Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Беатрис осторожно, словно боясь, что он рассыплется от любого резкого движения, потянула Калеба за руку, увлекая из прихожей в глубь квартиры. Он подчинился механически. Ноги едва держали его, и каждый шаг давался с трудом, будто он шёл по дну реки против течения. В гостиной Беатрис усадила его на мягкий диван. Калеб тут же сжался, уткнув локти в колени и спрятав лицо в ладонях. Его плечи мелко подрагивали — не то от пробирающего до костей холода, не то от глухого, сдерживаемого из последних сил надрыва. Беатрис на пару минут выбежала из комнаты и вернулась с большим, пушистым шерстяным пледом и большой кружкой горячего травяного чая, от которого поднимался густой пар. Она накинула плед ему на спину, укутывая, как маленького ребёнка, и присела рядом на ковёр, прямо у его уставших ног. — На, выпей. Сделай хотя бы глоток, Калеб. Тебе нужно согреться, — тихо, умоляюще произнесла она, протягивая кружку. Калеб медленно отнял ладони от лица. В полумраке комнаты его глаза казались огромными, тёмными впадинами на мертвенно-бледном лице. Он взял кружку обеими руками, едва не пролив чай из-за сильной дрожи в пальцах, и сделал один крошечный, болезненный глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но тепла внутри не прибавилось. Там всё ещё было ледяное пепелище. — Это Алистер, да? — Беатрис заглянула ему в глаза, и в её голосе послышалась застарелая, горькая злость, смешанная с глубокой жалостью. — Что этот чудовищный человек сделал с тобой на этот раз? Какую черту он заставил тебя переступить? Калеб долго молчал, глядя на колышущуюся тёмную поверхность чая. Ему казалось, что его голос умер где-то там, на ночной улице. Но в тишине квартиры его хриплый, надломленный шёпот прозвучал почти оглушительно: — Он ни при чём. В этот раз... я сам. Беатрис удивлённо приподняла брови, не перебивая, чувствуя, как тяжело ему даётся каждое слово. — Он выгнал меня, — Калеб сглотнул вязкий ком в горле, и его пальцы сильнее сжали керамику кружки. — Точнее, я сам ушёл. Потому что впервые в жизни отказался закрывать партию. Я... я разрушил его идеальный план. Сжёг контракт с шестью нулями. Сорвал сделку, которую он готовил месяцами. Он на секунду зажмурился, и перед глазами снова пронёсся сегодняшний день: капот машины, колючий ветер и беззащитная, счастливая улыбка Бена. Калеб резко открыл глаза, и в их глубине мелькнул глухой, лихорадочный испуг перед самим собой. — Мам, я не смог. Там люди... Бен и его старик. Они впустили меня в свой дом, они смотрели на меня как на спасителя... А я должен отнять у них всё... Бен.. этот придурок Бен пытался защитить меня от моей же усталости... Я понял, что если сделаю ему больно, если уничтожу его жизнь, то я сам... я просто не смогу дальше дышать. Я пришёл к отцу, просил оставить этот участок, обещал отработать эти чёртовы деньги на других объектах. Сыграть любую другую роль... Но отец не стал слушать. Сказал, что я размяк. И выставил вон. Калеб замолчал, тяжело и прерывисто дыша. Это было всё, на что его хватило. Никаких красивых метафор, никакого анализа чувств — только голые, страшные факты его личного поражения. Его маска, которую он ковал годами под надзором Алистера, лежала у его ног разбитой вдребезги, но под ней оказалась не лёгкость, а кровоточащая, непонятная ему самому пустота. Он чувствовал себя нищим, потерявшим всё, разорванным на куски собственным подсознанием, природа которого до сих пор пугала его до дрожи. Беатрис слушала его, и по её щекам медленно катились слёзы. Но это были не слёзы скорби. Это были слёзы облегчения. Она протянула руку и аккуратно, нежно коснулась его мокрой от дождя щеки, заставляя сына посмотреть на неё. — Господи, Калеб... — её голос дрожал от нахлынувших чувств. — Ты не сломался. Ты наконец-то проснулся. Калеб непонимающе нахмурился, вглядываясь в её лицо. — Алистер годами пытался вырастить из тебя бездушную машину, — тихо, но уверенно продолжила Беатрис, поглаживая его по волосам, убирая намокшие пряди со лба. — Он выжигал из тебя всё живое, заставлял верить, что жалость и привязанность — это дефект. Но он проиграл. Этот мальчик, Бен... он спас тебя, Калеб. Он смог достучаться до тебя сквозь всю ту ледяную броню, которую в тебя вколачивал отец. То, что ты чувствуешь сейчас — это не слабость. Это твоя возвращающаяся душа. Тебе больно, потому что ты человек, а не чудовище. И я так горжусь тобой. Слышишь? Так горжусь, что ты нашёл в себе силы сказать ему «нет». Калеб слушал её, но внутри него не отозвалось ни капли того облегчения, о котором говорила мать. Слова Беатрис разбивались о глухую, бетонную стену, которую Алистер строил в его голове годами. «Это не слабость», — сказала она. Но всё существо Калеба, каждая клетка его обученного прагматизма кричала об обратном. Это была слабость. Самая настоящая, позорная, дерибасовая слабость, из-за которой он только что потерял дом, будущее, статус и подставил под удар собственную безопасность. Он поддался эмоциям, как последнее ничтожество, совершил абсолютно нелогичный, иррациональный поступок ради человека, которого должен был использовать. Алистер учил его, что такие чувства — это ментальный рак, убивающий разум. И Калеб до сих пор был в этом глубоко, железобетонно убеждён. Он не поверил матери ни на секунду. Её слова казались ему наивной, далёкой от реальности иллюзией, которой пытаются утешить проигравших. Но спорить у него не было сил. Защищать теории отца сейчас, сидя на мамином диване в мокрой одежде, было бы глупо и слишком тяжело. Он просто промолчал, пряча взгляд под намокшей чёлкой и принимая её заботу как неизбежное. — Тебе больше нельзя туда возвращаться, — Беатрис мягко, но непреклонно забрала у него остывающую кружку и поставила её на столик, а затем крепко, надёжно сжала его ледяные ладони в своих. — И не нужно. Этот кошмар окончен. Она поднялась, поправила сползающий с его плеч плед и посмотрела на него с такой безграничной, тёплой материнской заботой, которой Калеб не видел уже очень много лет. — Ты останешься у меня, Калеб. Столько, сколько потребуется. Этот дом — твой дом. Здесь тебя никто не заставит притворяться, никто не потребует от тебя расчётов и планов. Сейчас ты пойдёшь в душ, согреешься, а я постелю тебе в бывшей гостевой. Завтра мы решим, что делать дальше. А сейчас — просто выдохни. Ты дома. Ты в безопасности. Калеб посмотрел на мать, и из его глаз, впервые за много лет, медленно покатилась одна-единственная, горячая слеза, оставляя чистую дорожку на бледной, испачканной пеплом душевной боли щеке. Калеб медленно, механически кивнул, соглашаясь. Силы окончательно покинули его. Он поднялся с дивана, кутаясь в плед, и побрёл вглубь коридора, чувствуя себя чужаком в этом тёплом, пахнущем краской мире. Его безумный бег наперегонки с неизбежным финал-матчем остановился, но впереди была полная, пугающая неизвестность и долгий, мучительный путь осознания того, кем он стал.

_______________________

Воскресенье началось с дезориентации. Калеб проснулся от резкого, судорожного вздоха, словно его вытолкнуло из глубокого, бездонного омута. Он подскочил на кровати, сердце бешено колотилось в груди, а пальцы судорожно вцепились в незнакомый пододеяльник. В комнате было слишком светло — солнце уже вовсю пробивалось сквозь лёгкие шторы, заливая незнакомую обстановку мягким золотистым светом. Внутренние часы Вайсов, никогда не дававшие сбоев, сейчас показывали половину одиннадцатого. Для Калеба, привыкшего вставать строго в семь, это было сродни катастрофе. Тело налилось свинцовой, неподъёмной тяжестью, а голова гудела, словно забитая плотной ватой. Медленно, преодолевая сопротивление собственного организма, он поднялся, пригладил торчащие в разные стороны тёмные волосы и вышел в коридор. Вместо стерильной пустоты отцовского дома его встретил живой, дразнящий аромат — Беатрис на кухне жарила тосты и варила настоящий кофе. Слышалось тихое звяканье посуды и мягкие шаги. Когда Калеб переступил порог кухни, Беатрис обернулась. Увидев сына — растрёпанного, заспанного, в помятой домашней одежде, без привычной ледяной безупречности — она не смогла сдержать мягкой, искренней улыбки. В её взгляде не было торжества или жалости, только бесконечное тепло. — Доброе утро, соня, — негромко сказала она, кивнув на свободный стул. — Садись, как раз всё почти готово. Калеб молча прошёл и сел на предложенное место, сложив руки на коленях под столом. Ему было не по себе. С каждой минутой, по мере того как утренний туман рассеивался, его накрывало липкое, удушливое чувство неловкости. Вчерашнее шоу в прихожей казалось сейчас кошмарным сном. Он — Калеб Вайс, аналитик, прагматик, без пяти минут лучший ученик школы — пришёл ночью, промокший и сломанный, фактически жаловаться маме на то, что подвёл отца и понёс за это наказание. Это было унизительно. По канонам Алистера это было абсолютным, финальным поражением. Через пару минут Беатрис поставила перед ним тарелку с яичницей, хрустящими тостами и кружку свежего кофе. Сама села напротив, подперев щёку ладонью. — Приятного аппетита, — мягко пожелала она. — Спасибо, — глухо отозвался Калеб. Он взял вилку и принялся механически, аккуратно резать еду, стараясь не смотреть матери в глаза. Вайс ждал вопросов. Ждал, что сейчас начнётся разбор полётов, расспросы о юридических тонкостях, о том, насколько далеко они зашли и что он собирается делать дальше. Он подсознательно сгруппировался, готовый защищаться. Но Беатрис, тонко чувствовавшая состояние сына, рубить с плеча не стала. Заметив, как ему неловко и как тяжело он держит эту вынужденную дистанцию, она лишь спокойно отпила из своей чашки и завела разговор о самых обыденных вещах. — Знаешь, у меня на балконе в этом году на удивление рано зацвела герань, — легко, словно между прочим, заговорила она. — Обычно приходится ждать до конца мая, а тут... Видимо, апрельское солнце её подтолкнуло. И на рынке у площади наконец-то открыли ту кофейню, помнишь? Там всегда был самый лучший черничный пирог в округе. Надо будет как-нибудь заглянуть туда на неделе. Она говорила спокойно, неторопливо, рассказывая о каких-то мелких выставках, о качестве новых масляных красок, которые ей привезли. Беатрис искусно создавала иллюзию того, что всё абсолютно нормально. Будто это их очередное, привычное утро, одно из многих, и за стенами этой квартиры нет никакого Алистера, никаких сожжённых мостов и летящей в пропасть жизни. И Калеб, сам того не замечая, начал немного расслаблять напряжённые плечи. Эта обыденность, в которой от него ничего не требовали, действовала как слабое обезболивающее. В этот момент телефон Калеба, лежащий на краю стола, коротко вибрационной волной прошёлся по дереву. Экран вспыхнул. Калеб скользнул взглядом по дисплею. Бен. Бен: «Кел, привет! Слушай, погода сегодня просто космос, солнце шпарит. Может, выберемся куда-нибудь снова? Отец уехал к приятелю на пристань, я абсолютно свободен. Обещаю, никаких хот-догов с заправки, найдём нормальное место. Ты как?» Прочитав сообщение, Калеб замер с вилкой в руке. В груди снова знакомо ёкнуло — это странное, пугающее притяжение, которое он так и не смог классифицировать, но которому больше не мог сопротивляться. Он неосознанно, совершенно автоматически поднял взгляд на маму, словно пойманный на чём-то секретном. Беатрис, заметив этот минутный ступор и то, как изменилось лицо сына при взгляде на экран, лишь понимающе и очень мягко улыбнулась. — Бен? — негромко спросила она. Калеб едва заметно, почти призрачно кивнул, опуская глаза обратно к телефону. Беатрис откинулась на спинку стула, её взгляд стал глубоким и одобряющим: — Иди с ним, Калеб. Погуляйте, развейтесь. Тебе нужно побыть на воздухе, и... подальше от всех этих мыслей. А потом... — она на секунду запнулась, подбирая слова, и добавила с особенным теплом: — Если захочешь, можешь пригласить его сюда. Поужинаем вместе. Я приготовлю что-нибудь вкусное. Калеб посмотрел на мать, и её слова — простые, принимающие, без тени осуждения — заставили его пальцы на телефоне сжаться чуть крепче. Ему всё ещё было страшно, впереди по-прежнему зияла пугающая неизвестность, но сейчас, глядя на улыбающуюся Беатрис, он впервые подумал, что, возможно, этот его «дефект» — вовсе не то, что должно его погубить. Он опустил взгляд на экран и начал набирать ответ Бену.

_______________________

Они встретились на небольшой площади у парка. Бенджамин ждал его, прислонившись к крылу своей машины, и стоило Калебу подойти ближе, как в глазах Белмонта промелькнула мимолётная тень беспокойства. Калеб всё ещё выглядел бледным, а в его движениях сквозила непривычная, тяжёлая заторможенность. Но Бен не стал засыпать его вопросами или жалостливо заглядывать в лицо. Вместо этого он широко, открыто улыбнулся и перехватил инициативу с первых же секунд. — Привет, Кел! — Бен легко хлопнул его по плечу. — Сегодня у нас день абсолютной безответственности. План уже составлен, утверждён мной в одностороннем порядке, и обжалованию не подлежит. От тебя требуется только присутствие. Садись. Калеб лишь слабо, уголком губ улыбнулся и послушно сел на пассажирское сиденье. В салоне машины было тепло, пахло неизменным мятным освежителем и деревом. Калеб откинул голову на подголовник, чувствуя, как внутри него начинает медленно отпускать то постоянное, пружинное напряжение, с которым он жил последние недели. Бен продумал этот день до мелочей. Он понимал, что тащить измотанного Калеба в шумные места или заставлять его много ходить — плохая идея. Поэтому первой точкой их маршрута стал старый, наполовину заброшенный пирс на самой окраине залива, о котором знали единицы. Когда они приехали, там не было ни души. Солнце, уже по-весеннему яркое, заливало дощатый настил и искрящуюся воду. Бен вытащил из багажника пару складных походных стульев, термос с чаем и... огромную коробку с пончиками из кондитерской, которую Калеб когда-то вскользь упоминал. — Никаких хот-догов, как и обещал, — торжественно провозгласил Бен, расставляя стулья прямо у самого края пирса, где вода лениво билась о бетонные опоры. — Садись. Будем заниматься самым важным делом в мире — смотреть на воду и молчать. Они устроились на стульях. Калеб обхватил пальцами тёплую пластиковую чашку, которую ему протянул Бен. Свежий, солоноватый морской воздух приятно холодил лицо, а солнце мягко грело кожу. Бенджамин сидел рядом, вытянув длинные ноги, и действительно молчал, давая Калебу возможность просто дышать. Он не лез в душу, не пытался растормошить, но его присутствие ощущалось как прочный, надёжный щит. Калеб замечал на себе его мимолётные, полные скрытой нежности взгляды и впервые ловил себя на мысли, что ему не хочется закрываться. Ему не нужно просчитывать риски. Через пару часов, когда сидеть на одном месте стало прохладно, Бен увёз его в старый автомобильный кинотеатр на пустыре за городом. Дневные сеансы там были редкостью, и на огромном поле стояло всего три машины. Бен загнал свой автомобиль в самый дальний ряд, заглушил мотор и опустил стёкла. На огромном, слегка облупившемся экране крутили какую-то старую, глуповатую, но невероятно уютную комедию восьмидесятых. Звук транслировался прямо через радиоприёмник машины. Бен устроился поудобнее, закинув руку за голову, и то и дело негромко комментировал нелепые костюмы персонажей или абсурдные повороты сюжета. Его голос — спокойный, с хрипотцой — убаюкивал. Калеб ловил себя на том, что впервые за долгое время искренне, тихо смеётся над какой-то глупой сценой на экране. У него не было времени думать об Алистере, о сожжённых мостах, о том, что он остался без дома. Бен заполнил собой всё его пространство, не оставив мрачным мыслям ни единого шанса. Когда фильм закончился, а солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая небо в нежные розово-золотые тона, в машине воцарилась уютная, сонная тишина. Калеб сидел, расслабленно прислонившись к двери, и смотрел на Бена. Бен повернул голову, встретившись с ним взглядом. В его тёмных глазах сейчас было столько тепла, столько этого осознанного, взрослого желания защитить Калеба от всего мира, что у Вайса перехватило дыхание. Бен потянулся вперёд и аккуратно, кончиками пальцев коснулся тыльной стороны ладони Калеба, лежащей на коробке передач. Не сжал, просто оставил руку рядом, давая выбор. — Ну как? — тихо спросил Бен, внимательно вглядываясь в его лицо. — Система перезагрузилась хоть немного? Калеб посмотрел на их руки, затем снова на Бена. Внутри него всё ещё сидел намертво вбитый отцом страх перед этой уязвимостью, но прямо сейчас, в этой старой машине, этот страх казался чем-то далёким и неважным. Он слегка развернул ладонь, позволяя пальцам Бена переплестись со своими. — Да, — негромко, но очень искренне ответил Калеб, чувствуя, как по телу разливается настоящее, живое тепло. — Спасибо, Бен. Мне это было нужно. Бен улыбнулся — облегчённо и как-то особенно мягко, сжав его ладонь чуть крепче. Но уже в следующий миг в голове Вайса словно сработал внутренний предохранитель. Осознание того, что именно он сейчас делает, насколько близко подпускает к себе другого человека, заставило его внутренне подобраться. Это было слишком непривычно, странно и пугающе непонятно для парня, которого учили держать всех на расстоянии вытянутой руки. Калеб слегка откашлялся, возвращая голосу привычную ровность, и мягко, но вполне ощутимо потянул руку назад, неловко высвобождая свои пальцы из тёплого замка Бена. Он тут же спрятал ладонь в карман кофты, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя кончики пальцев до сих пор покалывало от чужого тепла. Бен всё понял. Он не обиделся и не стал настаивать — лишь понимающе улыбнулся, давая Калебу необходимое личное пространство, и спокойно вернул руку на руль. Он знал, что Вайсу нужно время. — Кстати... — Калеб перевёл взгляд на лобовое стекло, борясь с накатившим чувством неловкости. — Мама звала нас на ужин. Сказала, что приготовит что-нибудь вкусное. Поедешь? Глаза Бена удивлённо округлились, а затем в них вспыхнул искренний, радостный огонёк. Напряжение в салоне мгновенно рассеялось. — К твоей маме? Издеваешься? Конечно, поеду, — Бен с энтузиазмом крутанул руль, разворачивая машину. — Я её пирог готов есть в любое время дня и ночи. Погнали, пока всё не остыло. Машина мягко тронулась с места, направляясь в сторону города. Калеб смотрел на убегающую вдаль дорогу, грея руки в карманах. Впереди его ждало колоссальное количество проблем, неизвестность и затяжная война с установками в собственной голове. Но прямо сейчас, уезжая навстречу тёплому маминому ужину вместе с Беном, он впервые чувствовал, что больше не бежит в никуда.