Кататония

Рейна, я не виноват! Если бы мог стать другим для тебя, то впился бы в эту возможность отчаянно. Я бы носил узкие джинсы с заклепками на растянутых карманах, пил бы дешёвый сидр из хрустящих банок и курил кретек в поистине кинематографической позе. Я бы тянул до тошнотворного букву “а” в каждом слове, длиннее шести букв, прижимался бы спиной к окнам вагонов метро, не цепляясь в истерике за истертые поручни, сидел бы на качелях посреди детской площадки, нелепо поджав ноги, не стыдясь безделья и откровенно скучая. Я бы весьма скверно шутил о смерти. Я научился бы жить в твоём мире, Рейна, несвоевременно, запоздало. Но Церийская башня рухнула, и, пускай я уже как пять минут спустился в метро, пускай моей жизни ничего не угрожало, всё было кончено: мой позвоночник дал трещину, понимаешь? Тот, кто мыслил себя изломом, умудрился сломаться. Это не я, Рейна! Это политика. Она в новостных сводках, на баннерах у стройплощадки, в полосах на линолеуме твоего класса и чёрных от пыли уголках подоконников — везде, куда только посмеешь бросить взгляд. Ты не любила незаживающие раны на моих бёдрах, говорила, что в один день я-таки умру от заражения крови — это тоже (не поверишь) политика. И моё стойкое молчание в ответ тоже часть одного громоздкого пласта под таким склизким названием “по-ли-ти-ка”. Вынести бы это в заглавие. Я готов объясниться, оправдаться перед тобой — называй, как хочешь. У меня было почти десять лет, чтобы обдумать те вещи, которые под Гало-09 некогда казались основой мироздания. Ждёшь классическую линейную исповедь с множественными тоскливыми отступлениями? Только не так, Рейна. Я ещё в здравом уме и способен понять, кто и зачем будет читать эту историю. И этот самый кто-то точно не ты. И жалеть меня явно не станет. Так что, да, в моих интересах сделать прочтение этой книги невыносимым настолько, насколько позволяет моя биография. Настолько, насколько позволяет чувство стыда, которое долгие годы взращивали во мне священный Вефрат и не менее почитаемый Устав. Но теперь, когда я уверовал в то, что Вечный Мирза мёртв, когда мой долг перед Асаадом исполнен, чувство стыда кажется мне пораженной конечностью. Не больше. Я определенно умру, Рейна. Я отравлен, причём смертельно. Но прежде, так уж и быть, в нелепой попытке спастись утрублю то, что давно мешало жить. Что? Я вам уже наскучил?! Так листайте! Знаю, вы уже зацепились за слово “политика”, господа судьи, принявшие личину моей любви. Я не намерен говорить с вами так же прямо и обезвоженно, как делают то телеведущие вечерних новостей: тезис, аргументы, вывод. Выбросите из головы эту дурацкую схему! Забудьте! Я достаточно прожил, чтобы понять: жизнь выходит за рамки любых схем, которые только можно набросать от руки. И я достаточно наглый, чтобы заявить: эта книга немного сложнее неловкой статейки о том, как Фрэй Шеннонберг, лицо неопознанное, без документов и малейшей ориентации в пространстве, зарезал несчастную девочку. Да, я намерен потрепать вам нервы. И степень этой самой “потрепанности” зависит исключительно от вашей упертости. Мой психотерапевт сказал, что я могу помочь людям, если решусь рассказать свою историю. Но я в лучшем случае скрашу ваш вечер, а мой народ как погибал, так и будет погибать. От чужих рук или собственных — не имеет принципиального значения. Смерть многолика лишь для тех, кто никогда с ней не сталкивался. На этом наш диалог оборвётся. Дальше я буду говорить только с Рейной. Раз уж я попал под суд из-за неё, пускай она и будет моим адвокатом.