complete me, so incompletely

Тома Риддла не так-то просто озадачить. Он сохраняет холодную голову под давлением, превосходно соображает на ходу и обладает поистине энциклопедическими познаниями во многих областях. Добавьте к этому его немалую магическую силу, ошеломительную внешность и обаяние, и вам вряд ли удастся отыскать ситуацию, из которой Том Риддл не вышел бы победителем. Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, он готов признать (в глубине своего безупречно-упорядоченного сознания), что, пожалуй, самую крохотную, микроскопическую, малюсенькую толику… ошарашен. Во-первых, он понятия не имеет, где находится, очнувшись посреди ночи на чём-то, что показалось ему кладбищем. Во-вторых, на него без всяких на то оснований напали какие-то взрослые незнакомцы, так что он примкнул к единственному ровеснику поблизости. В-третьих, его только что протащили парной аппарацией как минимум через три различных антиаппарационных барьера. И сделал это, судя по всему, подросток младше него. В-четвёртых, этот самый подросток лежит без сознания, с головы до ног покрытый кровью. И в довершение ко всем этим, по отдельности крайне странным, вещам, есть ещё и тот факт, что этот мальчишка, похоже, его родственная душа. Так что, да. «Немного ошарашен» — вполне точное описание текущего душевного состояния Тома. Он ловит себя на том, что не может перестать водить пальцами по лицу парня, хотя кожа того покраснела и стала липкой от крови. Отвращение, которое он обычно испытывал бы, пачкая так руки, улетучивается без следа, когда его накрывает всепоглощающая волна умиротворения, правильности и, чёрт возьми, почти эйфории. Все признаки налицо. Это его родственная душа. Том не понимает. Гадалка уверяла его, что у него её нет — и никогда не будет. «Ничто, кроме божественного вмешательства, не сможет соединить твою разодранную душу с её второй половиной». Одиннадцатилетний Том, только-только открывший для себя магию и пребывавший в полнейшем замешательстве, был до глубины души оскорблён тем, что его душу назвали «разодранной». Лишь позже, когда он наткнулся на ритуал создания хоркруксов, он понял, что гадалка, должно быть, заглянула в будущее весьма и весьма далеко. Он склоняет голову и проводит большим пальцем по щеке своей родственной души, приятно содрогаясь от чувства покоя. А судя по тому, что он читал и слышал от других, когда обе половинки пары примут связь, станет ещё лучше. Требуется титаническое усилие, чтобы оторвать взгляд от окровавленного юноши и попытаться понять, где они. Они очутились на крыльце тёмного таунхауса; единственная причина, по которой он вообще может разглядеть свою родственную душу, — это свет фонарей вдоль мощёной дороги, что виднелась внизу, у подножия лестницы. Он щурится и хмурится, глядя на странные автомобили, припаркованные в аккуратный ряд у тротуара. Они не похожи ни на один автомобиль, который он когда-либо видел. Повернувшись, он смотрит на фасад дома с его потрескавшимся кирпичом, грязными окнами и лёгким наклоном, намекающим на проблемы с фундаментом. Какого чёрта его родственная душа притащила их сюда? Он здесь живёт? Том полагает, это лучше, чем приют, но ненамного. Он недовольно морщится и нехотя встаёт. Они слишком уязвимы здесь, на открытом месте, и его слегка беспокоит, что те враждебные люди в мантиях и масках могут явиться за ними. Он пытается открыть входную дверь, но когда кладёт руку на серебряную ручку, та обжигает его. Он с шипением отдёргивает руку, со злостью уставившись на красный след на ладони. Использовать волшебную палочку для алохоморы он не может; они явно не в Хогвартсе, а ему ещё нет семнадцати. Можно было бы взять палочку его родственной души, но, поскольку тот тоже, скорее всего, несовершеннолетний, это всё равно не убережёт их от Министерства. (Они уже в пути после той аппарации?) Вглядываясь в тёмную, обманчиво-безобидную ручку, он приходит к выводу, что она, скорее всего, привязана к родовой линии владельца дома или к короткому списку допущенных посетителей. Том присаживается, хватает свою родственную душу за руку, морща нос от омерзительного прикосновения к его испорченной одежде, и прикладывает ладонь парня к дверной ручке. Замок щёлкает, и дверь распахивается. Он подхватывает свою родственную душу под мышки и втаскивает внутрь. Тот на удивление лёгок, и, хотя Том отнюдь не привык к физическому труду, ему без особого труда удаётся перетащить их обоих через порог, а затем захлопнуть за собой дверь. Он осторожно опускает свою родственную душу на пол в тёмном, мрачном коридоре. С непотушенных бра свисает паутина, обои отходят от стен большими потрескавшимися пластами, а пыль и грязь покрывают каждую поверхность второй, а то и третьей кожей. В затхлом воздухе висит неопознанный, густой запах, навевающий мысли о канализации и заплесневелом подвале приюта Вула — отвратительное сочетание, которым он не решается пачкать лёгкие. Салазар, что за убогое место. Он смотрит на свою родственную душу и качает головой. — О чём ты, чёрт возьми, думал, когда тащил нас сюда? Его бессознательная родственная душа не отвечает. Том вздыхает, а затем громко ругается, когда кто-то вдруг начинает вопить, ввергая в истерику целую стену портретов. Подавив искушение зажать уши руками, он быстро определяет, что визжащая банши — это большой позолоченный портрет с волшебно колышущимися шторами в нескольких шагах впереди. Женщина, бессвязно вопившая о «НЕЗВАНЫХ ГОСТЯХ» и «ГРЯЗНОКРОВКАХ» и требовавшая ответа на вопрос «КТО ЗДЕСЬ?», резко замолкает, когда он подходит к ней, и остальные портреты на стене, следуя её примеру, тоже утихают. Морщинистая ведьма выглядит совершенно спятившей: изо рта летит нарисованная слюна, а сама она безмолвно разевает рот, как вытащенная на берег рыба. — Том? Он хмурится, недоумевая, откуда эта совершенно незнакомая женщина знает его имя. Затем его взгляд цепляется за маленькую табличку под портретом, и глаза расширяются от шока. — Вальбурга? — Как это возможно? Ты выглядишь точь-в-точь как в школе, — шепчет портрет, прижимаясь ближе к раме. — А ты нет, — замечает он, чувствуя, как кружится голова. Согласно табличке, Вальбурга Блэк умерла в 1985 году. Этого не может быть. Портрет, кажется, краснеет и застенчиво разглаживает свои объёмные чёрные юбки, откидываясь назад. — Да, что ж… время берёт своё. О, но, Том, где ты был всё это время? И как ты до сих пор так молод? На ум приходит несколько теорий, но делиться ими с портретом старой одноклассницы он не намерен. Вальбурга всегда была дурой, и он сомневается, что сейчас она сможет предложить ему что-то ценное. — Что это за место? — спрашивает он вместо этого. — Площадь Гриммо, мой родовой дом, — гордо отвечает Вальбурга, выпячивая грудь. Почему она гордится этими зловонными руинами — для него загадка, но он издаёт подобающе впечатлённый звук; что угодно, лишь бы она не возобновила свой визг. — Понятно. Он… прекрасен. А кто здесь сейчас живёт? — О, сейчас только я и наш старый эльф. КРИЧЕР! Он подавляет вздрагивание от её рёва, натягивая на губы любезную улыбку. С лестницы доносится шарканье, и в поле зрения вползает древний, грязный домашний эльф, одетый лишь в омерзительную набедренную повязку. Он моргает, хмуро смотрит на покрытого кровью парня у входной двери, а затем с обожанием поднимает взгляд на портрет. — Хозяйка звала Кричера? Что Кричер может сделать для Хозяйки? — Позаботься о нашем госте, Кричер, — властно требует Вальбурга, одаривая Тома жеманной улыбкой. — Он старый друг. Он лишь улыбается в ответ, слегка склонив голову, а затем поворачивается к грязному эльфу. — Приготовь нам комнаты и набери ванну для моего… спутника. Но сначала перенеси его в место поудобнее. Эльф кланяется. — Конечно, друг Хозяйки, для Кричера это будет честью. Он щёлкает пальцами, и родственная душа Тома взмывает в воздух. — С тобой кто-то есть? — спрашивает Вальбурга, снова прижимаясь к краю картины, пытаясь разглядеть парня. — Кто это? — Разве ты его не узнаёшь? — спрашивает Том, сохраняя подчёркнуто ровный тон. — Нет, совсем нет. — У него был доступ в дом. Глаза Вальбурги сужаются. — Невозможно. Только кто-то из рода Блэков может пройти через дверь. А этот мальчишка уж точно не мой родственник. Я бы знала! Том издаёт неопределённый звук. — Полагаю, придётся спросить его, когда он очнётся. Поболтаем позже, Уолли. Её девичий смешок на знакомое прозвище был крайне неприятен, но он не подал виду — это сделало своё дело, отвлекло её, а это всё, что ему было нужно. Следуя за домашним эльфом и парящей в воздухе родственной душой вверх по скрипучей лестнице, он вскоре понимает, что остальная часть дома находится в таком же плачевном состоянии, как и первый этаж. Том сохраняет бесстрастное выражение лица на случай, если к нему решат пристать другие портреты старых одноклассников, но это даётся с трудом, когда повсюду изъеденные молью гобелены, грязная мебель и зловещий, безошибочный писк докси, прячущихся за пыльными шторами. Наконец, эльф приводит их в комнату, которая, как подозревает Том, была синей — когда-то, в прошлой жизни. Он кривит губы. Его родственной душе определённо предстоит многое объяснить, когда он соизволит проснуться. Эльф бесцеремонно бросает парня на кровать, поднимая большое облако пыли. — Осторожнее, — рявкает Том. — Не видишь, он ранен? Эльф бормочет что-то неразборчивое в ответ, затем шаркает в смежную ванную, чтобы набрать воду, как было приказано. Том испепеляет взглядом наглого эльфа, затем подходит к кровати, осторожно убирая чёлку своей родственной души со лба. Он вздрагивает от приятного ощущения, когда их кожа соприкасается, и проводит кончиками пальцев по окровавленной щеке парня, снимая его очки и кладя их на пыльную прикроватную тумбочку. Он садится на край кровати, морщась от вездесущей пыли, — но одежда на нём уже и так испорчена кровью и грязью, так что что значит какая-то пыль в общей картине? К тому же, это даже не его одежда; но эту загадку предстоит объяснить его родственной душе. Обхватив ладонью щёку своей родственной души, он задаётся вопросом, кто же скрывается под всей этой кровью и грязью. Он — вторая половина души Тома, тот, кого Судьба сочла его идеальной парой, так что, несомненно, он должен быть чрезвычайно красив. Вероятно, умён. Том уже знает, что он силён, хотя и, безусловно, более чем безрассуден. Какой у него голос? Какого цвета у него глаза? Было слишком темно, чтобы разглядеть, когда они были открыты, а это жалкое подобие комнаты освещается не более чем тусклым светом уличных фонарей сквозь грязные окна. Он хочет, чтобы парень уже проснулся, но, возможно, то, что он без сознания, ему только на руку: это даёт Тому время составить план, как привязать его к себе покрепче. Он отказывается становиться одной из тех пар, где одна родственная душа отвергает другую. Это дар, божественное вмешательство, если верить той гадалке, и он не позволит его растратить. К тому же, люди просты. Найди, что их мотивирует — обычно это либо деньги, либо власть, либо любовь, или комбинация всех трёх — и применяй кнут или пряник по обстоятельствам, и скоро у тебя будет послушный маленький последователь, готовый на всё ради тебя. А если ничего не помогает, всегда есть страх. Простая демонстрация того, почему переходить ему дорогу крайне неразумно, может оказаться весьма действенной, в зависимости от обстоятельств. Страх лучше всего работает в местах вроде приюта Вула, где он естественным образом находится на вершине пищевой цепи, так высоко над жалкими маггловскими сиротами, копошащимися в грязи, что едва их видит. Чтобы держать этих личинок в узде, требуется здоровая доза страха, и у них нет ничего, что Том мог бы захотеть и не смог бы просто взять, так что нет смысла применять другие методы контроля. В Хогвартсе его место на вершине требовало куда большей тонкости. К счастью, хитрость течёт в его жилах неразбавленной; ложь, уловки и интриги — его наследие. Маска, которую он являл миру, сделала его всеобщим любимцем — единственным исключением был тот старый козёл Дамблдор, и это следует списать на неопытную молодость Тома. До сих пор в приюте ему не требовались другие формы контроля, и потому он попытался занять в их противостоянии позицию силы, которую ещё не заслужил. …И, возможно, он был слегка напуган (как это бывает у маленьких детей), что Дамблдор пришёл, чтобы утащить его в психушку, и в свете этого разумного опасения действовал опрометчиво. Так что, да, один-ноль в пользу Дамблдора, но этот счёт не продержится вечно. А вот Том — продержится. Он нашёл средства, принёс необходимые жертвы и скоро будет на шаг ближе к вечной жизни. И теперь рядом с ним будет его родственная душа. Я прибегну к страху лишь в крайнем случае, душа моя. Он теряет счёт времени, сидя там, поглаживая большим пальцем щёку своей родственной души, нежась в их близости, и его вырывает из размышлений о своей невероятной паре голос эльфа, объявляющего, что ванна готова. Что создаёт следующую проблему: как ему вытащить свою родственную душу из этой заскорузлой от крови одежды и засунуть в ванну? Нос Тома морщится при взгляде на его уже грязные руки. У него нет ни малейшего желания пачкать их ещё больше, как и нет особого желания так ухаживать за своей бессознательной родственной душой. Он подумывает об эльфе, но быстро отбрасывает эту идею; низший домашний эльф вряд ли достоин раздевать и мыть его родственную душу. Он склоняет голову, разглядывая парня. …Это его собственная кровь? Он подносит руку к лицу своей родственной души. Мягкие, тёплые выдохи щекочут ладонь. Надо было, наверное, проверить это раньше. Ну да ладно. Откуда столько крови? Он практически купается в ней с шеи до пят. Брызги на лице (хоть и обильные) кажутся именно брызгами, вероятно, перенесёнными его собственными руками и руками Тома, так что вряд ли у него рана на голове. …Ему требуется исцеление? — Эльф, — зовёт он, совершенно забыв имя этого жалкого существа. — Ты владеешь целительством? Здесь есть какие-нибудь зелья? — Нет зелий, — бурчит эльф. — Нет целительства. — Тогда мне нужно, чтобы ты достал стандартное заживляющее зелье. И крововосполняющее тоже. Возможно, что-нибудь от боли. — Кричер не знает, с чего начать. Ах вот как. — Кричер может сходить в аптеку. Я уверен, у Блэков есть кредитная линия в большинстве лавок, не так ли? — Все счета были закрыты после смерти Хозяйки, — голос Кричера звучит странно сдавленно из-за кончины Вальбурги. Жалкое существо. Том раздражённо вздыхает. — Тогда укради. Мне плевать, как ты достанешь зелья, но достань их. В глазах Кричера появляется тревожный блеск, и злобная ухмылка искажает его уродливые черты. Он кланяется и исчезает, резкий хлопок его аппарации разносится по тихой комнате. Том будет надеяться, что тот вернётся, хотя и предполагает, что эльфа с такой же вероятностью могут убить во время ограбления; он даст эльфу час, прежде чем сочтёт это безнадёжным делом и придумает альтернативу. От его родственной души доносится тихий стон, и Том нетерпеливо хватает его за левую руку. — Ты очнулся? Как ты себя чувствуешь? Ещё один стон. Брови его родственной души сдвигаются, и за стоном следует тихий всхлип. Да, Том поступил правильно, попросив что-нибудь от боли; его заботливость станет отличным началом их отношений. Он слегка наклоняется вперёд, сжимая руку другого парня. — Эй? Мутные глаза моргают и открываются. Он всё ещё не может определить их цвет. Даже когда они расширяются, уставившись на его лицо. Он наклоняется ближе… Хруст! Том издаёт потрясённый визг, отлетая назад и падая с кровати от силы удара своей родственной души. От носа расходится острая боль, по лицу начинает капать кровь, а на глаза невольно наворачиваются слёзы. — Бой ноф! Он с потрясённым предательством наблюдает, как его родственная душа пытается слезть с кровати, размахивая правой рукой и норовя зацепиться за бедную плоть Тома, где только сможет. Удар приходится по виску, и даже это больно. Он вынужден отползать назад — так унизительно — на заднице, когда его родственная душа валится на пол, волоча себя за Томом с убийственным выражением на лице. — Фтоп! Фтоп! Нет! Он добирается до стены и, опираясь на неё, встаёт на ноги. Он уже собирается выбежать за дверь, когда его родственная душа падает, тяжело дыша и тихо постанывая. Адреналин, поднявший его с кровати, похоже, быстро иссякает, и боль снова даёт о себе знать. У Тома возникает соблазн пнуть его, пока он лежит. Оказавшись в безопасности, он испепеляет взглядом парня, о котором так усердно пытался заботиться. Как он смеет?! Разве он не знает, кто такой Том? Подняв рукав, он пытается остановить кровь, но тщетно. Она быстро пропитывает ткань, оставляя мантию в ещё худшем состоянии, чем прежде. И нос болит — прошли годы с тех пор, как кто-то осмелился поднять на него руку, и он обнаруживает, что это занятие ему нравится ничуть не больше, чем в детстве. Он подозревает, что нос может быть даже сломан. Первое, что сделала его родственная душа, придя в сознание, — это сломала ему чёртов нос. — Фто ф тобой не так? — требует он, и раздражение нарастает из-за неспособности нормально говорить. Другой парень, оставаясь на полу, слегка приподнимает голову и на секунду бросает на Тома яростный взгляд, прежде чем его черты искажаются от боли, заставляя снова уткнуться лицом в пол. — Пошёл… ты, — задыхается он, звук приглушён половицами, теперь значительно менее пыльными после панического отступления Тома. Желание пнуть его становится ещё сильнее. Он так и не узнает, поддался бы он этому порыву, поскольку именно в этот момент возвращается Кричер. Он широко ухмыляется, уродливее, чем когда-либо, и протягивает Тому мешок. — Кричер нашёл зелья для сэра, — объявляет он. Том выхватывает мешок из его рук и заглядывает внутрь, видя три флакона. — Свет, — приказывает он. Кричер кланяется так низко, что его нос почти касается пола. — Конечно, дражайший гость Хозяйки, — затем он щёлкает пальцами, и бра на стене вспыхивают, наконец-то заливая ужасную комнату приличным светом. Это не сильно улучшает вид, но, по крайней мере, теперь он может нормально видеть. Парень на полу издаёт болезненный стон. — Кричер? К удивлению Тома, эльф едва удостаивает парня взглядом и не отвечает на обращение. …Так это не дом его родственной души? Он уж точно не выглядит хозяином эльфа. — Уберись, — приказывает Том, звук немного гнусавый, но не слишком. К счастью, эльф снова кланяется, а затем шаркает к кровати и начинает сдирать бельё. Возможно, не с этого Том бы начал, учитывая, что всё остальное — сущий свинарник, но, он полагает, хорошую прислугу трудно найти, когда хозяйка дома — чёртов портрет. Том роется в мешке и достаёт флаконы, осматривая их на свет, пока его родственная душа остаётся на полу в нескольких футах от него, периодически содрогаясь и задыхаясь. Похоже, у него могут быть сломаны рёбра. Так тебе и надо. Он узнаёт кружащуюся жидкость в каждом флаконе, и когда он осторожно откупоривает и нюхает зелья, все они пахнут как надо. Вопреки всему, дряхлый эльф, похоже, выполнил хотя бы эти приказы идеально. Нос пульсирует и болит, и у него возникает соблазн оставить обезболивающее себе. И всё же, он полагает, что может понять замешательство своей родственной души, учитывая, что они были под атакой прямо перед тем, как тот отключился — он, должно быть, слишком бредит, чтобы распознать их связь, иначе он никогда бы не совершил нападения на его особу. Да, должно быть, так и есть. Его родственная душа просто в замешательстве. Том вздыхает, сплёвывая кровь, попавшую в рот. Его родственной душе определённо повезло, что Том сегодня великодушен. Он присаживается и ставит флаконы один за другим. — Обезболивающее. Крововосполняющее. Лёгкое заживляющее. Это выходит куда более гнусаво, но он уверен, что суть ясна. Его родственная душа пялится в половицы и не обращает внимания ни на зелья, ни на Тома. Упрямый осёл. Том цыкает языком и оставляет его там, обходя по широкой дуге на случай, если этот грубиян снова начнёт размахивать руками, и входит в ванную, в припадке уязвлённой гордости захлопнув за собой дверь. Здесь тоже горит свет, и он морщится при виде ужасных больших пятен плесени, расползающихся от стен к потолку. В углу стоит большая ванна, до краёв наполненная водой, с поверхности которой соблазнительно вьётся пар. На небольшом столике сбоку лежит полотенце рядом с двумя кусками мыла. Честно говоря, после такой ночи никто не заслуживает приятной расслабляющей ванны больше, чем он. Его родственной душе просто придётся подождать своей очереди. Он с удовлетворительным щелчком поворачивает замок, сбрасывает одежду и с облегчённым выдохом погружается в ванну, полный решимости переломить ход этой ужасной ночи. К тому же, ему есть над чем поразмыслить.