Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Пятничное солнце палило сквозь огромные панорамные окна спортивного зала, превращая паркет в раскалённое золотое полотно. На дворе стоял март, но в душном помещении это едва ощущалось — воздух был плотным, пропитанным запахом резины и полироля. Последним уроком в расписании значилась физкультура, но для большей части класса она закончилась, едва успев начаться. Тренер Миллер, мрачный и взвинченный, зычным голосом объявил, что устраивает жёсткую внеплановую тренировку для баскетбольной сборной, а остальных великодушно отпускает по домам. Зал тут же взорвался восторженным гулом, и через пару минут обычные ученики с радостным топотом скрылись в дверях. В опустевшем, гулком зале остались только единицы — парни из средней баскетбольной группы, где играли подростки их возраста, включая Мэтта, который уже лениво крутил на пальце тяжёлый мяч. И, разумеется, Калеб Вайс. Калеб не входил в активную пятёрку, но в команде его статус был непререкаем. Он был «мозгами» сборной — её тактическим ядром и главным аналитиком. Пока парни в ярко-зелёных манишках строились в шеренгу, Вайс спокойно подошёл к судейской скамье, открыл свой плотный планшет с зажимами и вытащил исписанные мелким, убористым почерком листы. Прошедшие две недели для их средней группы были похожи на затяжной кошмар. Товарищеский выездной матч против элитной школы «Крествуд» закончился сокрушительным щелчком по носу. Парни с треском проиграли фаворитам с разницей в два счёта. С тех пор тренер Миллер не знал жалости. На каждой тренировке он буквально мутузил и гонял ребят до седьмого пота, пытаясь выжечь из них юношескую спесь. — Так, оболтусы, рот на замок! — рявкнул Миллер, упирая руки в бока. Его шея покраснела от напряжения. — Хватит ковырять паркет глазами. Вы думали, что умеете играть? «Крествуд» показал, что вы умеете только ползать. Вайс, начинай. Выворачивай их косяки наизнанку. Калеб сделал шаг вперёд. На фоне взмыленных, шумно дышащих сверстников он в своей чистой школьной форме выглядел как хирург перед операцией — холодный, отстранённый, безупречный. Он поднял свой лист и поочерёдно, безжалостно, но абсолютно сухо начал зачитывать стенограмму того рокового матча средней группы. — Тайм-код 14:22, — ровный, монотонный голос Калеба разнёсся под высокими сводами зала. — Первая тактическая ошибка. Мэтт, при переходе из зоны защиты в атаку ты проигнорировал открытый левый фланг и пошёл на таран через центр. Твой дриблинг был слишком высоким, предсказуемым. Защитник «Крествуда» заблокировал тебя в три шага. Потеря мяча, контратака, гол в наше кольцо. Мэтт, тяжело вздохнув, опустил голову и запустил пятерню в растрёпанные волосы, понимая, что крыть тут абсолютно нечем. Против статистики Вайса не шёл никто. — Именно! — подхватил тренер Миллер, яростно вскидывая свисток. — Ты какого чёрта центр штурмовал, Мэтт? Тебе Вайс перед игрой на доске что рисовал? Куда глаза дел? Пятьдесят отжиманий прямо сейчас, пошёл! Пока Мэтт со стоном падал на паркет, Калеб, даже не моргнув, перевернул страницу. — Далее. Тайм-код 22:05. При построении зоны «два-три» вы полностью упустили тыл. Подбор под щитом остался за соперником, потому что никто не поставил спину. Защита рассыпалась. Миллер снова подхватывал наставления, взрываясь криком, объясняя, как именно нужно было группироваться, перекрывать траектории и держать баланс. Калеб методично, пункт за пунктом, разбирал каждый сантиметр их позора. Он зачитывал сухие цифры, графики движения и тайминги, а тренер переводил это на понятный парням язык дисциплины и пота. Это был их идеальный рабочий тандем: холодный ум Вайса и бешеная энергетика Миллера. Затем началась сама практика. Жестокая, выматывающая, безжалостная. Тренер заставил команду до автоматизма, до кровавых мозолей отрабатывать те самые выходы из прессинга, которые они завалили в игре с «Крествудом». Калеб стоял у кромки поля с секундомером в руках. Его взгляд цепко фиксировал малейшие задержки. Парни носились по залу, кроссовки оглушительно скрежетали по лакированному дереву, мяч с глухим, тяжёлым стуком бился о щит. Мэтт выкладывался на полную, его футболка за пятнадцать минут взмокла насквозь, но он упрямо раз за разом закручивал финты, пытаясь исправить ошибки. К концу двухчасового марафона вся команда буквально валилась с ног, тяжело дыша и жадно глотая воду из пластиковых бутылок. Наконец, Миллер дал финальный свисток, объявляя конец тренировки и отпуская всех на выходные. Вайс закрыл планшет, чувствуя, как приятная усталость после продуктивной работы наполняет мышцы. Он ещё с утра, сидя на первом уроке, скинул Бену короткое сообщение с точным адресом дома своей матери, рассчитывая спокойно успеть к назначенным пяти часам. Но Миллер так увлёкся экзекуцией, что тренировка растянулась далеко за пределы разумного. Калеб бросил быстрый взгляд на настенные часы спортзала и внутренне чертыхнулся. Стрелки неумолимо приближались к пяти. Вайс очевидно и безнадёжно опаздывал на ужин к матери. Внутренний хронометр Калеба, который никогда не давал сбоев, сейчас буквально кричал об ошибке. Осознание того, что Бен, скорее всего, уже подъезжает к дому Беатрис, а самого Калеба там ещё нет, отозвалось глухим уколом тревоги в груди. Что, если они останутся наедине? Что, если мама начнёт задавать Бену лишние вопросы? Вайс стремительно закрыл планшет, закинул сумку на плечо и направился к тяжёлым дверям, ведущим в вестибюль. — Эй, Кел, притормози! Сзади послышался быстрый топот кроссовок. Калеб обернулся. Его догнал Мэтт, который на ходу вытирал шею белым махровым полотенцем и параллельно успевал что-то весело крикнуть парням, оставшимся у колец. — Ну ты сегодня и выдал, конечно, — Мэтт широко улыбнулся, шутливо пихнув Калеба локтем в бок. — Разложил меня по полочкам, как старый шкаф. Ладно, так и быть. Сегодня я официально и милостиво отпускаю тебя в свободное плавание. Никаких посиделок в пиццерии. Мне нужно срочно лететь домой — кузен мелкий подхватил какую-то заразу, весь горит, родители на работе, так что я сегодня за няньку. Калеб остановился у поворота к коридору. Времени на разговоры не было вообще, но на его лице всё же скользнула едва заметная, ироничная полуулыбка, скрывающая нарастающую спешку. Он оценил эту внезапную «щедрость» друга, учитывая, что у самого Вайса на этот вечер были совершенно другие, скрытые от посторонних глаз планы. — Премного благодарен за твоё высокое доверие и щедрость, Мэтт, — с лёгким, привычным сарказмом отозвался Калеб, поправляя лямку сумки. — Твоё разрешение для меня на вес золота. Передавай кузену пожелания выздоровления. — Обязательно, мистер Робот! — Мэтт весело хохотнул, крутанулся на пятках и махнул рукой на прощание. — Всё, я в душ. На связи в выходные! Они разошлись. Мэтт, громко обсуждая с ребятами какой-то удачный бросок, ввалился в шумную, парную раздевалку, откуда уже доносились звуки открывающихся шкафчиков. А Калеб повернулся и быстрым, почти переходящим на бег шагом пошёл по длинному школьному коридору к выходу на улицу. За стеклянными дверями мартовский вечер уже дышал прохладой, а стрелки часов продолжали безжалостный отсчёт. Вайсу нужно было как можно скорее сесть в машину и на максимальной скорости рвануть к дому матери, молясь, чтобы его тщательно выстроенная стена дистанции с Беном не дала трещину в его отсутствие.

_______________________

Калеб припарковал машину у обочины, едва не задев бордюр, заглушил мотор и буквально выскочил из салона. Времени проверять часы не было — он и так знал, что стрелки давно перешагнули за отметку в пять вечера. Быстрым, размашистым шагом он пересёк небольшой ухоженный газон перед домом, поднялся на нужный этаж и, даже не постучав, толкнул входную дверь. Внутри него всё ещё звенел суматошный, резкий ритм школьного спортзала: свистки тренера Миллера, скрип кроссовок по паркету, сухие цифры тактического разбора. Вайс влетел в прихожую, готовый к худшему — к напряжённой тишине, к неловким расспросам, к тому, что Беатрис уже успела заглянуть Бену в душу в его отсутствие. Он замер, тяжело дыша и судорожно сбрасывая с плеча лямку спортивной сумки. Но дом Беатрис встретил его совершенно иной, непривычной атмосферой. Это жильё было гораздо проще, скромнее и теснее, чем монументальный, холодный дом Алистера, где Калеб привык просчитывать каждый свой шаг. Здесь не было бесконечных пустых коридоров, полированного гранита и гнетущей, стерильной тишины. Зато здесь было до странного уютно. Из глубины дома доносился мягкий, тёплый свет, а воздух был пропитан удивительной смесью запахов. Насыщенный, свежий аромат масляных красок и льняного масла из небольшой мастерской Беатрис смешивался с удушливо-вкусными, домашними нотками запечённого мяса с травами и свежей выпечки, которую она с любовью приготовила к приходу дорогих гостей. Этот запах уличной еды из парка накануне теперь казался лишь блёклой прелюдией к настоящему домашнему ужину. Калеб сделал короткий шаг вперёд по мягкому ковру, пытаясь унять колотящееся в груди сердце. Из гостиной, совмещённой с небольшой кухней, донёсся тихий, приглушённый смех Беатрис и ровный, чуть бархатистый голос Бенджамина. Они уже были там. Вместе. Наедине. Вайс медленно прошёл по короткому коридору и остановился в дверном проёме, цепко фиксируя открывшуюся картину. Бен сидел на невысоком уютном диване, обхватив ладонями большую кружку с чаем. На нём был простой свободный джемпер, а на бледных щеках впервые за эти дни проступил едва заметный, здоровый румянец. Он увлечённо слушал Беатрис, которая стояла у кухонного острова в простом домашнем фартуке, помешивая что-то в сотейнике и оживлённо жестикулируя. Между ними не было натянутости. Не было той ледяной, непреодолимой стены, которую Калеб и Бен возвели между собой. Здесь, в этом тесном, наполненном теплом пространстве, всё выглядело пугающе... нормально. Стоило половице под ногой Калеба тихонько скрипнуть, как оба мгновенно повернули головы на звук. — О, Калеб! — Беатрис просияла, откладывая деревянную лопатку в сторону. В её глазах не было ни капли упрёка за опоздание — только чистая, искренняя радость. — А мы тебя уже заждались. Бен тоже посмотрел на него. Его улыбка была мягкой, открытой, безупречно отыгранной — той самой, за которой он теперь прятал свой персональный ад. Но на долю секунды в глубине его зрачков промелькнуло облегчение. Настоящее, живое облегчение от того, что Калеб наконец-то здесь. — Привет, Кел, — негромко сказал Бен, слегка приподнимая свою кружку в приветственном жесте. — Твоя мама как раз рассказывала, каким ты был «послушным» ребёнком в детстве. Я начинаю думать, что твоя страсть к графикам и таблицам — это врождённое. Калеб перевёл взгляд с матери на Бена. Напряжение, сжавшее его внутренности в тугой узел ещё в спортзале, начало медленно, неохотно отпускать. Мама сдержала обещание. Ни слова о делах Алистера, ни слова о грязных тайнах верфи. Она просто поила Бенджамина чаем и создавала для него иллюзию того, что у Калеба есть любящая, тёплая семья. Вайс прошёл вглубь комнаты, чувствуя, как этот плотный запах домашней еды и масляной краски окутывает его, словно защитный кокон, заставляя забыть о мартовской прохладе за окном. — Извините за опоздание, — ровно произнёс Калеб, останавливаясь чуть поодаль от дивана и привычно закладывая руки в карманы брюк, удерживая свою внутреннюю дистанцию. — Тренер Миллер опять устроил нам баскетбольный лагерь строгого режима и потерял счёт времени после разбора матча с «Крествудом». Мам, тебе помочь на кухне?

_______________________

Небольшой обеденный стол, накрытый простой светлой скатертью, едва вмещал троих. В тесноватой, но удивительно тёплой кухне квартиры Беатрис звенели фарфоровые тарелки, пахло запечённым мясом и пряными травами. Внешне всё выглядело как идеальная картина уютного семейного вечера. Беатрис то и дело подкладывала Бену лучшие кусочки, увлечённо рассказывала смешные истории из раннего детства Калеба, искренне, звонко смеялась и выглядела совершенно беззаботной. Калеб привычно хмурился, тихо ворчал на мать за то, что она выдаёт его детские секреты, за которые ему до сих пор было немного стыдно, и сосредоточенно ел. Бен вежливо улыбался, вовремя подхватывал разговор, достойно отвечал на вопросы о себе и выглядел по-настоящему расслабленным. Но эта идиллия была лишь тончайшим льдом над бурлящим океаном лжи. У каждого за этим столом внутри были заперты свои глухие, страшные тайны, и каждый вёл свою невидимую войну. Внутри Беатрис разворачивалось целое море из тяжёлых, рвущих душу противоречий. Смеясь над тем, как маленький Калеб когда-то перепутал чернила с соком, она смотрела на своего повзрослевшего сына, и её сердце сжималось от нестерпимой материнской боли. Ей до судорог, до крика хотелось остановить эти часы. Запереть дверь этой квартиры, оставить Калеба здесь, соткать вокруг него кокон из этой безопасности и никогда больше не отпускать обратно — в тот холодный дом, к Алистеру. Ей хотелось протянуть руку, коснуться его жёсткого плеча и насильно сбросить с него эту неподъёмную, грязную ношу отцовских махинаций, в которые его втянули. Позволить ему быть просто парнем. Просто подростком, который может позволить себе делать глупости, а не расчётливым автоматом. Беатрис то и дело задерживала на сыне долгий, умоляющий взгляд, лихорадочно думая: «Как мне продлить это время? Как достучаться до тебя сквозь эти ледяные стены? Что мне сделать, чтобы ты снова мне поверил и подпустил ближе?» Бен сидел чуть наискосок от Калеба, и для него этот ужин был медленной, изощрённой пыткой. Он держал спину ровно, мягко улыбался Беатрис, выказывая ей абсолютное уважение, но глубоко внутри него горел живой огонь. Каждое движение Калеба, каждый его сухой полувзгляд отзывались в груди Бена тупой, удушливой болью. Ему приходилось ежесекундно совершать над собой колоссальное насилие, играя роль человека, который «ничего не помнит». Притворяться, что не было той страшной ночи. Что не было его пьяного, позорного срыва, его отчаянного признания в чувствах, которые Калеб так безжалостно, холодно проигнорировал, посчитав бредом. Бенджамину было невыносимо больно осознавать, что Калеб просто решил стереть этот момент, воздвигнув между ними новую, непреодолимую стену дистанции. Но это был его единственный шанс остаться рядом. Растоптать себя, закопать свою любовь так глубоко, чтобы она никогда не увидела свет. Бен периодически задерживал взгляд на Калебе, и в его глазах стояла такая глухая, чёрная тоска, граничащая с безумием: Калеб сидел так близко, на расстоянии вытянутой руки, но между ними была ментальная пропасть в тысячи миль. А Калеб... Калеб сидел на своём стуле, словно натянутая струна. Внешне он оставался строгим, невозмутимым и закрытым. Он заставил себя расслабиться лишь на долю процента — ровно настолько, чтобы насладиться давно забытым, потрясающим вкусом маминой еды, по которому, как оказалось, его организм истосковался за месяцы полуфабрикатов и стерильных ужинов с отцом. Но его разум, натренированный Алистером никогда не терять бдительность там, где есть хотя бы мизерный намёк на угрозу, работал на полную мощность. Внутри Вайса царил арктический холод контроля. Он не спускал глаз с матери. Каждую секунду он ждал подвоха. Ему казалось, что прямо сейчас Беатрис не выдержит, разрушит этот уютный фальшивый круг и выпалит Бену что-то такое, от чего весь их карточный домик взлетит на воздух. Калеб до дрожи боялся, что какая-то из его тщательно выстроенных стен пойдёт трещинами. Что Бен прямо сейчас узнает от его матери то, что ему знать пока слишком рано: что Калеб — плохой человек. Что он беспринципно использует Бена и его слепую дружбу в своих и отцовских корыстных целях. Что та самая верфь дедушки, над проектом которой Бен сейчас работает с таким горящим, чистым воодушевлением, на самом деле никогда не станет их общим делом. Что в один прекрасный день, когда Алистер посчитает нужным, Вайсы просто заберут этот участок земли себе, растоптав Белмонтов. Калеб физически кожей чувствовал эти периодические, тяжёлые взгляды Бена в свою сторону, замечал его неловкие, рваные вздохи. Между ними действительно что-то изменилось после той ночи, воздух стал густым, наэлектризованным. Но Калеб всё ещё свято верил, что Бен просто сгорает от стыда за своё похмельное поведение и провалы в памяти. Поэтому Вайс лишь сильнее сжимал пальцы на вилке, выдерживая идеальный, ровный тон, отпуская короткие замечания и изо всех сил стараясь вести себя максимально естественно, нормально. Как обычный, ни в чём не виноватый друг. Над столом звенел тихий смех Беатрис, Бен вежливо кивал, а Калеб спокойно пил воду, но под этой мирной беседой три локомотива на огромной скорости неслись навстречу неизбежной катастрофе, и каждый из них молился лишь о том, чтобы удар произошёл не сегодня.

_______________________

Когда с ужином было покончено, Беатрис аккуратно отставила пустую чашку и, мягко улыбнувшись, посмотрела на Бена. — Ну что, раз уж мы сегодня знакомимся поближе, я просто обязана показать тебе то, ради чего здесь всё завалено холстами. Пойдём в мою скромную обитель? Бенджамин тут же поднялся, стараясь, чтобы его движения выглядели лёгкими и естественными, хотя внутри всё ещё пульсировало тяжёлое напряжение от близости Калеба. — С огромным удовольствием, миссис Вайс. Мне действительно очень интересно. Они прошли вглубь квартиры, туда, где за раздвижной дверью скрывалась комната, переоборудованная под мастерскую. Калеб неторопливо двинулся следом. Он не хотел идти, его прагматичный разум твердил, что экскурсия по миру искусства — пустая трата времени, но оставить Бена наедине с матерью даже на десять минут казалось ему неоправданным риском. Мастерская Беатрис была сердцем этой квартиры. Здесь пахло ещё острее — терпким льняным маслом, растворителями и сухой пастелью. По стенам стояли подрамники, на полу теснились баночки с кистями, а у большого окна, выходящего на вечерний город, возвышался массивный мольберт, накрытый плотной тканью. Беатрис увлечённо начала водить Бена от одной работы к другой. Она показывала те картины, что уже давно были готовы, покрыты лаком и словно замерли в ожидании своего выхода в свет — в основном это были глубокие, туманные пейзажи и экспрессивные портреты с размытыми контурами. Затем она перевела его к углу, где сушились холсты, которые были ещё только в процессе создания. Бен разглядывал полотна с искренним, благоговейным вниманием. Он слегка наклонял голову, вглядываясь в текстуру мазков, и на его лице отражался неподдельный интерес. — Это потрясающе, — тихо, словно боясь нарушить тишину мастерской, произнёс Бен, переводя взгляд с одного холста на Беатрис. — У вас невероятное чувство света. Миссис Вайс, а где и когда планируется ваша следующая выставка? У вас ведь наверняка есть даты? Можно мне прийти? Беатрис буквально расцвела от его слов. Её глаза залучились такой тёплой, материнской признательностью, что Калеб, стоявший у дверного косяка со скрещенными на груди руками, внутренне поморщился от этой приторной, по его мнению, сцены. — О, Бен, конечно же можно! Я буду просто счастлива видеть тебя, — воодушевлённо ответила она, всплеснув руками. — Планируется небольшая экспозиция в городской галерее в конце следующего месяца. Я обязательно передам тебе пригласительный. — Она плавно обернулась и посмотрела на сына, её голос стал чуть тише, скрадывая робкую надежду. — И тебя, Калеб, я тоже очень жду. Придёшь? Калеб перевёл холодный, пустой взгляд с картины на мать. Он не разделял её увлечений. Тратить драгоценное время на разглядывание цветных пятен на холстах, выискивая там скрытый смысл, казалось ему верхом нерациональности. Алистер всегда учил его, что искусство — это лишь инструмент престижа или способ отмывания денег, но никак не то, на что стоит тратить вечер субботы. Однако, видя, как Беатрис ждёт его ответа, и чувствуя на себе внимательный взгляд Бена, Калеб лишь сухо и коротко бросил: — Посмотрим, мам. У меня сейчас высокая нагрузка перед экзаменами и проектом. Если будет окно в графике. Беатрис едва заметно поникла, но быстро справилась с собой, мягко улыбнувшись. Для неё даже такое «посмотрим» от замкнутого сына уже было маленьким шагом вперёд. Бен, заметив эту мимолётную заминку, вдруг тепло улыбнулся и повернулся к Калебу. В его глазах на мгновение вспыхнула искорка живого воспоминания, пробившись сквозь пелену затаённой тоски. — А ведь Калеб лукавит, миссис Вайс, — с лёгкой, доброй иронией проговорил Белмонт. — Он только делает вид, что совершенно далёк от этого. Помнишь, Кел, ту благотворительную ярмарку, когда я приезжал к тебе в школу? Там ещё организовали «уголок искусства», выставили работы учеников. Калеб чуть приподнял бровь, мысленно возвращаясь в тот день. Он помнил ярмарку, но не понимал, к чему Бен клонит. — Так вот, — продолжил Бен, оборачиваясь к Беатрис, — мы проходили мимо одного холста, и Калеб, едва взглянув на него, с такой пугающей точностью разложил стиль: упомянул технику пуантилизма, правильное наложение теней и сказал, что автор явно подражает постимпрессионистам. Я тогда знатно удивился, подумал, что он втихаря изучает теорию живописи. А Калеб мне тогда ответил, что искусством не увлекается. Просто его мама рисует, и он, годами наблюдая за ней дома, неизбежно что-то запомнил против своей воли. Впиталось, так сказать. Беатрис замерла. Она посмотрела на Калеба, и в её глазах заблестели самые настоящие, горячие слёзы. Для неё это простое воспоминание Бенджамина стало оглушительным откровением. Все те годы, что они жили под одной крышей, ей казалось, что Калеб полностью закрыт от неё, что он целиком принадлежит Алистеру и его холодному миру цифр. Она думала, что её картины для сына — лишь раздражающий шум. А он... он смотрел. Он запоминал. Её мир, пусть и неохотно, но оставил след в его памяти. Калеб почувствовал, как к щекам приливает едва ощутимый жар. Ему стало до чёртиков неловко от того, что Бен вытащил эту деталь на свет, да ещё и перед матерью, обнажив ту часть его мыслей, которую Вайс предпочитал держать под замком. Калеб кашлянул, поправляя часы на запястье, и постарался вернуть голосу максимальную строгость, чтобы сбить этот излишне сентиментальный тон. — Это была базовая насмотренность, Бен, ничего более. Когда у тебя в доме годами пахнет краской, волей-неволей начнёшь отличать акварель от масла. В этом нет никакой заслуги. — И всё же, ты запомнил, — тихо, с невыразимой нежностью произнесла Беатрис, делая шаг к сыну. Ей так хотелось обнять его сейчас, но строгая, прямая осанка Калеба чётко давала понять: не надо. Граница на замке. Бен смотрел на Калеба, и внутри его влюблённого, израненного сердца снова провернулся ржавый нож. Калеб стоял так близко, в полумраке мастерской его глаза казались глубокими, почти тёмными. Бен видел эту его защитную суровость, эту попытку казаться равнодушным роботом, и тоска внутри Белмонта завыла с новой силой. Он ведь знал, какой Калеб на самом деле. Знал, что за этим ледяным фасадом скрывается человек, способный сопереживать, способный замечать мелочи, способный согреть, когда ты летишь в пропасть... Но теперь этот человек закрылся от него на все замки, свято веря, что спасает их дружбу от «пьяного бреда». В мастерской повисла густая, звенящая тишина. Каждый из них троих смотрел на холсты, но видел в них свои собственные, глубоко запрятанные шрамы.