Кататония

Я вырос в Кольце. Прошу, не делай вид, будто ты представляешь, где это. Твои знания по географии были оценены пятеркой по десятибалльной шкале, и даже я, никогда не учившийся в школе, понимаю, что это низко. Где-то на уровне: север, юг, запад, восток; столица Литоргона — Байдер. Позволь себе нахмуриться и уставиться на меня в недоумении, пускай и через страницы: ты никогда не слышала ни о каком Кольце. Скажу даже больше: ты не обнаружишь его ни на одной из карт, если вдруг возьмешься искать. Потому что для мирового сообщества никого Кольца нет и не должно существовать. Исправлюсь: Фрэй Шеннонберг родился и вырос в Асааде. Догадываюсь, что так напишут в газетах, если моя книга увидит свет. Но эту формулировку вряд ли можно назвать исчерпывающей, потому что фактически я знаю о жизни в Асааде не больше, чем любой гражданин Литоргона. Местами даже меньше. Я осознал себя абсолютнейшим дураком, когда на вторую неделю пребывания здесь, в мои руки попала первая же новостная газета. Оказалось, мы делим с вами Деноэзский пролив. Мне и раньше пытались сказать об этом, но фраза “там, на другом берегу есть люди” воспринималась как “на другом материке есть люди”. Изучать мироустройство по священному Вефрату — та ещё глупость: до восемнадцати лет я был уверен, что земли Асаада — нечто отдельное, оторванное от прочего мира; на деле же они со всех сторон сомкнуты громадным Литоргоном, и только крошечный Деноэзский пролив высвобождает их из суши. — А это по-твоему имеет значение? — спросил Рэджи в ответ на изложенное мной открытие, хмурясь от усталости и раздражения. Мы тогда снимали квартиру на самой окраине Байдера, куда даже транспорт не ходил. Стройка, развернувшаяся по правую сторону и растянувшаясь на год, отгородила нас от солнца, отчего в комнатах постоянно стоял синевато-серый сумрак с редкими белыми проплешинами, которые ближе к восьми вечера наливались цветом, а затем с наступлением ночи стремительно гасли. Первое время мы просыпались к полудню, работали и разбредались по комнатам около двух ночи. Вскоре оказалось, что график этот совершенно нежизнеспособен: мы чувствовали себя разбитыми, зазря расходовали запасы, засыпали на ходу. Рэджи простыл и практически не выходил из своей комнаты, показывался наружу лишь тогда, когда нехватка продуктов становилась совсем очевидной; показывался лишь для того, чтобы вновь пропасть на несколько часов, пока мы сидели, запертые на два замка в душной квартире. На этот период пришлись и первые мои открытия. Рэджи раз через раз покупал новые газеты, бросал их мне в ноги вместе с грубым “читай” и уходил, не дожидаясь благодарности. Он всё боялся, что я в одно утро потеряю навык, забуду подчистую то, чему научился за эти два года. Потому, пожалуй, газеты были самыми разными: от желтой прессы до финансовых сводок; потому и говорить в присутствии Рэджи разрешалось только на литерийском. — А это по-твоему имеет значение? — повторил вопрос Рэджи, прочитав на моем лице полную отрешенность и нежелание продолжать разговор. — Проливы, границы, страны… — Да. — Ответил я, стараясь не смотреть на него. Привольная жизнь в Тенмарии не пошла Рэджи на пользу. Он отрастил бороду, хотя Нухам то не позволено, мог по несколько дней не мыться, лишь бы не заходить в ванную, где самолично прибил к стене лик Мирзы. Большой город произвёл на Рэджи гнетущее впечатление: здесь всё виделось ему излишне хаотичным, неупорядоченным, местами даже абсурдным. И богатый тридцатичетырехлетний опыт жизни стал неподъёмным балластом из пустых привычек и убеждений. Рэджи потерял над нами власть. На считанные недели, правда, пока сам осваивался на новом месте и приходил в чувства, но потерял ведь. Того было вполне достаточно, чтобы запустить процесс разложения нашего тесного, но совершенно не сплоченного коллектива, где каждый был жизненно нужен, но мыслил себе отделённо. — Если будет что-то действительно важное, что тебе будет необходимо знать, я доложу. — Размеренно и спокойно выговорил Рэджи, не найдя в себе сил для нравоучительной лекции. Он слишком много времени пытался воспитать из меня человека, порядочного гражданина Асаада, защитника Священной земли, раба Мирзы — много кого и лишь бы кого-то — чтобы в момент слабости вновь отягощать себя нравоучительством. — Будь добр исчезни! — С этими словами он упился взглядом в стол в ожидании, когда же я наконец уйду.