Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Бенджамин дошёл до гостевой спальни и без стука, мягко нажал на ручку. Дверь послушно открылась. Калеб не спал. Он сидел на краю заправленной кровати, подперев подбородок рукой, и что-то просматривал в телефоне. При появлении Бена Вайс поднял голову, и его брови мгновенно взлетели вверх, а глаза сузились. От Белмонта-младшего отчётливо, на всю комнату пахло крепким спиртным, лицо было бледным, глаза — покрасневшими от слёз, а домашняя одежда — растрёпанной. — Бен? — Калеб поднялся с кровати. Его голос прозвучал тихо, но в нём сквозило явное недоумение. — Что случилось? Ты что, пил? Бен закрыл за собой дверь, тяжело прислонившись к ней спиной, словно ноги его больше не держали. Его слегка вело в сторону. Он посмотрел на Калеба — в этой чужой, синей пижаме, со слегка растрёпанными после долгого дня волосами, Вайс выглядел как-то по-особенному домашним, уязвимым, лишённым своей привычной школьной брони. И это окончательно добило Бена. Внутри него сорвало лавину, которую невозможно было остановить. — Пил, — хрипло, ломающимся от подступающих слёз голосом выдохнул Бен. Он сделал два неровных, шатающихся шага вперёд, сокращая дистанцию. — Выпил дедова бренди. Потому что я не могу, Кел... Я просто больше, чёрт возьми, не могу! — Бен, прекрати. Иди к себе, ты не в порядке, — Калеб сделал шаг навстречу, намереваясь перехватить парня за плечи, развернуть и аккуратно выставить за дверь, пока тот не натворил глупостей. Но Бен упрямо, резко качнул головой и сам перехватил запястья Вайса, сжимая их со всей силой, на которую был способен. — Нет! Послушай меня... пожалуйста, хотя бы раз послушай не своим аналитическим умом! — Бен говорил полушёпотом, но в этом полушёпоте было столько отчаянного, рвущегося наружу надрыва, что Калеб замер. Белмонт подсознательно помнил, что в доме они не одни, что в конце коридора спят родители, поэтому сдерживал громкость, но от этого его голос вибрировал ещё страшнее. — Ты... ты просто невыносим, Вайс. Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Ты идеален. Ты пришёл в мой дом, ты сел за стол, очаровал моего отца, сожрал всё моё пространство, разложил всё по своим чёртовым, правильным полочкам... А я рушусь! Я буквально на куски распадаюсь каждый раз, когда ты рядом! Внутренний мир Калеба в эту секунду содрогнулся. Его брови сошлись на переносице, взгляд стал ледяным и собранным. Он попытался жёстко высвободить руки: — Бен, ты пьян. Прекратим этот разговор. Мы всё обсудили тогда. Мы выстроили чёткие границы. — Да плевать мне на твои границы! — Бен сделал ещё шаг, почти вплотную прижимаясь к Калебу, заставляя того отступить на полшага к кровати. Голос Бена сорвался на глухой, болезненный хрип, он судорожно, рвано вдохнул, глядя Калебу прямо в глаза. — Ты поставил эту стену... эту чёртову «просто дружбу». И я стараюсь, Кел! Клянусь тебе, я из кожи вон лезу каждый день, каждую секунду, чтобы не сделать ничего лишнего! Чтобы не посмотреть на тебя не так, чтобы ты не отвернулся, не сбежал, не закрылся в своих чертежах! Ты хоть представляешь, как это — контролировать каждый свой вздох рядом с человеком, без которого ты дышать не можешь? Как мне больно было сегодня смотреть, как ты жмёшь руку моему отцу, как ты улыбаешься им, зная, что ты здесь просто как... как приятель? Бенджамин зажмурился, и из-под его ресниц снова брызнули слёзы, скатываясь по горячим щекам. Не контролируя себя, ведомый лишь пьяной, удушающей тоской и слабостью, он подался вперёд и уткнулся лбом в плечо Калеба. Его руки судорожно, слепо обхватили Вайса за талию, намертво цепляясь за тонкую ткань синей пижамы. Бен просто обнимал его — крепко, отчаянно, пряча лицо в изгибе чужой шеи, содрогаясь от беззвучных рыданий. Он не пытался его поцеловать, не делал ничего, что выходило бы за рамки этой болезненной, чистой уязвимости. Он просто искал опору. — Неужели ты вообще ничего ко мне не чувствуешь? — тихо, ломано, почти неразличимо прошептал Бен в чужую ключицу. — Совсем ничего? Только это твоё дурацкое уважение и дружеский долг?.. Скажи мне... Калеб Вайс застыл монолитом. Его собственные руки замерли в воздухе, так и не успев оттолкнуть Бена, не зная, куда деться. Вся его безупречная, идеально просчитанная жизненная стратегия в эту секунду дала глубокую, необратимую трещину. Калеб был полностью, абсолютно дезориентирован. Его рациональный, холодный ум, который всегда знал ответ на любой вопрос, сейчас метался в панике. Он ведь всё рассчитал. Когда тогда, в тёмных тоннелях верфи, Бен внезапно поцеловал его, Калеб испугался до чёртиков. Это не входило в его планы. Ему нужен был Бен, нужна была его близость к Артуру, чтобы провернуть сделку отца. Калеб тогда заперся дома на неделю, игнорировал звонки, пока Алистер не дал ему чёткий, циничный совет: «Держи парня при себе, он нам ещё пригодится. Отвечать взаимностью не обязательно. Попроси время, выставь ультиматум дружбы». Калеб так и сделал. Он построил эту стену, установил правила. Он был уверен, что ультиматум сработал: Бен рядом, проект движется, дистанция соблюдена. Всё под контролем. И вот теперь этот контроль летел в бездну. Калеб никогда в жизни не сталкивался с чужим эмоциональным срывом такой силы. Он не знал, что делать. «Оттолкнуть его? Грубо, прямо сейчас?» — пронеслась в голове Калеба холодная мысль. Если он сделает это, если включит своего привычного робота, он сломает Бена окончательно. Бен пьян, он уязвим, и такая жестокость может разрушить всё то хрупкое доверие, которое они строили месяцами. Бизнес отца пострадает, да и... что-то внутри самого Калеба противилось этой грубости. «Успокоить его? Обнять в ответ?» — Калеб испугался этой мысли. Если он проявит мягкость, не решит ли Бен, что это взаимность? Не разрушит ли это стену дружбы, которую Калеб так усердно охранял? Пока в его голове бушевал этот непривычный, пугающий мысленный шторм, тело Калеба реагировало совершенно автономно. И самым пугающим для Вайса было то, что он чувствовал физически. Калебу всегда, с самого детства, были глубоко отвратительны чужие прикосновения. Когда к нему пытался лезть Дерек или шумно хлопал по плечу Райан, внутри Калеба мгновенно вскипала глухая, брезгливая ярость. Ему хотелось немедленно стряхнуть с себя чужие руки, отойти на пять шагов и вымыть кожу с мылом. Чужие люди казались ему источником хаоса и грязи. Но сейчас... прикосновение Бена не вызывало этой брезгливости. Вайс стоял, затаив дыхание, и отчётливо чувствовал тяжёлое, отчаянное тепло чужого тела. Он чувствовал, как бешено, ранено стучит сердце Бена прямо о его собственную грудную клетку. Горячие слёзы Белмонта быстро пропитывали тонкий хлопок пижамы на плече Калеба, обжигая кожу. И Калеб поймал себя на странной, пугающей своей новизной мысли. Ему не противно. Внутри не поднималась привычная стена отторжения. Напротив, это ломающееся, живое, пугающее своей искренностью чужое чувство ощущалось как что-то... настоящее. Слишком настоящее для его стерильного, просчитанного до миллиметра мира. Это тепло Бена не хотелось смывать. Бенджамин снова судорожно вздохнул в его шею, и этот выдох, пахнущий терпким бренди, заставил Калеба наконец принять решение. Он не мог оставить его так. Это было выше его прагматизма. Калеб медленно, почти через силу, преодолевая внутреннее сопротивление, опустил свои ладони на подрагивающую, обтянутую серым джемпером спину Бена. Он не сжал его в ответных романтических объятиях, но прижал к себе достаточно крепко и уверенно, просто чтобы зафиксировать парня, чтобы тот не упал на пол от опьянения и захлестнувших его слёз. — Тише, Бен. Тише, успокойся, — негромко, ровно произнёс Калеб прямо над ухом Белмонта. И в его обычно сухом, безэмоциональном голосе впервые в жизни проскользнула едва заметная, растерянная и густая мягкость. Он бережно отстранил Бена от своего плеча, заглядывая в его заплаканное лицо, и мягко, но настойчиво придерживая за плечи, добавил: — Пойдём. Я отведу тебя в твою комнату. Тебе нужно поспать. Завтра поговорим.

Калеб мягко, но настойчиво подтолкнул Бена к выходу из гостевой спальни. В пустом коридоре особняка, залитом лишь слабым, приглушённым светом ночных бра, их шаги казались оглушительными. Бенджамин шёл почти вслепую, послушно переставляя ноги, но его по-прежнему ощутимо вело в стороны. Одной рукой он судорожно цеплялся за локоть Калеба, а ладонью другой пытался размазать по лицу непрекращающиеся слёзы, оставляя на бледных щеках влажные разводы. Они беззвучно дошли до конца коридора. Калеб аккуратно толкнул дверь спальни Бена и завёл его внутрь, сразу же прикрыв за собой створку, чтобы отсечь любые случайные звуки. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь косыми линиями городского света, падающими из панорамного окна, по которому всё так же нещадно хлестал мартовский ливень. Вайс довёл Бена до края огромной заправленной кровати. Положив ладони на плечи Белмонта, Калеб слегка надавил вниз, побуждая его сесть. Бен подчинился беспрекословно — его тело казалось сейчас удивительно мягким, лишённым всякого каркаса и привычной горделивой осанки. Он тяжело опустился на матрас, уронив руки между коленей и низко опустив голову. Всклокоченные русые волосы упали ему на лоб, скрывая лицо. Калеб сделал шаг назад, восстанавливая ту самую безопасную, выверенную дистанцию, к которой привык. Он окинул парня быстрым аналитическим взглядом, проверяя его состояние. — Ложись, Бен. На сегодня разговоров достаточно, — тихо, но весомо произнёс Вайс, поправляя рукава своей синей пижамы. — Твой организм не справляется с такой дозой алкоголя, тебе нужно просто проспаться. Завтра утром всё покажется не таким критичным. Я пойду к себе. Калеб уже развернулся к двери, намереваясь оставить Бена наедине с его хмельным сном, как вдруг за спиной послышался шорох одежды и резкий, рваный вздох. Бенджамин среагировал мгновенно, ведомый чистым, отчаянным импульсом. Он подался вперёд, практически соскальзывая с кровати, и слепо протянул руки. Прежде чем Калеб успел сделать шаг к выходу, горячие ладони Бена намертво сомкнулись за его спиной, пониже лопаток. С силой, которой Вайс никак не ожидал от обычно мягкого Белмонта, Бен потянул его на себя, буквально впечатывая в пространство между своих коленей. В итоге они замерли в странной, пугающе интимной позе. Бен сидел на самом краю матраса, широко расставив ноги, а Калеб оказался зажат между ними, зафиксированный чужими руками как в тисках. Бен уткнулся лицом прямо в живот Вайса, спрятав нос в мягкую тёмно-синюю ткань пижамы, и замер, содрогаясь от беззвучного, рваного дыхания. Он обнимал его за талию так крепко, словно Калеб был последней осязаемой вещью в его рушащейся вселенной. Словно он был абсолютно уверен: стоит разжать пальцы хотя бы на миллиметр, стоит ослабить хватку — и Вайс испарится, растает в ночном тумане, оставив после себя лишь холодные чертежи и воспоминания. Калеб оцепенел. Внутренний радар Вайса взвыл от опасной близости. Чужое дыхание, пробивающееся сквозь ткань одежды прямо к коже, ощущалось почти обжигающим. — Бен, пусти, — Калеб попытался сохранить свой привычный, ледяной тон, но голос против воли прозвучал чуть глуше обычного. Он положил ладони на запястья Бена, перехватив их у себя за спиной, и попытался разжать этот замок. Вайс применил силу — аккуратно, чтобы не причинить боли, но твёрдо. Однако Бен лишь сильнее сцепил пальцы, до побелевших костяшек, упрямо сжимая ткань пижамы Калеба в кулаках. Он буквально врос в него. Извлечь Вайса из этих объятий без грубой, агрессивной борьбы было просто невозможно. А бороться с пьяным, плачущим Беном в его собственном доме Калеб не мог. Это было нелогично и разрушительно. — Бен, послушай меня, — Калеб перестал тянуть его за руки, но оставил ладони на его запястьях, пытаясь зафиксировать их и воззвать к остаткам разума. — Приди в себя. Это не ведёт ни к чему хорошему. Ты нарушаешь договор. Ты сам согласился на мои условия. Отпусти меня и ложись спать, иначе я сейчас же оденусь и уеду, несмотря на дождь. Этот ультиматум, который всегда безотказно работал в их трезвых отношениях, сейчас ударил по Бену иначе. Слышать этот сухой, торгующийся тон Калеба после всего, что произошло в бильярдной, было невыносимо. Бен сильнее прижался щекой к чужому животу, чувствуя, как под тканью пижамы напряглись мышцы пресса Вайса. Он зажмурился, и новая порция горячих слёз моментально впиталась в синий хлопок. — Не уезжай... — жалобно, совсем надломленно прошептал Бен, и этот звук заставил Калеба на секунду замолчать. В голосе Белмонта было столько чистой, концентрированной боли, что она казалась почти осязаемой в этой тёмной комнате. — Пожалуйста, Кел... Не включай своего робота. Хотя бы сейчас, когда никто не видит. Мне плевать на договор... Мне плевать на эти дурацкие правила, которые ты придумал, чтобы защитить свой покой. Бен чуть ослабил хватку на спине, но лишь для того, чтобы переместить ладони выше — он обнял Калеба за поясницу, утыкаясь лбом в его грудь. И в эту самую секунду Калеб предал себя окончательно. Как бы его холодный, аналитический разум ни пытался симулировать абсолютное безразличие, тело выдало его с потрохами. Прямо под лбом Бена, за решёткой рёбер, сердце Вайса сделало судорожный, рваный кувырок и забилось с пугающей, бешеной скоростью, глухими ударами отдаваясь в грудную клетку. Этот набатный, частый пульс невозможно было скрыть или просчитать — он стучал слишком громко, заполняя собой всю звенящую тишину между ними. Калеб почувствовал, как к горлу подступил сухой ком, а дыхание перехватило так сильно, словно это его, а не Бена, сейчас лишили кислорода. — Побудь так... просто побудь так ещё немного, — тихо, умоляюще попросил Бен, с трудом сглатывая горький ком в горле. Его голос дрожал от подступающей икоты и хмельного тумана. — Мне ничего от тебя не нужно, слышишь? Я не прошу тебя целовать меня, не прошу говорить то, чего ты не чувствуешь... Просто не уходи. Позволь мне погреться об тебя ещё пару минут. В твоём чёртовом мире так много порядка, а у меня внутри... у меня внутри всё горит, Кел. Мне так холодно от твоей дистанции. Пожалуйста... Калеб стоял неподвижно, глядя сверху вниз на макушку Бена. Его руки так и остались лежать на подрагивающих плечах парня. Внутри Вайса происходил медленный, пугающий тектонический сдвиг. Его прагматичный ум, привыкший раскладывать любые человеческие реакции на составляющие, впервые столкнулся с уравнением, в котором не было правильного ответа. Бен не требовал взаимности. Он не переходил черту приличия. Он просто... просил тепла. Так искренне и беззащитно, как Калеба не просил никто и никогда в жизни. И самое странное — Вайс по-прежнему ловил себя на мысли, что эта удушающая, чужая слабость, которая обычно вызывала у него лишь раздражение и желание отгородиться, сейчас не вызывала отторжения. Ладони Бена на его пояснице ощущались надёжными и... правильными. Калеб медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как его собственная, возведённая с таким трудом стена начинает покрываться едва заметной паутиной трещин.

_______________________

Они стояли так достаточно долго. Время в погружённой в полумрак спальне словно замедлило свой ход, подстраиваясь под глухой, мерный стук капель за окном. Ливень не утихал, монотонно шумя по крыше особняка Белмонтов и отрезая эту комнату от всего остального мира. Калеб не шевелился. Он замер в этих удушающих, отчаянных объятиях, чувствуя кожей каждое рваное движение чужой грудной клетки. Дважды за это время Вайс осторожно, едва заметно смещал вес назад, проверяя реакцию Бена. Он мягко брался за его запястья, пытаясь прощупать почву — не заснул ли, не ослабла ли хватка, не позволит ли Белмонт-младший наконец расцепить этот замок на своей пояснице. Но нет. Стоило Калебу сделать малейшее движение на выход, как пальцы Бенджамина судорожно, на чистых рефлексах, впивались в ткань синей пижамы с новой силой. Бен держал всё так же крепко, упрямо, словно даже на грани отключения сознания его вёл единственный страх — остаться одному в этой холодной пустоте. Однако постепенно ураган внутри Белмонта начал утихать. Алкоголь и выплаканные слёзы забирали последние силы. Его дыхание из рваного и хриплого становилось всё более глубоким, ровным, медленным. Горячий лоб Бена по-прежнему тяжело упирался в грудь Вайса, но судорожные вздрагивания плеч прекратились. В какой-то момент Калеб почувствовал, как пальцы, до этого намертво сжимавшие ткань у него за спиной, начали медленно расслабляться. Они соскользнули по шёлку пижамы, безвольно упав вдоль тела. Бен заснул. Прямо так, сидя на краю кровати и уткнувшись лицом в Калеба. Вайс облегчённо, тихо выдохнул через нос. Действовать нужно было ювелирно. Он аккуратно подвёл руки под мышки Бена, перехватывая его обмякшее, тяжёлое тело, и осторожно, сантиметр за сантиметром, уложил его спиной на подушки. Бен лишь невнятно что-то пробормотал во сне, но не проснулся, мгновенно проваливаясь в глубокое хмельное беспамятство. Калеб перебросил его ноги на кровать, подтянул одеяло до самого подбородка и... замер. Ему следовало уйти немедленно. Развернуться, бесшумно закрыть дверь и вернуться в свою комнату. Миссия была выполнена: объект обезврежен и уложен спать. Логика, прагматизм, холодный расчёт — всё, из чего состоял Калеб Вайс, требовало немедленной эвакуации из этого эпицентра чужого эмоционального хаоса. Но Калеб почему-то не спешил уходить. Он остался стоять, чуть наклонившись и нависая над спящим Беном. В слабом полумраке комнаты лицо Белмонта выглядело бледным, почти прозрачным. Щёки всё ещё блестели от невысохших слёз, губы были скорбно поджаты, а брови, несмотря на сон, продолжали мучительно хмуриться, сбегаясь к переносице, словно даже во сне Бен продолжал вести эту изнурительную войну с выстроенной между ними стеной. Калеб смотрел на эту хмурую складку, и внутри него произошло что-то странное. Рука Вайса сама собой, подчиняясь какому-то абсолютно нелогичному, неосознанному импульсу, потянулась вверх. Пальцы зависли в паре дюймов от лица Бена. В этот момент в голове словно набат прозвучал собственный ледяной голос: «Что ты делаешь? Нельзя. Он тебя отпустил, физический контакт разорван. Так почему ты до сих пор здесь? Иди в свою комнату!» Но Калеб не убрал руку. Вопреки собственным приказам, преодолевая внутреннее оцепенение, он всё же опустил подушечки пальцев на лоб Бена. Кожа Белмонта была сухой и горячей. Калеб коснулся его лица — мягко, почти невесомо, едва ощутимо разминая ту самую напряжённую точку между бровей, заставляя хмурую складку разгладиться. Движение было медленным, инстинктивным, лишённым всякой прагматики. А в голове Калеба в эту секунду бушевал настоящий пожар. Мысли наслаивались друг на друга, перекрикивали, взрывались ломаными цепочками расчётов. Что теперь делать? Как вести себя дальше? Всё ещё держать Бена при себе? Использовать его, как советовал Алистер, ради доступа к верфи Артура? Но это становится слишком опасным. Нерушимый план отца дал течь. Эта эмоциональная лавина Бена была неконтролируемой переменной, которую Калеб не мог внести ни в одну таблицу рисков. Она угрожала разрушить всё. «Тогда... ответить взаимностью?» — мысль промелькнула на периферии сознания и заставила Калеба буквально дёрнуться. Он резко отдёрнул руку от лица Бена, словно обжёгся. Пальцы сжались в кулак. Нет. Каким бы хладнокровным манипулятором Калеб ни стремился быть, как бы цинично ни просчитывал шаги, он ни за что на свете не стал бы играть искренними чувствами. Особенно чувствами Бена. Особенно такими — оголёнными, романтическими, рвущимися наружу вместе со слезами. Это было ниже его личного кодекса. Использовать чужие амбиции или страхи — да. Но топтаться по чужому сердцу, притворяясь влюблённым — нет. В разуме Вайса, как заезженная пластинка, зазвучали тяжёлые, впечатанные с раннего детства фразы Алистера. Отец повторял их каждый раз, когда Калеб проявлял хоть каплю мальчишеской слабости: «Любовь, привязанность, жалость, сострадание — всё это слабости, Калеб. Это бреши в твоей броне. Настоящая война ведётся с холодной головой. Тот, кто привязывается — проигрывает до начала боя. Эмоции делают тебя уязвимым». Калеб должен был быть именно таким. Холодным, прагматичным стратегом, которому абсолютно наплевать на чужие слёзы. Его должно было воротить от этой пьяной, удушающей драмы, направленной на него. Он должен был испытывать брезгливость, раздражение, злость от того, что его границы нарушили. Но Калеб стоял над спящим Беном и чувствовал лишь одно — он зашёл в абсолютный, глухой тупик. Он понятия не имел, что делать дальше. Система выдавала ошибку. И вдруг среди этого мысленного хаоса вспыхнула одна короткая, спасительная мысль: «А вдруг он завтра ничего не вспомнит?» Калеб замер, даже дышать перестал, цепляясь за это предположение как за спасательный круг. Бен никогда раньше не пил крепкий алкоголь. Организм получил огромную дозу токсинов на фоне сильнейшего стресса. Вполне вероятно, что утром его накроет жёсткий провал в памяти. Бен может проснуться с головной болью, смутно помня, как спустился в погреб, но всё, что произошло в этой комнате... весь этот срыв, объятия, слова о невыносимой дистанции — всё это может просто стереться. Эта мысль вдруг стала для Калеба самым желанным, самым трусливым и единственно верным спасением. Если Бенджамин завтра ничего не вспомнит, то можно будет просто притвориться, что этой ночи никогда не было. Не было пьяного Белмонта, ворвавшегося в его спальню. Не было этих судорожных рук, сжимавших его талию, и слёз, до сих пор мокрым пятном ощущавшихся на синей пижаме. Не было этих надрывных жалоб на его непробиваемую отстранённость и умоляющих просьб просто побыть рядом. Для Вайса это был единственный выход. Потому что если Бен проснётся и будет всё помнить... Калеб просто не знал, как себя вести. Что ему говорить? Как смотреть в эти глаза? Какую маску надеть? Это было по-настоящему страшно. Калеб Вайс не привык не знать. Он не привык к тому, что при попытке выстроить дальнейший план действий или просчитать цепочку шагов, у него в голове вместо строгой, чётко структурированной схемы остаётся лишь звенящая, пустая темнота. Это пугало его сильнее, чем самый ледяной, уничтожающий взгляд Алистера в моменты его, Калеба, редких мальчишеских ошибок. Он не понимал, что с ним происходит. Почему он не может поступить так, как поступил бы любой нормальный манипулятор? Почему он не может просто оттолкнуть Бена, жёстко напомнить об их ультиматуме, сказать, что Белмонт нарушил правила, и сжечь эти мосты раз и навсегда? Забрать чертежи, закрыть проект, прекратить общение. Это было бы логично. Это обезопасило бы его. Но Калеб знал, что не сделает этого. Не сможет. И это незнание, эта собственная слабость злила его, раздражала, заводила в тупик, из которого не было видимого выхода. Вайс резко повернулся, бесшумно, как тень, пересёк комнату и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Вернувшись в гостевую спальню, он просто лёг на кровать. Но сомкнуть глаз так и не смог. Мартовский ливень за окном постепенно переходил в утреннюю серую изморось, небо за шторами медленно светлело, наливаясь стальным предрассветным цветом, а Калеб всё так же неподвижно лежал на спине, уставившись в потолок. Он провёл всю ночь в лихорадочных, бесплодных попытках собрать осколки своего идеального контроля. Он перебирал варианты, строил схемы, пытался спрогнозировать утреннее поведение Бена, но внутренний компьютер продолжал выдавать системный сбой. Впервые в жизни Калеб Вайс встретил рассвет, так и не сумев придумать план.