Кататония

Мы шли у самого края дороги — обычной настолько, насколько только возможно представить; фактически серой, хотя я бы назвал этот цвет "человечий"; пыльной. Потому что "непыльные" дороги редко встречаются что в книгах, что в жизни. Шли мы тоже обычно: дорога не растекалась под ногами, не сливалась с кромкой неба, не дышала судорожно, то падая, то вновь взмывая. Я пишу это для того, чтобы не скатиться в излишнюю художественность, которая уже успела охватить отрывки истории, всё больше отделяя её от действительности и, что ещё хуже, от меня. Странно, но попытки придать написанному чувственность, облачить сухие знаки в несвойственную им хаотичность человеческих ощущений, превращают текст (слово "произведение" я даже не буду пробовать здесь применять) в обесточенную истерию. В действительности я навряд ли испытывал и долю из того, что описал и ещё опишу. Чувства здесь — мои домыслы из настоящего, взятые из книг и новостных сводок, со слов других людей, из чужих воспоминаний; это адаптированные чувства: гора цветных картинок, собранных мной и прикладываемых к прошлому поочерёдно в поиске наиболее подходящей. Иногда я даже верю — будто бы вспоминаю то или иное переживание, как наяву, вижу его, поминутно отделяясь от тела и вновь возвращаясь к нему. Впрочем, забудь! Есть только дорога, серая, пыльная или совсем иная — не столь важно — главное, что точно существующая. И нить между мной и Рэджи. Наши руки то и дело соприкасались, и я впервые нашёл в этом глубинное успокоение. Жизнь лежала на поверхности шершавой ладони, впервые ощутимо желанная. Я торопливо шагал следом за ней, неловко перебирая негнущимися ногами, которые за прошедшие недели "заключения" стали чужими. Мы ненадолго остановились у парковки, посреди серого газона, криво обитого бордюром, и Рэджи внезапно бросил через плечо, не глядя на меня ни прямо, ни искоса: — Можешь курить при мне, если хочешь. Мы уже давно не в Кольце. И нам всем тяжело. Я понимаю это. От одной вольности никому хуже не станет. — Я почувствовал, как он коротко пожал плечами: нить только-только натянулась и вновь ослабла. Временами Рэджи хотелось казаться хорошим. Для меня одного или для всех нас — точно не скажу. Что-то человеческое, почти отеческое пробуждалось в нём, требовало выхода. Но место благодетеля, позволявшего нам отпускать душу, было давно занято, отчего доброта Рэджи выглядела навязанной. — Вообще-то я не курю, — я стоял, по привычке опустив голову, покорно ждал, когда мы наконец двинемся дальше. Но Рэджи внезапно позабыл о спешке. — Я думал, что у вас с Райсом одни привычки на двоих. Он ведь от тебя ни на шаг не отходит. Постоянно за тобой прячется. Что он говорит обо мне? — Ничего. — Брось. Я же не поверю. Помнится, Мирза сказал Фэйсалу: «Брат не посмеет солгать». Однако Фэйсал лгал. И земные братья лгали друг другу. — Мы не говорим о тебе, Рэджи. — ... Даже честнейшие из братьев лгали... — Мы не... — я только-только решительно повысил голос в попытке заглушить эту никому не нужную, почти параноидальную правду, отчаянно хлеставшую из Рэджи, как вдруг он махнул на меня свободной рукой, сделал шаг в сторону, желая отстраниться, но нить — чистая формальность — сумела удержать его. — Забудь! Я знаю, что Райс проклинает меня за спиной, и, видимо, раз ты молчишь, это более чем правда. Я просто хочу понять, насколько мы близки к финалу и как скоро Райс решится сорвать операцию. Понимаешь, у меня тоже есть обязанности и долг перед Центром. Я здесь не для того, чтобы стращать вас и держать под замком. Я просто слежу, чтобы вы не натворили глупостей. И, знаешь, — его голос треснул, посыпался, — если Райсу взбредет в голову убить меня в ближайшие дни, я бы хотел знать, к чему готовиться. Потому что если бы я просто хотел умереть, то остался бы в Кольце дожидаться своего сорокалетия, а не отправился бы питать иллюзии сюда. Но я всё ещё верю, что способен на большее, чем отойти к Мирзе в срок. И смерть от рук безумца, как ты можешь догадаться, не предел моих мечтаний. Райс болен. Справедливости ради, мы все больны в какой-то степени. Но Райс болен иначе. Если мы пришли в этот мир, чтобы старое, обветшалое общество превратить в благодатную почву для чего-то нового, даже совершенного в какой-то степени, то Райс из тех, кто должен низвести наши усилия до пустых обещаний. И мы, конечно, обязаны протянуть ему руку помощи... — Рэджи резко замолчал, надеясь, что продолжать не придется и я непременно пойму всё с полуслова, но я только в нерешительности поднял на него глаза, как назло слезящиеся, но не от особого расстройства, а от назойливого света, ставшего жгуче непривычным. Выглядел я, однако, крайне правоверным. — Ты подумаешь, что я — плохой Нух. Пусть будет так! Я не считаю, что Райс заслуживает нашей помощи, и поступлюсь своими принципами, настаивая на этом. Я знаю, почему Центр выбрал его посланником. И дело вовсе не в особых талантах или заслугах. Я между тем каменел: старался не шевелиться, даже сумел унять дрожь в кончиках пальцев, замедлил дыхание, скользя взглядом от одного угла незримого квадрата к другому. Витиеватая трещина бордюра. Накренённая линия корпуса магазина. Тучная бляшка на силуэте фонаря. Пыль на собственных ботинках. Всё свелось в одну точку, зашаталось. — Ничего не хочешь сказать? — Биение сердца охотно откликнулось на голос Рэджи, участилось. Тогда я судорожно выдохнул: — Мы не говорим о тебе, Рэджи.