Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Четверг неумолимо близился к концу. Когда последняя папка с документами была подписана, а элитная делегация «Крествуда» вместе с Беном покинула территорию школы, Калеб чувствовал себя так, словно из него выкачали весь воздух. Голова гудела от бесконечных цифр, споров с завхозом и организаторского прессинга. Он как раз собирался тихо проскользнуть к выходу, когда его со спины зажал Мэтт. — Даже не думай сбежать, Кел, — Мэтт бесцеремонно приобнял его за шею, заставляя остановиться. — Ты сегодня пахал как проклятый. Если ты сейчас поедешь домой за свои чертежи, твой мозг просто расплавится. Мы идём в «Грин Грилл», и это не обсуждается. Калеб попытался выкрутиться, убирая тяжёлую руку друга со своего плеча. — Мэтт, отвали. У меня куча чертежей не доделана к встрече с мистером Белмонтом... — Чертежи подождут один час, — отрезал Мэтт с той самой прилипчивой настойчивостью, от которой у Калеба никогда не получалось отвязаться. — Пошли. Я угощаю. Тебе нужно просто посидеть и потупить в стену, иначе ты завтра на кого-нибудь бросишься. Сдавшись под этим напором, Калеб лишь устало выдохнул. В итоге через пятнадцать минут они уже сидели в небольшом уютном кафе в паре кварталов от школы. Мэтт, как самый разговорчивый и шумный друг на свете, взял на себя всю беседу. Он взахлёб рассказывал про новые тактики их баскетбольного тренера, про глупые шутки парней из раздевалки и про то, как девчонки из группы поддержки пытались стащить из актового зала коробку с блёстками. Калеб лениво помешивал свой чай, кивал в нужных местах и наконец-то чувствовал, как напряжение в висках начинает немного отпускать. В какой-то момент его телефон на столе завибрировал. На экране высветилось строгое: «Отец». Калеб внутренне подобрался. Он бросил короткое «я сейчас» Мэтту, который даже не прервал свой монолог, поднялся и отошёл вглубь кафе, к тихому коридору возле уборных. — Да, пап, — спокойно ответил Калеб, прижав трубку к уху. — Калеб, ты где? — голос Алистера прозвучал непривычно ровно, без той деловой спешки, которая обычно присутствовала в его звонках. — В кафе недалеко от школы. Заканчивали дела по фестивалю, и... — Ты забыл, — мягко перебив, констатировал Алистер. В его тоне не было злости, скорее лёгкое, сухое напоминание. — Мы планировали сегодня вечером сыграть партию в шахматы. Я наконец закончил реставрацию старых часов отца. Повозился с механизмом, покрыл лаком — они как новые. Калеб на секунду лишился дара речи. Сердце пропустило удар. Алистер Вайс редко проявлял интерес к сыну вне работы. Он никогда не спрашивал, как его дела в школе, потому что и так знал, что Калеб умнее половины педагогического состава. Их разговоры всегда строились вокруг заказов, чертежей и бизнеса. Но на прошлой неделе Алистер между делом обронил, что им стоит как-нибудь сыграть, как в старые времена. И Калеб, погребённый под организаторским адом фестиваля и прилипчивым Мэттом, совершенно, непростительно об этом забыл. — Я... да. Прости. Я скоро буду, — быстро сказал Калеб. — Жду в кабинете, — коротко отозвался Алистер и отключил вызов. Калеб вернулся к столику на автопилоте. Его лицо снова превратилось в каменную маску, но движения стали резкими, порывистыми. Он подхватил рюкзак со стула. — Мэтт, мне нужно срочно ехать домой, — бросил он, даже не глядя на друга. — Эй, Кел, ты чего? Мы же только сели! Что случилось? — Мэтт удивлённо захлопал глазами, едва не выронив бургер. Но Калеб уже не слушал. Он быстро зашагал к выходу, оставив вопрос Мэтта висеть в воздухе безо всякого ответа. Калеб вёл машину на пределе допустимой скорости. Он никогда не питал иллюзий насчёт их отношений с отцом, привыкнув к его эмоциональной холодности. Но когда Алистер сам, без всякого повода, предложил уделить ему время — время, не касающееся Вайсовской империи и работы — Калеб вначале впал в ступор. Ему показалось, что он ослышался. И сейчас он просто не мог позволить себе упустить этот редкий, хрупкий шанс побыть для Алистера не просто ценным сотрудником, а сыном. Припарковав машину у дома, Калеб буквально взлетел по ступеням крыльца и быстро зашёл внутрь. Он скинул куртку, на секунду остановился перед зеркалом, чтобы перевести дыхание и придать лицу нормальный вид, и направился к тяжёлой дубовой двери отцовского кабинета. Калеб осторожно постучал и, дождавшись негромкого «входи», переступил порог. В кабинете было темно, горела лишь тяжёлая настольная лампа, заливая мягким желтоватым светом небольшой круглый столик у окна. Алистер уже сидел в кресле, одетый в домашний, но как всегда аккуратный кардиган. А на столе, между двух чашек с чаем, располагалась массивная деревянная доска с резными фигурами. Рядом с ней стояли те самые отреставрированные винтажные шахматные часы в корпусе из тёмного ореха, мерно и тихо тикая в полумраке. Алистер поднял на него взгляд, скользнул по его слегка запыхавшемуся виду и едва заметно кивнул на противоположное кресло. — Садись, Калеб. Твой ход — белый. Посмотрим, чему ты научился за то время, пока мы не играли. Калеб молча прошёл через кабинет, стараясь, чтобы его шаги по мягкому ковру звучали как можно тише. Напряжение, державшее его всю дорогу в машине, постепенно уступало место странному, почти забытому чувству сосредоточенности. Он опустился в глубокое кожаное кресло напротив отца. Между ними лежало идеально гладкое деревянное поле. Резные фигуры из тяжёлого самшита и чёрного дерева тускло поблёскивали в тёплом свете лампы. Калеб протянул руку и аккуратно поправил своего белого ферзя, выравнивая его строго по центру клетки. Пальцы слегка подрагивали от недавней спешки, но он быстро взял себя в руки. Алистер молча наблюдал за движениями сына. Его лицо, прорезанное мимическими морщинами, не выражало никаких эмоций, но в жёстком взгляде серых глаз не было привычной деловой оценки. Он протянул крупную ладонь к ореховому корпусу часов и уверенно нажал на металлическую кнопку. Раздался сухой, отчётливый щелчок. Левый циферблат замер, а правый — со стороны Калеба — начал свой тихий, ровный отсчёт. — Время пошло, — негромко произнёс Алистер, откидываясь на спинку кресла и переплетая пальцы на коленях. Калеб не заставил себя долго ждать. Он вывел ферзёвую пешку вперёд на две клетки — классический, надёжный дебют. Рука переместилась к часам, послушный щелчок, и теперь очередь перешла к отцу. Алистер ответил зеркально, почти мгновенно, словно просчитал этот ход ещё до того, как Калеб вошёл в комнату. Первые десять минут партия развивалась в абсолютной, звенящей тишине. Слышно было только, как за тяжёлыми шторами мягко шуршит февральский лёгкий дождь, да мерно тикают старые часы деда. Этот звук удивительным образом успокаивал. Калеб ловил себя на мысли, что этот ритм — шаг, щелчок, тишина, шаг, щелчок — полностью вымывает из его головы остатки школьного хаоса. Больше не нужно было думать о недовольных старшеклассниках, не горящих гирляндах Мэтта или о сложных, удушающих взглядах Бена. Здесь, в этой комнате, всё подчинялось строгим, понятным законам логики и геометрии. Алистер сделал глоток из своей чашки. Чай уже немного остыл, пуская тонкую струйку пара под жёлтый абажур лампы. — В школе говорят о Весеннем фестивале, — вдруг нарушил тишину отец, выводя коня на поле. Голос его звучал ровно, без давления. — Директориса звонила мне вчера. Благодарила за финансовую поддержку от нашего семейного фонда. Сказала, что ты взял на себя всю координацию. Калеб замер с занесённой над слоном рукой. Сердце привычно ёкнуло, ожидая дежурного замечания о том, что социальная активность не должна мешать учёбе или работе. Он сделал ход, нажал на кнопку часов и только тогда ответил: — Да. Директриса настояла. Сказала, это хорошо для портфолио. — Это полезно, — спокойно согласился Алистер, внимательно изучая изменившуюся позицию на доске. — Управление хаосом и людьми, которые глупее тебя — хороший навык. В бизнесе это пригодится. Но не позволяй им садиться тебе на шею, Калеб. Твоё время стоит дороже, чем их копеечный праздник. Калеб удивлённо поднял глаза, встречаясь со взглядом отца. В нём не было критики. Алистер говорил это как факт, как суровое, но по-своему заботливое наставление. Вайс-младший едва заметно кивнул, чувствуя, как внутри разливается глухое, робкое тепло. Отец не ругал его. Он одобрял. Алистер передвинул ладью, создавая скрытую угрозу королевскому флангу Калеба. Это был сильный, агрессивный ход в стиле старой школы. — Твой дед любил эту защиту, — вскользь заметил Алистер, переводя взгляд на тикающие часы. — Он всегда говорил, что в шахматах, как и на воде, нельзя показывать сопернику свои истинные намерения до самого последнего момента. Нужно заставить его поверить, что ты совершаешь ошибку. Калеб слегка улыбнулся — по-настоящему, без масок. — И ты всегда выигрывал у него? — Почти всегда, — в уголках губ Алистера промелькнула тень редкой, едва заметной усмешки. — Но один раз он поймал меня на детском мате, когда мне было двенадцать. Я тогда разозлился, перевернул доску и заперся в комнате. Отец не разговаривал со мной три дня. Учил контролировать эмоции. Калеб тихо усмехнулся, возвращая всё своё внимание к доске. Рассказы отца о дедушке, о его собственном детстве были такой редкостью, что Вайс впитывал каждое слово, словно самую ценную информацию. Ему казалось, что через эти сухие обрывки воспоминаний он наконец-то нащупывает ту самую невидимую нить, которая связывала их как отца и сына. Калеб сосредоточился на позиции. Защита отца была монолитной, но Вайс-младший не зря провёл сотни часов за анализом сложных чертежей и логистических цепочек. Он видел поле объёмно. Пожертвовав пешкой в центре, он неожиданно для Алистера вскрыл большую диагональ для своего белопольного слона, который через всю доску нацелился прямо на тяжёлую фигуру противника, объявляя скрытую угрозу ферзю. Алистер занёс руку над фигурой, но вдруг остановился. Его брови едва заметно поползли вверх. Он несколько секунд молча созерцал ловушку, в которую едва не угодил из-за собственной самоуверенности. — Красиво, — негромко признал отец. В его голосе послышалось искреннее, глубокое уважение. Он поднял глаза на сына, и Калеб увидел в них то, чего подсознательно искал всю свою жизнь — гордость. — Очень красивый манёвр, Калеб. Алистер сделал оборонительный ход, уводя фигуру из-под удара, и нажал на кнопку. Партия продолжалась ещё долго. Они почти больше не разговаривали, но эта тишина не была тяжёлой или чужой. Это было молчание двух равных, понимающих друг друга людей. Калеб делал ход за ходом, чувствуя, как внутри него окончательно воцаряется абсолютный, звенящий покой. В этот вечер ему не нужно было притворяться, не нужно было заслуживать любовь или играть роль безупречного инструмента. Он просто сидел в полумраке кабинета, пил остывший чай и играл в шахматы со своим отцом, искренне желая, чтобы эти старые дедовские часы никогда не останавливали свой ход.

_______________________

Послевкусие вчерашнего вечера, проведённого за шахматной доской, испарилось в первые же пять минут после того, как Калеб перешагнул порог школы. Пятница встретила его не просто суетой, а настоящим стихийным бедствием. Если в четверг, во время визита представителей фондов, все ещё пытались держать лицо и ходить по струнке, то сегодня, за день до открытия Весеннего фестиваля, декорации приличия рухнули. В главном холле пахло свежей краской, попкорном и лаком для волос. Мимо Калеба с криками пронеслась пара семиклассников, тащивших огромную картонную голову весеннего маскота, которая явно не пролезала в проём актового зала. — Вайс! На секунду! — из дверей радиорубки высунулась зарёванная староста параллельного класса. — У нас плейлист для открытия не утверждается! Программа пишет ошибку, а Картер сказал, что если мы ещё раз включим тот трек с басами, он сожжёт колонки! — Картер никого не сожжёт, у него нет на это времени, — ровно ответил Калеб, даже не замедляя шага. Он на ходу разблокировал планшет, сверяясь со списком задач. — Скинь мне плейлист в облако, я переформатирую дорожки через десять минут. И прекрати плакать, от этого процессоры быстрее не работают. Он двигался сквозь толпу как ледокол, точным и выверенным маршрутом. Фраза отца — «управление хаосом и людьми, которые глупее тебя — хороший навык» — всплывала в голове услужливой цитатой. Калеб не раздражался. Он просто раздавал чёткие, сухие указания, отсекая лишнюю панику. В актовом зале царил эпицентр катастрофы. На сцене монтировали задник, и прямо по центру этого процесса, устроившись на перевёрнутой коробке из-под софитов, сидел Мэтт. В руках он держал полупустой стаканчик с кофе и с самым вдохновенным видом что-то доказывал парням из технической бригады, которые должны были вешать гирлянды. — ...Я тебе говорю, если пустить диодную ленту по периметру, это будет выглядеть как дешёвый мотель в Неваде! Нам нужен объём, чувак! — Мэтт активно жестикулировал, едва не плеская кофе на свои джинсы. — Мэтт, — Калеб подошёл сзади, его голос прозвучал тихо, но как-то подчёркнуто весомо. Мэтт подпрыгнул на коробке, едва не выронив стакан, и тут же расплылся в своей самой обезоруживающей, широкой улыбке. — Калеб! Опора и надежда нашего учебного заведения! А я как раз тут... контролирую процессы. Вношу, так сказать, творческие коррективы. На литературу всё равно идти не было смысла, там контрольный опрос по романтикам, а какой из меня романтик? — Из тебя — никакой. Из тебя сейчас получится отличный грузчик, — Калеб вывел на экран планшета схему зонирования. — Декораторы привезли тридцать коробок с искусственным дёрном и цветочными горшками для фотозоны. Они у чёрного входа. Разгружать их некому. Мэтт состроил такую гримасу, словно ему предложили проглотить живую лягушку. — Тридцать коробок? Калеб, пощади, у меня растяжение... чего-то там в плече. С прошлой тренировки. Я артист, моё дело — концепт! — Твой концепт сейчас — переместить тридцать объектов из точки А в точку Б, — Калеб посмотрел на него прямо, без тени улыбки, но в глубине глаз скользнула едва заметная ирония. Он слишком хорошо знал Мэтта, чтобы вестись на его симуляции. — Если через сорок минут коробки не будут стоять у левой кулисы, я лично аннулирую твой пропуск в вип-зону фудкорта на завтра. А там, напоминаю, будут бесплатные бургеры от спонсоров, которые я вчера утверждал. Мэтт подавился воздухом, прижал руку к сердцу и театрально вздохнул: — Ты жестокий человек, Кел. Бездушная машина капитализма. Твой отец гордился бы тобой. Калеб на мгновение замер. Фраза Мэтта, брошенная ради шутки, попала куда-то в цель. «Да. Он уже гордится», — подумал Калеб, и от этой мысли по предплечьям пробежал странный холодок — смесь гордости и глухого, непонятного напряжения. — Сорок минут, Мэтт. Время пошло, — скопировал Калеб вчерашний тон Алистера и развернулся к руководителю художественного кружка, которая уже семенила к нему с охапкой бумажных набросков. Суета затягивала его, как водоворот, но внутри Калеба, вопреки всему этому шуму, крикам и беготне, оставался тот самый ледяной, шахматный покой. Он переставлял людей, как фигуры на доске. Мэтта — на разгрузку, девчонок из фан-клуба — на сортировку билетов, Картера — на финальную проверку звука. Каждый ход был просчитан. Каждое действие вело к субботе. Оставалось только надеяться, что никто из них не перевернёт эту доску до того, как наступит завтрашний день.

_______________________

— Вайс! Там у чёрного входа какой-то чёрный минивэн заблокировал подъезд для кейтеринга! — Картер, старшеклассник из технической бригады, взъерошенный и злой, ворвался в актовый зал, размахивая сигнальным жилетом. — Какая-то крутая контора, на куртках написано «Belmont Hospitality». Говорят, у них личное распоряжение от Калеба Вайса. Ты кого сюда вызвал, а? Калеб, который в этот момент сверял по списку количество микрофонов-петличек, даже не поднял головы от планшета. — Я вызвал профессионалов, Картер. Чтобы на завтрашнем открытии у нас не перегорели предохранители, когда твоя бригада попытается одновременно включить звуковые порталы и электрогрили. Пропусти их. Они разгружают дополнительные стойки и софиты для уличной сцены. Картер что-то недовольно пробурчал себе под нос, но спорить не решился и быстро ушёл. Калеб наконец отложил планшет и устало потёр переносицу. Сверху, из-под самого потолка сцены, донёсся глухой стук и испуганный вскрик Мэтта, который, судя по всему, всё-таки умудрился запутаться в трёхметровой гирлянде. Калеб выдохнул, собираясь в очередной раз пойти и спасти Мэтта от самодеятельности, как вдруг в кармане брюк коротко завибрировал телефон. Калеб достал его. На экране высветилось уведомление от Бена. Бен: «Привет. Как там Сент-Джуд? Ещё стоит на месте или Мэтт уже что-нибудь взорвал?» На губах Калеба сама собой появилась едва заметная, слабая улыбка. Он отошёл чуть глубже в тень за кулисами, скрываясь от глаз бегающих мимо декораторов, и быстро набрал ответ: Калеб: «Мэтт сейчас пытается повесить гирлянду и, кажется, проигрывает ей этот бой. В остальном пока держимся. Твои люди только что приехали. Картер уже в панике от их профессионализма.» Ответ пришёл почти мгновенно, словно Бенджамин сидел с телефоном в руках и только и ждал этого сообщения. Бен: «Отлично. Старший бригадир, Питер, парень суровый, но дело своё знает. Если Картер будет мешать, скажи Питеру, он закроет его в каптёрке. Я бы и сам с радостью сейчас приехал, залез на стремянку вместо Мэтта и помог тебе с чертежами. Но отец запер меня на трибуне. Сижу на открытом уроке по экономике в «Крествуде». Слушаю лекцию про макроанализ рынков и задыхаюсь от скуки. Хочу в «Сент-Джуд». Калеб замер, глядя на строчку «Хочу в Сент-Джуд». Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось то самое тёплое, робкое чувство, которое вчера подарил ему отец в кабинете за шахматами, но теперь оно было другим — более острым, лишающим ровного дыхания. Он вспомнил их вчерашний разговор на третьем этаже, в кабинете физики. Вспомнил, как Бен смотрел на него — тяжело, преданно, с этой затаённой грустью, которую Калеб так искусно предпочёл «не заметить». Калеб знал, какую стену он строит между ними. Знал, что держит Бена на расстоянии идеальной, безопасной дружбы, потому что так было правильно. Так было логично. Но читать эти текстовые сообщения, где не было видно чужих глаз и этой удушающей искренности, было гораздо легче. Здесь, в текстовом поле, можно было позволить себе чуть больше. Калеб: «Сиди на экономике, Белмонт. Тебе полезно. Макроанализ пригодится, когда возглавишь фонд отца. А с Мэттом и стойками я разберусь. Спасибо за техников. Серьёзно, ты меня спас». Бен: «Для тебя — всё что угодно, Кел. Напиши, как освободишься. Пожалуйста». Калеб не успел ответить. — Вайс! Калеб! — из зала его громко окликнула завуч, мисс Джонс. Женщина выглядела взвинченной, в руках она сжимала пачку глянцевых брошюр. — Привезли буклеты, но на обложке опечатка в фамилии председателя попечительского совета! Посмотри, это критично или оставляем?! Калеб быстро заблокировал экран, пряча телефон в карман. Лицо его за долю секунды снова превратилось в безупречную, непроницаемую маску собранного координатора. Мимолётная мягкость от переписки с Беном испарилась, уступая место холодному, расчётному анализу. Оставить буклеты с ошибкой в фамилии человека, который подписывает чеки для «Сент-Джуда»? Исключено. Для Калеба, не терпящего ни малейших изъянов, это было бы личным провалом, да и перед отцом Бена это выглядело бы непрофессионально. — Ни в коем случае не оставляем, мисс Джонс, — чётко и веско ответил Калеб, выходя из тени кулис и забирая у неё один экземпляр. Он бросил быстрый взгляд на опечатку и тут же открыл планшет. — Ошибка на титульном листе. Перепечатывать весь тираж мы не успеем, да и бюджет закрыт. Я сейчас свяжусь с цифровой типографией на соседней улице. Они напечатают нам партию плотных брендированных наклеек-вкладышей с исправлениями. Завтра утром волонтёры аккуратно наклеят их поверх брака. Это займёт полчаса, зато сохранит лицо школы перед спонсорами. Мисс Джонс удивлённо моргнула, явно не ожидавшая такого быстрого и прагматичного решения, и облегчённо выдохнула: — Да... Да, Калеб, это отличный выход. Спасибо. Займись этим, пожалуйста. — Уже занимаюсь, — отозвался Вайс, отправляя макет наклейки в печать. Он шёл через бурлящий актовый зал, на ходу решая проблему за проблемой. До субботы оставалось меньше суток, и Калеб Вайс намеревался сделать этот фестиваль идеальным. До единой буквы.

_______________________

К девяти часам вечера школа погрузилась в непривычную, гулкую тишину. Шумные толпы волонтёров, весь день сновавшие по коридорам с охапками шаров и плакатов, постепенно поредели. Одноклассники, оставшиеся после уроков, чтобы помочь с мелкой рутиной — нарезкой лент, фасовкой бейджей и другими делами, один за другим расходились по домам. Суета отступала, оставляя после себя непривычный, но приятный порядок. Техники Бена закончили настройку оборудования ещё час назад. Питер, старший бригадир, перед уходом молча пожал Калебу руку и кивнул на сцену: «Всё отстроено по вашим чертежам, Вайс. Свет встал идеально». В огромном актовом зале осталось всего человек шесть — костяк организаторской команды, который держался до самого конца. Горел только дежурный свет и тёплые софиты на сцене, отчего зал казался непривычно уютным, почти домашним. Мэтт, измотанный тридцатью коробками искусственного дёрна и бесконечной войной с диодными лентами, без сил растянулся на первом ряду кресел, закинув ноги на подлокотник. — Если я завтра не проснусь, считайте меня героем весеннего фронта, — пробормотал он, прикрывая глаза ладонью. — Калеб, скажи честно, у тебя вместо сердца литиевая батарейка? Как ты ещё стоишь на ногах? Калеб, сидевший на краю сцены с планшетом, даже не поднял взгляда, хотя уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Напряжение, державшее его в тонусе последние сорок восемь часов, наконец-то начало отпускать, сменяясь тяжёлой, но приятной физической усталостью. Проекты зон были утверждены, логистика выверена, накладные подписаны. Вся партитура завтрашнего дня была готова. Тяжёлые дубовые двери зала тихо скрипнули. В помещение вошла директриса, миссис Тейлор, неся в руках несколько больших картонных коробок, от которых по залу мгновенно растёкся умопомрачительный запах горячей пиццы с сыром и пепперони. Следом за ней шла мисс Джонс с большой упаковкой банок с газировкой. Мэтт среагировал мгновенно — он резко сел, преданно уставившись на коробки, словно в зал внесли как минимум кубок школы. — Ну что, полуночники, — миссис Тейлор мягко улыбнулась, стараясь говорить не слишком громко в притихшем зале. Она поставила коробки на судейский стол у первого ряда. — Я видела, какой колоссальный объём работы вы сегодня провернули. Школа «Сент-Джуд» гордится тем, что у неё есть такие преданные ученики. Спасибо вам огромное за ваше рвение. Но на голодный желудок великие дела не делаются. Объявляю официальный привал. Всем есть и сразу же ехать спать, завтра тяжёлый день. — Миссис Тейлор, вы святая женщина, — искренне выдохнул Мэтт, уже потягиваясь к первой коробке. Остальные ребята — пара девчонок-дизайнеров и парень из радиорубки — с весёлым оживлением потянулись к столу. Напряжённая рабочая атмосфера окончательно рассыпалась, уступая место расслабленному, полусонному теплу. Ребята тихо переговаривались, смеялись, обсуждая какие-то нелепые моменты сегодняшнего дня, делясь газировкой. Миссис Тейлор подошла ближе к сцене, где сидел Калеб, и протянула ему тарелку с парой треугольных кусочков пиццы и банку колы. — Это в первую очередь тебе, Калеб. Координация была безупречной. Твой отец звонил мне вечером, интересовался, всё ли готово к визиту попечителей. Я заверила его, что с таким руководителем, как ты, фестиваль обречён на успех. Калеб принял тарелку, чувствуя, как внутри отозвалось глухое чувство усталости. — Спасибо, миссис Тейлор. Ребята отлично справились, без них я бы не успел. Директриса понимающе кивнула, похлопала его по плечу и отошла к мисс Джонс. Калеб откусил пиццу, понимая, насколько сильно он на самом деле был голоден. Еда казалась невероятно вкусной после целого дня на ногах. Он смотрел на жующего Мэтта, который с набитым ртом увлечённо пересказывал девчонкам, как он «героически усмирял левую кулису», на сонные, но довольные лица ребят, на идеально выставленный свет сцены. Хаос был побеждён и превращён в структуру. Телефон в кармане мягко завибрировал. Калеб достал его, зная наперёд, от кого сообщение. Бен: «Я дома. Отец наконец-то отпустил меня из кабинета. Как ты? Всё ещё в школе?» Калеб сделал глоток прохладной колы, откинулся спиной на деревянную обшивку сцены и быстро набрал ответ, чувствуя, как тёплый полумрак зала и тихие голоса друзей убаюкивают его. Калеб: «Уже финал. Директриса принесла пиццу, подкупает нас за сверхурочные. Всё готово, Бен. Всё просто идеально. Завтра увидишь». Ответ пришёл через полминуты. Бен: «Не сомневался в тебе ни секунды, Кел. Отдыхай. Спокойной ночи. До завтра». Калеб заблокировал экран, положил телефон рядом с собой на сцену и просто прикрыл глаза, позволяя себе эти драгоценные десять минут полного, абсолютного покоя перед тем, как начнётся суббота.