Кататония

— В последнее время, когда камера наплывает на меня, начинает казаться, будто я замурован внутри её корпуса, где-то в оптическом фильтре. А объектив передо мной — единственное, что находится в непосредственном соприкосновении с реальным миром. — Хантер выверенным движением отбросил со лба влажные после душа волосы, нервически поджав притом губы, точно в этом коротком действии скрывалось что-то на редкость тяжелое; продолжил, чуть запрокинув голову. — Но потом я произношу приветствие, делаю три шага от стойки к диванчику для гостей; камера-1 отъезжает, я оборачиваюсь к камере-2, и на общем плане реальность становится на прежнее место. Хантер был чист уже шестой месяц, и его окружение натужно имитировало веру в то, что он наконец начал новую жизнь. На деле же все ждали срыва — облегчения и физического, и морального; возможности сбросить камень лжи с души и подтвердить факт того, что есть в этом мире вещи неизменные, устойчивые к любому сопротивлению. Да, катастрофы — это чудовищно. Но временами люди подсознательно ждут трагедий, столкновений и природных катаклизмов (ими как-никак жизнь отмеряется), взывают к разрушениям. В отношении Хантера наблюдалось нечто подобное: он как огромный вулкан будоражил умы ближних ожиданием худшего — повода, чтобы поддаться панике и негодованию, обратиться в бегство, разливаясь в обвинениях и проклятиях. Помню, как ты сказала мне: «Я горжусь Хантером. Конечно. Он никогда так далеко не заходил, но... Это пятая попытка. Кто вообще в здравом уме поверит, что Хантер способен начать новую жизнь?! Да и откуда вообще ей взяться: этой новой жизни! — Ты коротко пожала плечами и стесненно отвела взгляд. — Возможно, я проснусь завтра утром и пожалею, что так сказала. Но дело будет не в моей ошибке, а в элементарном чувстве совести. Знаешь, если бы Хантер в действительности хотел выкарабкаться, он бы оставил работу и согласился лечь в реабилитационный центр. Но единственное, чего он хочет, это подольше помучить нас. Он бы удавился, если бы не был до конца уверен, что мы будем страдать. Это его второе призвание — наживать проблемы другим. Он считает, что рано повзрослел, раз младенцем попал на съемочную площадку, и может строить из себя жертву психологического насилия, угрожать нам разоблачением в СМИ. И после всех его истерик мама обязательно скажет: «Ты не имеешь права злиться: твой брат — глубоко несчастный человек, Рейна. Он из тех людей, кому хронически больно. И мы должны относиться к нему с пониманием и любовью. Потому что он никогда не справится с собой, а мы можем». Но мама не права. Хантеру не больно — ему скучно. Впрочем, это даже хуже». — Я думал взять перерыв хотя бы на месяц, получил добро, но тут же нарисовалось внезапное условие: если я уйду, то к моменту моего возвращения эфирное время подвинут на тридцать минут раньше. Боже! Это такая чушь! — Хантер, охваченный блеском шелкового домашнего костюма, всплеснул руками, уставился на меня в ожидании ответной, не менее яркой эмоции, а после быстро, с явным разочарованием принялся оглядывать помещение бара. — Дешевая манипуляция, но я повелся. Когда твоё шоу занимает полтора часа вечернего эфира в субботу, в моменте легко поверить, что тебя вполне способны вытеснить двадцатая новостная сводка вместе с очередной музыкальной передачей с бесцветным ведущим в безымянном костюме. Для кого-то моя работа — пустой звук. Чего стоят эти полтора часа в неделю, правда?! Но это прямой эфир, в котором я, кстати, продающее лицо сразу нескольких крупных брендов. Я молчал: терпеливо ждал, когда Хантеру наскучит моя компания, когда он выговорится и выдохнется. В кафе было безлюдно, и разум Хантера ничто не могло занять. Мы застряли в том странном временном промежутке, когда завтрак уже закончился, а обед ещё не успел начаться. Я втайне покинул квартиру, чтобы почувствовать течение времени. Хантер же вышел из дома, чтобы наконец забыть, который час. Столкнулись мы так внезапно, что почти тотчас разошлись, но в последнюю секунду твой брат решился увязаться за мной. Кажется, в тот день он захотел быть мне другом. «У Хантера есть график. Что-то вроде сводки дежурств уборщиков общественного туалета. — Ты поморщилась, но лишь потому, что боялась быть вульгарной. — Мы мысленно расписываемся за каждый час, проведенный с Хантером, а после передаем его в руки другому. Правда, моя смена в разы длиннее, чем у остальных: я провожу с Хантером утро, приблизительно до восьми часов, пока Карлос не заберёт его на йогу; потом ещё два часа днём, с четырёх до шести. Ну и вся ночь тоже на мне, конечно». Ты закрыла глаза и демонстративно отягощено запрокинула голову. Хантер обратился твоим зеркалом.