complete me, so incompletely

Вопреки тому, что думали его друзья, никакой тяги к смерти у Гарри на самом деле не было. Ему просто было не особо-то и важно, жив он или мёртв, а это совершенно другое дело. Вроде как. Гермиона вечно твердила, что это практически одно и то же, и пусть она почти всегда оказывалась права, Гарри чувствовал: это как раз тот случай, когда она вопиюще неправа. Ну, или хотя бы немного. Где-то околонеправа. Моргая, ослеплённый бесконечным морем белизны, он пожалел, что уже никогда не сможет поспорить с ней о градациях правоты за кружкой пива. Поднявшись на ноги, он терпеливо ждёт, когда клубящаяся белая пустошь вновь примет знакомые очертания вокзала Кингс-Кросс — так же, как в прошлый раз, когда он здесь очутился. Только ничего не происходит. — Да ладно, — нахмурившись, пробормотал он. — Не может же быть, что это всё. Его голос тает в белой мгле, звук рассеивается, пока он сам не перестаёт быть уверенным, говорил ли он вообще. Жутковато. Волосы на затылке встают дыбом. Разве смерть не должна приносить покой, смирение и всю эту лабуду? Где же поезд, что умчит его дальше, за великую Грань, где его ждут все умершие любимые? — Есть кто? — окликнул он, кружась на месте. Вокруг лишь белизна, белизна, белизна. Звук его голоса исчезает в эфире, и воцарившаяся тишина, зловещая и тяжкая, давит на уши, словно он оказался на многокилометровой глубине под толщей воды. Он смотрит вниз, на своё тело, чтобы убедиться, что оно у него есть, что в этой тревожной белизне существует хоть что-то плотное. Он топает ногой, и пускай это не производит ни звука, под ногами и впрямь ощущается что-то твёрдое. Он делает робкий шаг вперёд, и, когда жуткая белизна никак не меняется, решает, что можно с тем же успехом и продолжить путь. Он понятия не имеет, как далеко идёт и сколько времени это занимает. Время, похоже, утратило всякий смысл, что, он полагает, логично; а вот что лишено всякого смысла, так это то, что его мочевой пузырь становится всё настойчивее, чего быть ну никак не должно, учитывая, что: 1) он мёртв, и 2) если время не имеет значения, то и неотложных телесных нужд у него быть не может. Увы, в конце концов ему пришлось прервать своё странствие и замереть, переминаясь с ноги на ногу в классическом танце «хочу-в-туалет», который, судя по всему, заложен в самой ДНК каждого человеческого существа. — Есть кто? — снова кричит он, на сей раз чуть громче, но звук растворяется так же, как и прежде. Ледяные пальцы тревоги скребут по спине, тишина снова наваливается. Её было проще игнорировать, пока он не осознал, до чего же жутко и быстро она возвращается. Он разрывается: то ли издать хоть какой-то звук, чтобы пробиться сквозь это жуткое безмолвие, то ли молчать, чтобы не чувствовать, как тишина снова со всей силы бьёт по барабанным перепонкам. В итоге, странное чувство приличия заставляет его открыть рот. — Мне отлить надо! В ответ — оглушительное ничто. — Я серьёзно! — он оглядывается, всматриваясь в клубящийся белый туман, пытаясь уловить хоть намёк на реакцию на своё предупреждение. Ничего. И вот Гарри, поёжившись, расстёгивает ширинку, берёт дело в руки и раскрашивает белую мглу жёлтым. По крайней мере, на мгновение — пока и это не исчезает так же, как до того исчезали все звуки. Но, по крайней мере, заправив всё обратно и удовлетворив телесную нужду, он чувствует себя лучше. Вот только… если у него есть эта потребность, логично предположить, что остались и другие. Сон. Голод. Жажда. За всё время блужданий он так ни на что и не наткнулся; как, чёрт подери, ему выживать за счёт пустоты? Разве можно умереть дважды? Или он так и будет брести вечно, изнывая от жажды, будто в глотку сунули раскалённую добела кочергу, и от голода, от которого в желудке отрастут зубы, и он начнёт грызть, рвать и пожирать сам себя? Впервые с тех пор, как он здесь очнулся, Гарри чувствует настоящий страх. Может, ему и впрямь плевать, жив он или мёртв, но застрять в этой бесконечной пустоте, полуживым, в одиночестве, и вечно страдать? …Он что, в аду? Движения дёрганые. Он снова идёт, пытаясь продышаться сквозь панику, что сжимает грудь тисками, удушающая почти так же, как и тишина, безжалостно давящая на уши. Так вот оно что? Так называемый покой в конце пути? Он свихнётся через пару недель. А то и раньше. Да и, если быть до конца честным с самим собой, он и до этого-то не отличался особой стабильностью. Из горла вырывается булькающий смешок, его истеричный край тает вместе с крошечным всхлипом, что следует за ним. — Серьёзно, Повелитель? И вот, в мгновение ока, Гарри больше не один. У сущности перед ним нет никаких отличительных черт; она, кажется, целиком состоит из чёрных полотнищ развевающейся ткани и резко выделяется на ослепительно-белом, мглистом фоне. Больше всего это походит на дементора, вот только радость никто не высасывает, и ледяным холодом не веет. Хотя жутко, конечно, что, как полагает Гарри, в данном контексте на удивление уместно. — Что? — хрипит он, застыв на месте. — Я-то надеялась на что-то повеселее, чем прогулка, ссаньё и срыв, — сущность, кажется, склоняет голову набок, хотя трудно сказать, есть ли у неё вообще голова, чтобы её склонять. — Честно, где огонь, где неповиновение, где вот это «пошёл ты, мир, я Гарри Поттер»? Тебе повезло, что Волдеморт так и не догадался, что сломать тебя хватило бы лёгкой сенсорной депривацией и часа одиночества. — Прошу прощения? — Хотя, полагаю, ты уже давно сломлен, не так ли, Повелитель? Сущность исчезает, и Гарри остаётся лишь моргать, глядя в бескрайнюю белую пустошь. — И, скажу я тебе, это было скучновато, — голос звучит прямо у уха, так близко, что Гарри шарахается вперёд, пытаясь уйти от него, а по коже от тревоги и нешуточного страха ползут мурашки. Он резко оборачивается — сущности нет, — и голос звучит уже у другого уха: — Я-то рассчитывала на Джинни, на великую, эпичную историю любви, но ты умудрился и её профукать. Спина Гарри деревенеет, веки трепещут и закрываются при воспоминании о том, как его отношения с треском провалились и сгорели дотла на пепелище войны. — Пошёл нахуй. — Уже лучше, но всё ещё довольно беззубо. Я ведь не прошу о многом, Повелитель. — Почему ты всё время так меня называешь? — требует Гарри, открывая глаза. Сущность прямо перед ним издаёт тошнотворный звук — будто по алюминию скребут ножом, а в стиральной машине вместе с бельём крутится гравий. Теоретически, это мог бы быть смех — хотя и самый ебанутый из всех, что Гарри когда-либо слышал. — Боже, до чего же ты иногда тугодум, а? Мантия, палочка и камень, знакомо? — Но… это же просто сказка! Ты не можешь говорить всерьёз. — Я бы мог сострить про «смертельную серьёзность», но это, право, ниже моего достоинства. Хотя, полагаю, отказавшись, я всё равно невольно это сделал, но, уверен, никто не будет сильно возражать. Гарри растерянно оглядывается, но куда бы он ни бросил взгляд, сущность оказывается там же. Но больше никого. — Так ты, значит, и есть Смерть? — Динь-динь-динь. Поттер получает приз. — …Правда? — Нет. Внезапно сущность оказывается так близко, что заслоняет собой всё, и Гарри испуганно отшатывается. — Ты мёртв, — говорит Смерть, зловеще нависая над ним. — Мертвецам призы не положены. Смерть не движется, как люди; она просто есть — то прямо перед ним, то за спиной, то каким-то образом повсюду. Мозг просто плавится от попыток это осмыслить. Гарри сглатывает, изо всех сил стараясь не обращать внимания на настойчивый стук сердца. — Зачем ты это делаешь? Чего ты хочешь? — А я почём знаю? Общая концепция, конечно, имеется, но в основном они там импровизируют на ходу. — Кто — «они»? — Не твоего ума дело. Всё равно не поймёшь, твой мозг не выдержит. Но нам и впрямь пора бы уже приступать, не находишь? Гарри пытается отступить, но не может — ноги словно вросли в то, на чём он стоит. Он застрял. Пульс подскакивает ещё на одну отметку. — Можешь просто… отправить меня дальше? Разве нет никакого поезда до Грани? — О-о-о, хочешь повидать родителей? Крёстного, быть может? — издевательский тон до странного ужасен, и Гарри лишь силой воли удерживает одеревеневшие конечности от дрожи. — Я… ну, да. — Это приказ, Повелитель? Гарри сглатывает, решая, что попытка не пытка. — Да. Да. Я приказываю тебе доставить меня за Грань — в Загробную Жизнь. Не работает. Смерть лишь снова смеётся тем своим тошнотворным смехом. — А с чего ты взял, что это не оно? Может, именно сюда души и попадают после смерти. Может, ты именно там, где тебе и суждено провести вечность. — Но я… это не может быть правдой! — Почему же? Что смертные вообще могут знать о том, что происходит после Меня? Паника грозит перехватить Гарри горло. — Нет. Там… там есть что-то ещё. Должно быть. Смерть делает вид, что разглядывает свои ногти, вот только у неё нет ни рук, ни ладоней, ни тем более ногтей. — Возможно. А возможно, и нет. Гарри облизывает пересохшие губы. — В прошлый раз Дамблдор сказал, что я могу пойти дальше, если захочу. Я хочу. Я хочу уйти. С меня хватит. — Всегда было интересно: почему из всех людей ты встретил своего старого директора? Почему не родителей или хотя бы крёстного? Разве это не было бы логичнее? Гарри игнорирует размышления Смерти, поскольку у него всё равно нет толкового ответа, да и, к тому же, Смерть первая его проигнорировала. Несмотря на весь ужас его положения — он застыл на месте, а какая-то жуткая древняя сущность, одержимая желанием его извести, над ним издевается, — под кожей закипает досада, почти доводя до слёз. — Пожалуйста. Я готов умереть. Просто позволь мне уйти. Всё чернеет. Гарри и представить не мог, что будет скучать по белизне. Голос Смерти отдаётся эхом в черепе, который, кажется, вот-вот взорвётся. — Нет.

***

Болит всё. Нога в огне. И лоб, и лёгкие, и в особенности горло. Каждый судорожный вдох — агония, малейшее движение — невыносимая пытка. Всхлип застревает в горящем горле, когда он заставляет себя открыть глаза; он мутно моргает, очки впились в переносицу так сильно, что режут кожу. То, что он видит, лишено всякого смысла. Он привязан к огромному мраморному надгробию, обмякнув на верёвках, туго стянувших его от груди до самых ног. Верёвки красные, мокрые и блестящие, но при этом ничуть не поддаются; его намертво приковали к могильному камню. У самых ног он едва различает бесполезно лежащую палочку. По траве раздаётся тихое шуршание чешуи, и он давит всхлип при виде змеи, которую в последний раз видел разрубленной надвое мечом Гриффиндора в руках Невилла; теперь она отползает от него к огромному каменному котлу в нескольких шагах оттуда. Этого не может быть, не снова, не снова, прошу, не снова… Но вопреки отчаянным мольбам Гарри, рядом с котлом на земле лежит Хвост, рыдая и хныча, и прижимая к себе культю. А рядом с ним, склонившись над котлом, — Смерть. — Глазки-то лучше прикрыть, — произносит она, и от этого жизнерадостного тона Гарри невольно повинуется. Даже сквозь веки алмазные искры, вылетающие из каменного котла, ослепительно яркие, и он зажмуривается ещё сильнее, дрожа всем телом. Он безуспешно пытается вырваться из пут; они слишком тугие, узлы завязаны слишком тщательно. У Гарри начинается гипервентиляция, он напуган куда сильнее, чем в белой пустоте, и каждое нервное окончание пылает болью. Это точно ад. Его заставили заново пережить одно из самых жутких воспоминаний, его тело почти полностью сломлено, он беспомощен, как дитя. Вот только… он не дитя. Больше нет. — Давай-ка сделаем поинтереснее, м? — тон Смерти остаётся жизнерадостным. Яркий свет исчезает, и Гарри нерешительно открывает глаза. В тот же миг ночной воздух сотрясают громкие хлопки! — их слишком много, чтобы сосчитать, все один за другим. Вперёд, нетвёрдо ступая, выходят люди в тёмных мантиях и серебряных масках, а над поляной стелется тяжёлый белый пар из котла. Гарри едва удостаивает их взглядом. Он слишком занят, пытаясь обуздать эмоции, чтобы выбраться из этого сраного балагана, потому что он не беспомощное дитя и категорически отказывается проходить через это испытание снова. Пока Пожиратели Смерти подбираются ближе, он размышляет над режущим проклятием, но решает, что акцио будет проще; невербальные, беспалочковые заклинания ему никогда толком не давались. Он выталкивает магию из кончиков пальцев и готов разрыдаться от облегчения, когда палочка у его ног, качнувшись, взлетает в воздух и ложится в ладонь. Пальцы смыкаются на древке, и в следующую секунду он выдыхает шёпотом диффиндо в сторону верёвок. Те падают, сваливаясь мокрой кучей у его ног. Правда, у этого есть непредвиденный побочный эффект: он заваливается вперёд и падает лицом в траву бесформенной кучей — нога не выдерживает веса. Сердце колотится, кровь стучит в ушах так громко, что он почти не слышит, как один из Пожирателей Смерти произносит: — Мой Лорд? Убраться, убраться, убраться, — мысленно повторяет Гарри, отрывая лицо от земли и скрежеща зубами от боли, что жидким огнём простреливает ногу, пока он кое-как садится. Портключ, хватай сраный портключ! Тонкий, настойчивый голосок пытается пробиться сквозь панические мысли, пока Гарри дико озирается, пытаясь отыскать взглядом Кубок Трёх Волшебников, который должен быть где-то рядом. Наконец он находит его — поодаль, рядом с телом, которое, как он предполагает, принадлежит Седрику. Смотри. Всё не так. Смотри. Он пытается отдышаться и неохотно отрывает взгляд от портключа, заставляя себя присмотреться, пока мозг быстро сверяет увиденное с воспоминаниями. Волдеморта нет. Никто не восстал из котла. Хвост всё так же скорчился рядом, хныча и прижимая к груди культю. Так откуда здесь уже Пожиратели Смерти? Никто ведь их не призывал. Кроме… Кроме Смерти. Вот только и Смерть теперь тоже исчезла. Дальше в своём анализе Гарри продвинуться не успевает. Котёл взрывается; на мгновение озаряя поляну, словно фейерверк, швыряя его, и приближающихся Пожирателей Смерти, и Хвоста, и даже змею прочь, во тьму. Падение смягчает мраморное надгробие, но Гарри предпочёл бы, чтобы этого не случилось; кажется, будто спина сломана пополам, и он не может сдержать вырвавшийся крик боли. Похожие крики эхом разносятся в ночи, но гораздо дальше, почти неразличимо. Гарри едва может соображать — боль слепит своей яростью. Дрожащие пальцы, однако, всё ещё сжимают палочку, и с полным отчаяния всхлипом он пытается унять свой расколотый разум, чтобы вспомнить хоть какое-то заклинание, любое, которое могло бы ему сейчас помочь. В тёмных, взорванных коридорах сознания он находит заклинание, которое используют в основном для полевой медицины и которому он научился на тренировках Авроров. Он применял его так часто, что оно стало почти инстинктивным; возможно, поэтому это единственное, что он может сейчас вспомнить. Он направляет палочку на ногу и, всхлипывая, произносит заклинание. Из воздуха возникает шина, обхватывает ногу, фиксируя её. Тот факт, что он вообще может двигать руками, наводит его на мысль, что спина на самом деле не сломана, так что он ничего не делает с болью, расходящейся от позвоночника. Опираясь на мраморное надгробие, он наконец-то поднимается на ноги, опасно пошатываясь на ноге в наспех наложенной шине. Он делает пару глубоких вдохов, но тут же понимает, что так только больнее. Он поднимает голову, чтобы оценить обстановку. Котла больше нет; видимо, разлетелся на миллион крошечных осколков. Ни у кого ещё не хватило сил подойти ближе, но он знает, что это лишь вопрос времени. Ему отчаянно хочется сбежать, но тот тихий голосок, что умолял его посмотреть, возвращается, и теперь говорит нечто такое, от чего по ноющей спине пробегает холодок. Ты можешь убить его сейчас. Ради общего блага. Гарри задыхается, втягивая воздух, который режет лёгкие, как ножи, и думает, каким же, блять, мазохистом надо быть, чтобы в такой момент вообще думать об общем благе. Он бы лёг здесь и умер, если бы не боялся снова оказаться в белой пустоте. Нахуй общее благо. Нахуй Волдеморта. …И всё же, ковыляя вперёд и волоча за собой почти бесполезную ногу, он движется в сторону разнесённого вдребезги котла, а не к портключу. Он держит палочку перед собой, с проклятием наготове, и как может, отгоняет панику. Нужно торопиться. Пожиратели Смерти могут вернуться в любую секунду; он уже слышит, как они приближаются. На месте, где когда-то стоял котёл, образовался небольшой кратер, а на его дне, в тёмной ткани, скорчившись, лежит кто-то, очевидно, человек. Когда Гарри подходит к краю кратера, фигура на дне шевелится, и её стон едва слышен за приближающимися голосами Пожирателей Смерти. Гарри сжимает палочку так, что костяшки белеют. Вот оно. Одно проклятие, и всё закончится. Быстрее! Быстрее! Он поднимает палочку. Волдеморт поднимает голову. Вот только, когда их взгляды встречаются, Гарри смотрит не в красные глаза со змеиными зрачками. На него смотрит Том Риддл — точно такой же, каким был, когда Гарри с головой нырнул в его дневник. Прежде чем Гарри успевает среагировать, Томдеморт вскакивает на ноги и взбегает по небольшому склону, пока они не оказываются лицом к лицу. — Что происходит, что случилось? Гарри тупо открывает и закрывает рот, не в силах издать ни звука. Ни ответа, и, что самое важное, ни проклятия, которое могло бы покончить с жалкой жизнью Волдеморта в этот самый день его воскрешения. Давай, давай же! Не думай, просто убей его! И тут над их головами, озаряя ночь, проносится красная вспышка заклинания. Гарри инстинктивно пригибается, нога от резкого движения едва не подкашивается. Времени больше нет — он не может здесь оставаться; ему нужно убираться. Он не в том состоянии, чтобы в одиночку сражаться с десятками Пожирателей Смерти. Пожиратели Смерти быстро сокращают расстояние, чёрные мантии развеваются в спешке, серебряные маски отсвечивают в свете зажжённых палочек. Томдеморт издаёт потрясённый звук и застывает. Гарри, впрочем, едва это замечает, слишком занятый попыткой представить в мыслях дом. Ему нужно уйти, перегруппироваться, и для этого ему не нужен чёртов портключ. Заклинания начинают лететь в их сторону от Пожирателей Смерти… Он поднимает палочку, крутится на пятке… Домой, домой, домой… Чья-то рука хватает его за… Эйфория… На территории антиаппарационные чары… Блять… Из горла вырывается крик, когда он вливает ещё больше магии в эфир, прорываясь сквозь барьеры… Втянутый в тонкую трубу, а затем выплюнутый с другой стороны, Гарри падает на землю. У него нет сил даже возразить, когда он понимает, что кто-то приземлился прямо на него. Почему ему никогда не дают просто отрубиться от боли? Почему он должен терпеть снова и снова? — Что только что произошло? Его незваный попутчик скатывается с него, не слишком-то деликатно, и Гарри втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Перед глазами всё плывёт, тонкая пелена окрашивает всё в красный цвет. Он не помнит, чтобы ему когда-либо было так больно, а это, учитывая его жизнь, о многом говорит. — Ты в порядке? Беспокойство звучит почти искренне. Гарри одолевает искушение расхохотаться над всей этой абсурдной ситуацией. В голове всё кружится, своими покрасневшими глазами он видит, как мир темнеет по краям, и понимает — вот и всё. Он наконец-то достиг своего предела. Белая пустошь, встречай. Перед глазами — карие глаза, бледная кожа и волнистые тёмные волосы, когда Томдеморт склоняется над ним. Холодные, нерешительные пальцы мягко убирают чёлку Гарри со лба, и со странным чувством покоя Гарри ускользает в благословенную тьму.