complete me, so incompletely

Цепь качелей всё скрипит и скрипит. Он кружится, виток за витком, скручивая цепи почти до самого верха, тянется к бескрайнему сиреневому небу. А потом поджимает ноги и отпускает. Вращение, вращение, вращение — и на пятнадцать восхитительных секунд он несётся, не отставая от Земли на её орбите вокруг Солнца. Заброшенная игровая площадка плывёт и искажается в глазах, качели замирают, а кроссовки скрежещут по выжженной земле. Гарри тяжело вздыхает и прислоняется головой к цепи, пока карусель в голове медленно останавливается. Слово «скука» и близко не описывает то, что он чувствует. Уже несколько дней он — сплошной комок нетерпения; зудящее беспокойство, что ползало и копошилось под кожей, как миллион муравьёв. Ни бухло, ни дрочка не могли успокоить мозги — ничего не помогало. Он лениво раскачивается взад-вперёд, уперев одну ногу в землю и невидяще глядя на грязь под ногами. Мерлин, до чего же долгое лето. Он сыт им по горло. Он жаждет отвлечься, хоть бы и на занудные уроки, которые он уже однажды отстрадал, или на незрелые, неполные подростковые версии своих лучших друзей. Что угодно лучше этой бежевой преисподней… Голоса. И что важнее — голоса знакомые. Он нехотя оживляется и оглядывается через плечо. Он быстро прикидывает, что Тома сегодня с его шайкой нет, и тут же снова теряет интерес. — До завтра, Большой Ди! — До завтра, парни! Гарри фыркает про себя, ещё секунду лениво качается, а затем, потянувшись, рывком слезает с качелей. Пожалуй, пора и ему возвращаться на Тисовую Улицу. Он быстро догоняет своего неуклюжего, грузного кузена. — Добрый вечер, Большой Ди, — протягивает он, засунув руки в карманы. Дадли бросает на него резкий взгляд, в ответ лишь коротко хмыкает и ведёт их через подземный переход. Их шаги слабым эхом отскакивают от разрисованных стен. — Красноречив, как всегда, — замечает Гарри, не дождавшись иного ответа на своё вежливое приветствие. — Отвали, Поттер. — О, беру свои слова обратно. «Смелтингс» явно пошёл на пользу твоей дикции, Дадличек. Или, может, это всё время, проведённое с Бобом, а? Дадли пыхтит. — Ой, да что, вы двое разбежались? — как бы невзначай спрашивает Гарри. — Давненько я его не видел. Дадли хмурится. — У нас с Бобби всё путём. Он скоро заскочит. — Или — ты только послушай, — предлагает Гарри, — ему просто осточертело таскаться с таким тупоголовым качком, как ты. Кажется, впервые за всё лето Гарри, сам того не желая, задел его за живое. — Какого хрена ты вечно такой мудак?! Гарри моргает, в растерянности останавливается и оборачивается, поняв, что Дадли тоже встал. Дадли замер, сжимая и разжимая мясистые кулаки и свирепо глядя на него. — Я?! — недоверчиво восклицает Гарри, и его голос гулко разносится под бетонными сводами. — Это я мудак?! Да это ты притащил другого волшебника, чтобы поиздеваться надо мной! — Потому что… ты вёл себя… как мудак! — яростно рубит воздух рукой Дадли, подчёркивая каждое слово. — Да?! А если я и мудак, то только потому, что ты вечно вёл себя со мной просто ужасно! Вы с твоими сраными родителями — худшие люди из всех, кого я встречал, и это включая того паршивого ублюдка, который продал моих родителей и ПЕРЕРЕЗАЛ МНЕ ГЛОТКУ, ЧЁРТ ПОБЕРИ! Гарри не уверен, кто больше шокирован его внезапным криком — он сам или Дадли. — Погоди… — хмурит брови Дадли, — кто-то и правда пытался… тебя убить? — А ты думал, я этот шрам случайно получил? — рявкает Гарри, указывая на шею. — Меня постоянно кто-то пытается убить. Я уже со счёта сбился, сколько раз был на волосок от смерти. А вот по-настоящему я умирал — счёт два-ноль, если быть точным. Они стоят в тусклом свете перехода, глядя друг другу в глаза, и впервые между ними пробегает что-то похожее на понимание. — …Были и другие разы? В голосе Дадли слышится нечто подозрительно смахивающее на беспокойство, и Гарри понятия не имеет, что с этим делать. Он не припомнит, чтобы когда-либо слышал от кузена нечто подобное — по крайней мере, в свой адрес и с хоть какой-то долей искренности. Кроме… одного раза. Тот самый, когда он пытался выпроводить Дурслей из дома, а Дадли вдруг заупрямился, удивляясь, почему Гарри не присоединяется к их исходу. «Я не считаю, что ты зря место занимаешь». Он… он годами об этом не вспоминал. Почему сейчас, при малейшем намёке на беспокойство? Неужели я настолько жалок? — Я… ну, да, — вяло отвечает он. — Это потому, что ты, эм, «Мальчик-Который-Выжил»? Гарри моргает. — Какого чёрта, откуда ты об этом услышал? Хотя, неважно, — вздыхает он, качая головой. — Это Боб, да? Дадли кивает, всё ещё ошеломлённый новостью, что его кузена регулярно пытаются убить. — И да, в основном из-за… этого, — бормочет Гарри, умалчивая, что драгоценный дружок Дадли и есть тот, кто придумал это дурацкое прозвище, и тот, кто чаще всего стоял за покушениями на его жизнь. Ну, или раньше стоял. Дадли открывает рот, но Гарри так и не суждено узнать, что он собирался сказать. Потому что изо рта у него вырывается облачко пара, словно на дворе глубокая зима. Электрические лампы мигают и гаснут, погружая переход в неестественную тьму. Всё вокруг словно накрывает одеялом леденящего холода, от которого волосы на руках встают дыбом, а по коже проступают мурашки. Выругавшись, он выхватывает палочку. — Ты что наделал? — нервно спрашивает Дадли. Раздаётся глухой стук — это он впечатался спиной в стену. — Ничего… это дементоры, — рассеянно отвечает Гарри, дрожа всем телом. Кто-то кричит. Точнее, несколько человек. Голоса трудно разобрать, они сливаются в единый сплав ужаса и отчаяния, прошитый высоким, холодным смехом, который он слишком хорошо знает. Он пытается отбросить его, сосредоточиться на счастливых воспоминаниях: вот они с Роном и Гермионой сидят за столиком в их любимом пабе, смеются над пинтой пива и дурацкой викториной, где им каким-то чудом удалось не угадать ни одного ответа. — Экспекто Патронум, — произносит он, вскидывая палочку. Кончик вспыхивает светом. Но на этом всё. Он больше никогда их не увидит. Никогда не будет сидеть с ними в пабе после смены, нести всякую херню, жаловаться на работу и ржать. Они придут на его похороны. Будут скорбеть, наверное. «Тебе нужно быть осторожнее, Гарри». «Я всегда осторожен, хватит обо мне беспокоиться, Гермиона». «Она права, дружище, ты ведёшь себя безрассудно». «Хорошо, что у меня есть вы, чтобы прикрыть спину, а?» Он трясёт головой, пытаясь избавиться от гнетущих мыслей и воспоминаний, что становится ещё труднее, когда из дальнего конца перехода вылетает первый дементор и устремляется прямо к ним. Дадли скулит и бросается бежать в противоположном направлении. Прямо наперерез второму дементору. — Дадли, нет! Стой! Дадли спотыкается и с криком падает, закрывая голову руками и сворачиваясь в клубок; его испуганные всхлипы звучат громко и отчаянно. Дементор зависает над ним, с мерзким, дребезжащим вдохом подбираясь всё ближе к его полуприкрытому лицу… Чёрт, его Поцелуют, если Гарри сейчас же не возьмёт себя в чёртовы руки… Счастливые мысли, счастливые мысли… Хедвиг. Сириус. Тихое уханье и ласковые пощипывания Хедвиг. Сириус, его сердце бьётся в успокаивающем ритме, его лающий смех эхом разносится по кухне на Площади Гриммо. Вспышка ухмылки Тома за мгновение до того, как он накрыл своим ртом рот Гарри… — Экспекто Патронум! Сохатый наконец вырывается на свободу, и весь переход взрывается ярким, ослепительным светом. Гарри даже не нужно направлять патронуса палочкой — они словно связаны мысленно, это даётся легче, чем когда-либо, и Сохатый опускает рога, сперва тараня дементора, что навис над Дадли, а затем бросаясь на того, что приближался к Гарри. Крики в голове стихают, высокий, холодный смех растворяется в эфире. Электрические лампы снова загораются, покров тьмы спадает вместе с отступлением дементоров. Он делает глубокий вдох, на миг прикрыв глаза, когда Сохатый подходит к нему, излучая тепло, покой и радость, а затем тихо рассыпается на искорки звёздного света. — Гарри! Гарри хмурится и, спотыкаясь, бредёт к кузену. Лишь через мгновение он понимает, что звал его не Дадли. Растерянно он поворачивается к Дадли спиной и видит, что у другого конца перехода кто-то есть — кто-то, кто быстро приближается, отчаянно бежит к ним. Он вскидывает палочку, пригибаясь в дуэльной стойке. Годы сражений берут своё. — Стоять, — командует он, и человек едва не падает, спеша подчиниться. Он вскидывает руки ладонями к Гарри. Палочки у него нет. — Гарри, это я! Ремус Люпин! Гарри моргает. И моргает снова. Люпин? Он медленно выпрямляется, понемногу опуская палочку. Люпин, в поношенной, рваной одежде и всё ещё какой-то обезумевший, нерешительно делает ещё несколько шагов и останавливается в паре метров, прямо под одной из ламп, чтобы Гарри мог хорошо разглядеть его изрезанное шрамами лицо. Ещё один ходячий мертвец. Ещё один призрак из прошлого. Только не это. Не сейчас. Гарри понятия не имеет, сработает ли в этой вселенной хоть какой-нибудь контрольный вопрос. Поэтому он и не пытается. Он молча опускает палочку и садится на корточки рядом с Дадли. Кузен бледнее снега, дышит часто и поверхностно, щёки мокрые от слёз. С губ срываются тихие всхлипы, но взгляд пустой и отсутствующий — он застрял в своём личном кошмаре. — Как он? Гарри оглядывается. Люпин по-прежнему стоит в нескольких метрах, хотя уже успел достать откуда-то палочку и, по-видимому, несёт вахту. Странно видеть его снова. Почти нереально. В прошлый раз Гарри шёл на верную смерть, а Люпин, уже мёртвый, оставался рядом лишь бесплотной тенью. Гарри сглатывает и снова смотрит на Дадли. — Будет жить. Они не успели его Поцеловать. Из уголка рта Дадли стекает тонкая струйка слюны. Гарри с болезненным любопытством наблюдает за ней, и от этого зрелища его отвлекает лишь Люпин, который вызывает своего патронуса и что-то ему говорит. — На Гарри напали дементоры. Я веду его в дом. Он в порядке. Огромный призрачный волк уносится прочь лёгкими скачками. — Нам нужно идти, — говорит Люпин. — На случай, если они вернутся. Гарри согласно мычит. Взмахом палочки он превращает камешек в носилки, перекатывает на них Дадли и заставляет их парить в воздухе. — Гарри! Нельзя колдовать! — восклицает Люпин, и его лицо искажается от ужаса. — Надзор! Гарри хмуро переводит взгляд с парящих носилок на Люпина. Вот же ж. Он отменяет левитацию, осторожно опуская Дадли на землю, и подходит к Люпину. Бледно-зелёные глаза Люпина расширяются, мышцы напрягаются — он мудро распознаёт угрозу. С опозданием на секунду, но всё же. — Гарри, подожди… — Обливиэйт. Убедившись, что последние несколько минут стёрты, он искренне благодарит Люпина за спасение и выражает облегчение, что его патронус отогнал дементоров. Люпин медленно моргает, глуповато улыбаясь, постепенно приходя в себя. — Для… для этого я здесь и… нужен? И тут до Гарри доходит, почему Люпин вообще здесь оказался. Ну конечно. За мной следят. Невероятно, как он не заметил этого раньше. Как ему вообще могло вылететь из головы, что после похищения и его последующего исчезновения за ним, очевидно, будут присматривать. Пока он наблюдает, как Люпин нерешительно — с растерянным видом и дёргаными движениями — начинает поднимать в воздух сделанные им носилки, в голове роится целый ураган проклятий. Он был неосторожен. Сколько всего Орден видел без его ведома? Насколько сильно он влип? Но когда они с Люпином движутся в сторону Тисовой Улицы, Гарри понимает: если бы Орден знал, что он регулярно исчезает и колдует, кто-нибудь наверняка бы уже высказался. Может, слежку установили совсем недавно. Если подумать, последнюю неделю он и впрямь не отходил далеко. (И не потому, что надеялся, будто Том заглянет, или что-то в этом роде.) «Надеюсь, так и есть», — думает он, шаркающей походкой идя по тротуару и держась за свой край носилок. Те ничего не весят благодаря чарам левитации, но они сохраняют вид, будто несут их, для приличия. Люпин всё ещё немного ошарашен после заклинания Гарри; его походка нетверда, его то и дело заносит в сторону, прежде чем он выравнивается. Он молчит, что Гарри вполне устраивает — он понятия не имеет, что сказать своему старому профессору. Человеку, который сделал его крёстным, а потом погиб на войне, развязанной монстром, чей смех до сих пор звенит у Гарри в ушах. По спине пробегает дрожь, не имеющая ничего общего с остаточным холодом дементоров. Они опускают носилки у входной двери и вдвоём втаскивают Дадли через порог в тёплый дом. Дадли жалко хнычет, пошатываясь на ногах, его лицо с каждой секундой зеленеет. Гарри морщится, охваченный чувством дежавю. — Дадли? — доносится из гостиной голос Петуньи, её шаги приближаются. — Дадличек, милый, уже поздно, почему ты… Дадличек! — визжит она, бросаясь вперёд. Её взгляд прикован к сыну, который именно в этот момент и извергает содержимое своего желудка на тёмно-зелёный ковёр. Люпин морщится, пытаясь отстраниться, но рвота попадает ему на ботинки. — Дадличек! Что с тобой? Вернон! ВЕРНОН! Гарри вздыхает и выскальзывает из-под руки Дадли, как раз когда из гостиной галопом выносится его дядя. Люпин осторожно следует его примеру, придерживая Дадли за широкое плечо, но Вернон грубо отталкивает его руку, взваливая весь вес сына на себя. — В чём дело, сынок, что случилось? — Дадличек, милый, скажи мамочке, что с тобой стряслось! — Тебя ограбили, сынок? — ВЕРНОН! Звони в полицию! О, мой милый, о, мой бедный мальчик! — Его не грабили, — вздыхает Гарри, но тётя с дядей уже впадают в истерику и не слышат его, утаскивая Дадли в гостиную. Гарри качает головой и переглядывается с Люпином. — Советую тебе убираться отсюда, пока есть возможность. — Я… нет, я… я останусь, — отвечает Люпин, звуча довольно ошеломлённо. Он с отвращением смотрит на свои забрызганные ботинки. — Кто-то должен… объяснить, что произошло. Гарри пожимает плечами. — Твои похороны. — Гарри, — рука Люпина выстреливает и мёртвой хваткой вцепляется ему в плечо. Всё тело Гарри каменеет. — Что? — Ты в порядке? Гарри смотрит на обеспокоенное лицо Люпина, а затем осторожно высвобождается из его хватки. — Зашибись. В гостиной Вернон мечется между кухонным столом и диваном, где Дадли, ссутулившись, сидит в объятиях Петуньи, всё ещё зелёный и издающий невнятные стоны. Едва завидев Гарри, Вернон взревел: — Ты! Это ты сделал с моим мальчиком! Он чувствует за спиной Люпина, но присутствие другого взрослого ничуть не мешает Вернону яростно надвигаться на Гарри, обеими руками метя ему в горло. Кончики пальцев касаются кожи. Это происходит не нарочно. Вот в чём дело. Позже, прокручивая в голове события той ночи, Гарри будет клясться, что не хотел. Но, как и тогда, когда он много лет назад раздул тётушку Мардж, его магия сработала сама по себе, вне сознательного контроля. Чистый инстинкт. Магия вырвалась из него ало-золотой волной. Она окатила Вернона, с оглушительным ТРЕСКОМ швырнув его на стол и разнеся тот в щепки. Он рухнул, тяжело приземлившись на линолеум среди обломков дерева и трепещущей скатерти. Петунья закричала. Дадли застонал. …Вернон не издал ни звука. Белая скатерть краснеет. — Гарри, — выдыхает Люпин. Блять. Гарри смотрит на расползающееся красное пятно на скатерти. Я что, убил его? Он резко вдыхает и подаётся вперёд, падая на колени рядом с недвижным телом Вернона. Глаза закрыты. Кровь, кажется, идёт из затылка. Но его необъятная грудь медленно вздымается и опускается, а густые усы подрагивают с каждым вздохом. С дрожащим выдохом Гарри достаёт палочку и накладывает диагностическое заклинание — которое подтверждает, что угрожающая жизни рана находится на затылке Вернона, — а затем заклинания полевой медицины, которые ему не раз приходилось применять и на коллегах, и на себе. Этот хотя бы выживет. Он работает быстро и молча, не обращая внимания на продолжающиеся вопли Петуньи, на пыхтение Люпина, сдерживающего её, и на невнятное бормотание Дадли с дивана. Наконец, залатал и убрав за собой, Гарри опускается на пятки, выпуская воздух, который, кажется, не вдыхал целую минуту. Руки и ноги дрожат, голова слегка кружится. — Он в порядке, — говорит он, и его правота тут же подтверждается, когда Вернон начинает приходить в себя. Гарри, пошатываясь, поднимается на ноги, немного отступает и взмахом палочки чинит стол, а испорченную скатерть попросту испаряет. Слыша, как кряхтит поднимающийся на нетвёрдые ноги Вернон, Гарри за долю секунды принимает решение. Направив палочку в уже растерянное лицо Вернона, он произносит: — Обливиэйт. — Гарри! — в ужасе восклицает Люпин, всё ещё удерживая Петунью, которая истерично вопит: «Убийца!», «Скорую!», «ВЕРНОН!» — и пытается вырваться. — Так будет лучше, — мрачно говорит Гарри, поворачиваясь и нацеливая палочку на Петунью. — Обливиэйт. Она обмякает в руках Люпина, её лицо становится пустым, а крики резко обрываются. — Гарри, не надо… — Обливиэйт. Он помогает усадить Люпина и Петунью на диван напротив Дадли, который растерянно смотрит на Гарри. Губы его шевелятся, но разобрать слова невозможно. — Прости, — бормочет Гарри, морщась при мысли о том, что сейчас превратит и без того помутневшие мозги кузена в полную кашу. — Обливиэйт. Он убирает палочку. — Что происходит? — невнятно произносит Петунья, моргая. — Ве-Вернон? — Я здесь, Пэт, — хрипит Вернон, ковыляя к ней, опираясь на спинку дивана и уставившись на Люпина. — А ты кто такой? Один глаз Люпина трепеща закрывается, а другой — нет. Чувство вины свинцовой гирей оседает в животе Гарри. Ему следовало быть осторожнее, не торопиться с заклинаниями. Не зря же Авроры обычно вызывают отряд по стиранию памяти, когда в деле замешаны магглы-свидетели. — Это Ремус Люпин, мой старый профессор, — тихо объясняет Гарри. — На меня и Дадли напали, но Люпин помог нам отогнать тварей. — Напали? — требует ответа Вернон, поворачивая бледное лицо к Гарри. Мало что можно сделать с потерей крови без зелий, да и Вернон вряд ли бы их перенёс. — НАПАЛИ?! — С ним всё будет в порядке. — Что случилось, пупсик? — дрожащим голосом спрашивает Петунья, пересаживаясь на другой диван и кладя ладони на предплечья Дадли. — Расскажи мамочке, что с тобой случилось. — Петунья, — повышает голос Гарри, чтобы перекричать Вернона, который снова заводится, — Петунья. — Что? — рявкает она через плечо. — Это были дементоры. Она резко вдыхает, её глаза расширяются от узнавания. — Дементо… чего? — требует Вернон. — Де-мен-то-ры, — чеканит Гарри, не сводя глаз с тёти. — Я знаю, ты знаешь, кто это. С Дадли всё будет хорошо, он просто немного не в себе. — НЕ В СЕБЕ? — гремит Вернон, но Гарри с него хватит. — Я ухожу, — внезапно заявляет он и тут же исполняет сказанное, пользуясь всеобщим замешательством, чтобы сбежать в свою комнату. Руки дрожат. Он заставляет их замереть. Хотя с бешено колотящимся сердцем он ничего поделать не может. Он швыряет разбросанные пожитки — в основном одежду — обратно в сундук, хватает пустую клетку Хедвиг, уменьшает до карманного размера и то, и другое, а затем, всего через минуту после подъёма, с грохотом сбегает по лестнице с палочкой в руке. Он игнорирует родственников и решительным шагом направляется к Люпину, который растерянно моргает, глядя на него. Гарри вздыхает. — Ты ведь не в состоянии Аппарировать, да? Люпин снова моргает, хмурясь. — Га-рри? — Мне правда очень жаль за всё это, — тихо говорит Гарри, чувствуя комок в горле. — Ступефай. Люпин падает вперёд, без сознания, прямо в подставленные руки Гарри. — НЕ СМЕЙ КОЛДОВАТЬ В ЭТОМ ДОМЕ! — орёт Вернон. Гарри подумывает о ещё одном «Обливиэйте», но, видя безумный взгляд Вернона и бледное лицо Петуньи, решает, что теперь уже, чёрт возьми, на всё плевать. Он поднимает палочку, крепко удерживая Люпина, и Аппарирует. Они появляются в тёмном переулке, в который он обычно целился в другом измерении, и он с облегчением видит, что здесь он такой же пустынный и скрытый. Он осторожно опускает Люпина на землю, а затем оседает сам — ноги подкашиваются. Дрожа, он подтягивает колени к груди, зажимает между ними голову и заставляет себя дышать глубоко, раз за разом, обхватив себя руками. Он понятия не имеет, как долго сидит на твёрдой земле, дрожа всем телом, как осиновый лист, пока друг его родителей лежит без сознания рядом. Может, минуту, а может, час; время теряет всякий смысл, когда адреналин отступает. Зато теперь не скучно. Он глушит истерический смех в сгибе локтя. Хотя смеяться приятно. Освобождает. Он смеётся ещё, пока последнее напряжение, наконец, не покидает его тело, оставляя его в странном оцепенении. Устало он кое-как поднимается на ноги. — Реннервейт, — произносит он, и тут же следует третий за эту ночь «Обливиэйт» в сторону Люпина. — Вы потратили сегодня много сил, отогнав двух дементоров, позаботившись обо мне и моём кузене, а затем Аппарировав нас сюда. Спасибо, — говорит Гарри мягким голосом. Люпин моргает, один его глаз закрывается медленнее другого. Гарри морщится и, когда Люпин просто оседает на землю, накладывает безмолвное диагностическое заклинание. Отдых должен помочь. Проблема лишь в том, чтобы доставить его в штаб-квартиру Ордена в целости и сохранности, а потом Гарри останется только скрестить пальцы, чтобы остальные не задавали слишком много вопросов. Гарри проводит ладонью по лицу и тяжело выдыхает. В любом случае, оставаться здесь они не могут. — Давайте, Люпин, поднимайтесь, — говорит он, закидывая одну руку Люпина себе на шею и, пошатываясь, выпрямляется. — Надо в дом. — В дом, — бормочет Люпин, тяжело опираясь на Гарри, но умудряясь идти самостоятельно. — Вот именно, сэр, — пыхтит Гарри, ковыляя по тротуару и сворачивая на Площадь Гриммо. — Надо убираться с улицы. Вот только когда они добираются до места, которое, он был уверен, знал как свои пять пальцев, дома и след простыл. Странно. Он хмуро смотрит на дома номер одиннадцать и тринадцать. Ничего не понимаю. Ни один из этих домов не подходит. Почему он вообще здесь? Он бросает взгляд на Люпина, чей блуждающий взор иногда застывает на чём-то, чего Гарри не видит. Гарри открывает рот, но вместо вопроса, который он хотел задать, с губ срывается растерянное: — Рон?! Его лучший друг появляется из ниоткуда так внезапно, что он вздрагивает. — Гарри! Рон врезается в него, выбивая воздух из лёгких. И, наверное, это к лучшему, потому что глаза начинает жечь, и, будь у него кислород, он бы, скорее всего, разрыдался. Он обхватывает Рона свободной рукой и утыкается лицом в шею лучшего друга. Усталое тело снова начинает сотрясать дрожь сдерживаемых слёз. Рон. Подростково-нескладный и тощий, каким Гарри его не помнил, но это был он, Рон, без тени сомнения, и Гарри вцепился в него что было сил. Он чувствует такую глубокую, всепоглощающую потерю, что ему приходится несколько раз сглотнуть и насильно опустить руку, когда Рон отстраняется, чтобы сунуть ему в ладонь записку.

Штаб-квартира Ордена Феникса находится по адресу: Лондон, Площадь Гриммо, дом двенадцать.

Гарри глубоко выдыхает, глядя вверх на знакомый вид своего дома. Дом Сириуса. Плевать. — Подсоби, дружище, — сдавленно произносит он, и Рон без лишних слов подныривает под другую руку Люпина. Вместе они поднимаются по ступеням и заходят в дом, где их встречает, кажется, всё семейство Уизли в сборе, толпящееся в прихожей. Следующие несколько минут сливаются в сплошной вихрь приветствий, встревоженных возгласов и суеты. Его подталкивают вниз по лестнице на кухню, где он тут же попадает в объятия поджидавшего его Сириуса. Гарри утыкается лицом в грудь крёстного, вдыхая знакомый запах. Он вымотан так, как не был уже очень давно. Его осторожно усаживают на стул, ставят перед ним чашку чая, а следом и домашние булочки. Гарри настолько ошеломлён количеством обеспокоенных людей, столпившихся вокруг, что едва разбирает, что они говорят. Он растерянно смотрит на них, видит, как шевелятся их губы, но голоса сливаются в невнятный, неразборчивый гул. — Гарри. Один голос прорезает шум, и его голова поворачивается, словно дёрнули за ниточку. Том маячит у входа в кухню; карие глаза пылают, красивые черты искажены чем-то, что помутнённому сознанию Гарри кажется искренним беспокойством, и он вдруг отчаянно жаждет покоя, который приносит лишь кожа Тома. — Эй… — выдавливает он из себя, а тоска обжигает его изнутри, словно лесной пожар. Собственный голос прорывает пелену. Голоса остальных становятся чётче и наконец обретают смысл. — Ох, Ремус, — кудахчет миссис Уизли, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу Люпина, пока тот покачивается, сидя на кухонном диване. — Дементоры — и впрямь мерзкие твари. Слава Мерлину, ты оказался рядом и помог Гарри. Мистер Уизли во главе стола лихорадочно строчит письмо, даже не пытаясь скрыть пергамент от заглядывающих ему через плечо близнецов — о, Фред, как же я рад тебя видеть. Взгляд Сириуса мечется между Гарри и Люпином, лоб прорезала глубокая морщина. Джинни смотрит обеспокоенно, и Гарри поспешно отводит взгляд — у него нет никаких сил на общение с подростковой версией своей бывшей. — Дружище, вид у тебя вымотанный, — заявляет Рон, стянув одну из булочек Гарри и откусывая от неё. — Да, — слабым голосом отвечает Гарри. — Так и есть. Тут же, словно на зов, рядом с ним материализуется миссис Уизли и ласково хлопает его по плечу. — О, бедняжка ты моя, тебе и впрямь нужно в постель. Отдых пойдёт тебе на пользу. Можешь переночевать в комнате Рона. Взгляд Гарри притягивает к Тому; тот всё так же стоит, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. Он уже смотрит в ответ. — Я лучше в отдельной, — слышит он собственный голос, не отрывая взгляда от Тома. — Мне… снятся кошмары. Не хочу будить Рона. Я займу старую комнату Сириуса, на самом верху. Губы Тома изгибаются в слишком уж знакомой ухмылке.