал, но всегда был не против пропустить бутылку-другую пива, а уж выпить грога на Рождество — это святое. Неожиданный каприз или что-то серьёзнее, например какой-нибудь диагноз, почти наверняка тяжёлый?.. — Ты же не знаешь! — спохватывается мама. Оглядывается и, убедившись, что никто не слышит (да и попробуй услышать за шумом вытяжки), шепчет: — Он на таблетках с тех пор, как вернулся: кошмары снились, орал по ночам; я сразу к психиатру отправила, а он сначала отказывался, но спустя месяц признал, что это ненормально. Запретил тебе рассказывать, но я так, по секрету. На таблетках. Тоже на таблетках. Тоже переломанный войной, со сдавшими нервами, с полной кошмаров головой; пусть они и снятся, а не преследуют в реальности, это всё равно «тоже». Джон, выдохнув, смеётся от облегчения и просит: — Можно тогда и на меня безалкогольного грога? Я тоже на таблетках. И разводит руками в ответ на мамин удивлённый, ошарашенный даже взгляд: так получилось, видишь ли, я во многом сын своего отца, как бы мне порой ни хотелось от родства с ним откреститься. Но сейчас Джон не открещивается — наоборот, делает незаметный шаг навстречу, ведь можно было бы не признаваться, притвориться человеком с абсолютно здоровой психикой, но… Предположим, этот шаг Джон делает для себя. Предположим, он себе показывает: я готов общаться с отцом нормально — если и он готов.

***

Отец всё-таки выпускает собак в сад и присматривает, то кидая мяч Томми, то придерживая палку, чтобы Гарри мог её перегрызть, поэтому к ужину собаки успевают набегаться и развалиться на полу гостиной. На отдельные взрывы фейерверков — кому-то уж очень невтерпёж — они только ушами поводят; зато невольно вздрагивает Джон: сколько часов он провёл в окопах, пока вокруг разрывались снаряды и всё, что было, — надежда и молитвы, молитвы и надежда?.. Пьер коротко, незаметно для родителей сжимает его руку. Джон улыбается уголками губ: всё в порядке, любовь моя, я справлюсь; и думает, насколько хуже было бы, если бы он не принимал таблетки. Знание, что отец тоже не осилил самостоятельно разобраться с последствиями войны, рождает помимо облегчения лёгкий зуд — из-за невозможности разделить этот опыт: открыто обсудить проблемы, препараты и разговоры с врачом. Джон догадывается: отец начнёт всё отрицать, напомнит со смехом, что тот, кто не справляется сам, — не мужик, а он-то мужик, он всё взвалил на свои плечи и успешно вытягивает этот груз. Поэтому Джон молчит — но всматривается невольно в жесты, во взгляды, в движения губ; и когда они вдвоём выходят покурить перед ужином — ничего не спрашивает, молча думает: «У нас гораздо больше общего, чем ты думаешь, пап». Любить его это едва ли помогает, но смириться и принять — вполне. Мама ставит на стол не только запечённого гуся, овощи и соусы, но ещё риеты из курицы и свинины, свежий (из хлебопечки, что ли?) багет и — вот теперь Джон понимает, что было в ещё одном противне, — печеные каштаны. — Я подумала, что вам, Пьер, будет приятно увидеть на столе немного традиционной французской кухни, — объясняет она. — Надеюсь, источники, к которым я обращалась, мне не соврали. — И улыбается смущённо. Пьер хмурится, и со стороны, может быть, это кажется недовольством, но Джон чувствует, догадывается: он ошарашен. Дело вряд ли в риетах и каштанах: едва знакомые люди проявили внимание к тебе, твоей стране, твоей культуре и постарались представить, что бы ты хотел видеть на празднике, на который тебя, между прочим, позвали просто из вежливости. Джон бесстыдно касается морщинки между его бровями, и Пьер словно отмирает. — Благодарю, — бормочет он, — это… ценный для меня жест. — И улыбка проглядывает в уголках его губ, пока он аккуратно намазывает багет куриным риетом. Грог мама разливает на кухне, напитки не отличаются цветом — тайна могла бы остаться тайной, но отец, принюхавшись, замечает запах имбиря и вишни из бокала Джона и вопросительно поднимает бровь. Джон отвечает короткой улыбкой. И думает: я поговорю с ним, попытаюсь поговорить. Но позже, ведь пока… От десерта они отказываются — Джон с заговорщическим видом спрашивает: — Присмо́трите за собаками? Мы хотим сходить на полуночную мессу. — Что вы сделали с нашим сыном! — цокает языком отец, но — не злится, в кой век просто шутит. А мама обещает сберечь для них пудинг и позаботиться о собаках, чтобы они не заскучали в отсутствие хозяев. «Ну вот, — весело думает Джон, — я привёз к родителям внуков, пусть и не человеческих. Не идеальный ли семейный праздник?» — Не худшее Рождество в моей жизни, — задумчиво говорит Пьер, когда они, взявшись за руки, выходят из дома. — Но и не лучшее? — усмехается Джон. Пьер лукаво улыбается: — Я этого не говорил. По украшенным гирляндами улицам разносится звон колоколов собора Сент-Питер.